Глава 5, Now Cracks A Noble Heart/Теперь раскололось благородное сердце* (Уэнсдей)

      Мне здесь не место. Где бы я ни была, мне здесь не место.       Густая дымка тумана заполняет огромное открытое пространство, похожее на то, в котором когда-то появилась Гуди. Но это место мне незнакомо. Здесь холодно и стерильно, как в больнице. С трудом повернув голову, я замечаю бесконечный ряд медицинских каталок, уходящих куда-то вдаль. Коридор освещён тусклым серо-голубым светом. В ушах раздаётся шум — шаги медсестёр, санитаров, голоса врачей, раздающих указания. Всё звучит так громко, но при этом нет ни единой души в поле зрения. Лишь пустое отделение, наполненное сотнями голосов. Наверное, я схожу с ума.       «Ты не должна была здесь оказаться», — словно кто-то незаметно подкрался и прошептал мне это прямо в ухо. Тихий голос, скрывающий злобное веселье, был резким и убедительным.       Я чувствую руку на своём плече, и пространство вокруг меня меняется. Теперь коридоры растягиваются в четырёх направлениях, а я стою точно в центре. Это не моё видение. Им управляет кто-то другой.       «Странно, ты так похожа на свою мать. Даже нос такой же.»       — Хватит играть со мной, покажись.       Призрак хищно хихикает, словно гиена, кружась вокруг добычи.       «Показалась бы, если бы могла, сладкая моя.»       — Что мешает?       «Ты.»       Я оглядываю каждый из коридоров — они дрожат и мерцают, словно кадры старой киноплёнки, которая прокрутилась слишком далеко. Окна бесшумно вибрируют, флуоресцентные лампы ярко вспыхивают. Одна за другой двери резко распахиваются, особенно сильно те, что находятся рядом со мной. По коридорам проносится ветер, несущий с собой едва уловимый запах розовых духов, перемешанный с тяжёлым тошнотворным ароматом чего-то гнилого.       «Не переживай, скоро мы познакомимся поближе.»

***

      Когда я вернулась в своё тело, оно болело так, словно меня переехал поезд. Глаза бешено метались под тяжёлыми веками, которые словно заварили намертво. Сквозь щёлочки приоткрытых глаз пробивался мягкий свет, не похожий на искажённое освещение из моего видения. Постель была тёплой, но простыни колючими, будто их накрахмалили и закрепили на мне, пока я лежала.       — Мы не узнаем наверняка, пока он не очнётся, но врач хочет оставить его под наблюдением на 72 часа, — донёсся тихий голос моей кузины. Значит, я в больнице. Логично. Мара говорила сдавленно, что выдавало её эмоциональное состояние, несмотря на попытки сдержаться. — Мы в больнице Уиллоу Хилл. Я отправлю вам адрес, чтобы вы могли приехать.       Повисла пауза, заполненная лишь шелестом страниц больничных карт и приглушёнными разговорами из коридора. Затем я услышала, как моя кузина сделала глубокий прерывистый вдох.       — Мне очень жаль, Донован.       Донован… Так звали шерифа Галпина. Почему она говорит с отцом Тайлера? И почему так близко и лично? Я лежала в полусознании, преданная собственным телом, которое отказывалось слушаться. Запертая изнутри, словно под толщей льда, я кричала из тёмных вод, борясь с собой и проигрывая снова и снова. Они, наверное, дали мне успокоительное. Зачем? Если и было что-то, что я ненавидела больше постоянных уговоров Энид добавить цвета на мою половину комнаты, так это быть лишённой контроля над собой и своими воспоминаниями. Моё сознание было затуманено, словно внезапная амнезия взяла меня в заложники.       Всё это было связано, я знала точно — Донован, моя кузина-психиатр и каким-то образом Тайлер. Ответ наверняка лежал на поверхности, но мой разум не мог собрать всё воедино. Левая челюсть раздражённо пульсировала, ребра болезненно реагировали на каждое непреднамеренное движение. Вспышки резкой боли проникали в грудную клетку, разрывая грудину и наполняя огнём лёгкие. Казалось, меня раскололи пополам, раздробив на мелкие кусочки, пока я искала освобождения в этом подвешенном состоянии.       — Уэнсдей, — послышался чей-то голос.       Мозолистые пальцы сплелись с моими, облегчая боль, поглотившую меня целиком; чей-то большой палец нежно поглаживал мою руку. Я почувствовала запах кофе и мокрой земли, как в лесу после дождя. Губы легко коснулись моего уха, и тело замерло; с моих глаз, наконец, спала тяжесть.       — Проснись.       Чары рассеялись, я открыла глаза и увидела солнечный свет, пробивающийся сквозь больничные шторы. Настороженно взглянула на свою правую руку. Пусто. Никого не было ни в кресле, ни в палате. Мара всё ещё находилась в коридоре, вероятно, продолжая разговор с шерифом. Но, что удивительно, я по-прежнему ощущала это касание. Призрачная ладонь по-прежнему лежала в моей, согревая холодную кожу. Я чувствовала себя одиноко, глядя на пустое кресло. Его отвратительно-розовая виниловая обивка была чистой, пятна давно стёрли, оставив лишь неаккуратные круги.       Тайлер.       Как я и предполагала, осознание накрыло меня внезапно и бесповоротно. Именно он был нитью, связавшей воедино все части этой паутины. Боль в челюсти и рёбрах. Перелом грудины, заставлявший чувствовать вкус металла при каждом движении. Слабое жжение на руках, которое я заметила только сейчас. Всё вело к нему и к его Хайду. Он снова трансформировался, а я оказалась не в том месте и не в то время. Но, осмотрев себя внимательнее, я удивилась. Несмотря на сильную боль, глубоких ран на теле не оказалось. Лишь поверхностные порезы на руках, явно не от когтей, и переломы в области рёбер и груди. Я была готова поклясться своей жизнью, что челюсть, вероятно, пострадала даже больше, чем всё остальное тело.       — Боже мой, Уэнсдей! — ахнула Мара, заметив, что я пришла в себя. Ворвавшись в палату вихрем, она придержала моё хрупкое тело, осторожно помогая лечь обратно. — Как ты себя чувствуешь?       — Как мотылёк, пришпиленный в коллекционном ящике.       Она тихо засмеялась, лицо её выглядело усталым и измождённым. Бессонница оставила тёмные круги под её потускневшими глазами. Переплетая пальцы с моими, Мара крепко сжала мою руку, прижав её к подбородку. Она была явно расстроена, и я её не винила. У неё дома Хайд вышел из себя и чуть не убил дочь её любимой тёти. Удивительно, как Мара ещё не сошла с ума от тяжести этой ноши, учитывая, насколько загружена и напряжена она всегда была.       — Почему ты не сказала, что лечишь Тайлера?       Мара встретилась со мной взглядом и глубоко вдохнула, мягко сжимая мою руку.       — Я не могла рассказать тебе всего.       — Он снова чуть не убил меня. А главное — он мог убить тебя.       — Нет, он бы не сделал этого.       — Сделал бы. Он непредсказуем, а Лорел…       — Лорел мертва.       Что она сказала? Мне показалось, что я ослышалась. Я нахмурилась, сжав губы, и стала ждать, пока она объяснит подробнее, не оставляя меня в неведении.       — Я ездила к ней несколько дней назад, чтобы понять, насколько крепка её связь с Тайлером. Позволила ей вывести меня из себя, начала поддразнивать её, похвасталась его прогрессом, — лицо Мары исказилось от разочарования и безысходности. — Она сорвалась. Кричала о том, как он впадёт в ярость, если я разорву их связь. Мне следовало её послушать. Нет, я вообще не должна была ничего говорить. Стоило позволить ей думать, что она контролирует его, пока он не будет готов выдержать такую психологическую встряску.       — Мара…       С трудом проглотив тяжёлый коктейль из горечи и вины, что подступил к её горлу, она посмотрела на меня таким измученным взглядом, что моё сердце сжалось. Мне пришлось напомнить себе, что она не была похожа на меня и не справлялась с подобными вещами так же легко и равнодушно. Я могла только догадываться, через что прошла Мара, какие сложные решения принимала, когда я была без сознания, а Тайлер бесновался. Это отражалось в затравленном взгляде, во влажных от пота ладонях, которые сжимали мою руку, словно ей было необходимо убедиться, что этот разговор реален, а не плод её воображения.       Эмоции никогда не входили в число моих сильных сторон. И обычно меня это устраивало… по крайней мере, большую часть времени. Но были моменты, хоть и крайне редкие, когда я позволяла себе быть уязвимой, открытой для чужих чувств. Сейчас как раз был такой момент.       Мара была не из тех, кого легко напугать. Я знала, что она видела вещи, о которых я могла только мечтать. Она переживала ситуации, которые глубоко задевали её, и потому прятала эти воспоминания, запирала их в дальних уголках подсознания. Видя её потрясение, я остро ощутила, какое смятение она скрывает внутри. Наверняка в этой истории были пробелы — отрывки воспоминаний, которыми она не могла или не хотела поделиться. Пока я решила оставить всё, как есть, и лишь попытаться утешить её.       — Посмотри на меня, — мягко, насколько могла, потребовала я. — Я похожа на мертвеца?       Мара всхлипнула, внимательно глядя на меня.       — Честно говоря, ты всегда немного похожа на мертвеца.       — Мара…       — Я понимаю. Ты не умерла, я знаю, но…       — Никаких «но». Слёзы ничего не исправят. Что случилось, то случилось, — заметив, насколько резок мой голос, я вздохнула и смягчила тон. — Ты доставила меня в больницу живой, и я пришла в сознание. Ты сделала всё, что могла.       Она улыбнулась уголками губ, затем осторожно взяла мои руки, лежащие на коленях.       — Спасибо, Уэнсдей.       Повисла тишина. В воздухе всё ещё витали неизвестные мне секреты. Я хотела спросить многое, и Мара явно хотела поделиться. Но её останавливала врачебная тайна. Вытягивать из неё информацию было бы равносильно пикнику на поле боя. Однако был один вопрос, на который она могла ответить. Одна вещь, которую она не станет скрывать от меня теперь, когда всё это всплыло наружу.       — Он в порядке? — я избегала смотреть на неё, а она — на меня. Так нам обеим было легче справиться с напряжением, повисшим между нами.       Мара едва заметно покачала головой.       — Я не знаю. Он был на грани смерти, когда его доставили сюда.       На грани смерти? Я удивлённо подняла на неё глаза, и кузина сразу же заметила это.       — Меня не было рядом в момент вашей стычки, но когда я появилась, он уже превратился обратно в человека. Он тоже был серьёзно ранен. У него были глубокие порезы, скорее всего, от того, что он пытался остановить Хайда.       Её губы беззвучно шевельнулись, и Мара посмотрела вниз, затем на меня, заново переживая тот кошмар.       — Да к чёрту всё. Ты всё равно скоро узнаешь.       Я молчала, позволяя ей самой решить, как рассказывать дальше.       — Ты уже знала, что он сбежал от вооружённого конвоя. Я видела это в твоих воспоминаниях во время медитаций.       Я лишь кивнула.       — Этот конвой вёз его сюда, в Уиллоу-Хилл, ко мне на лечение.       — Какое лечение?       — Лечение, которое помогает хайдам стать своими собственными хозяевами.       — Это невозможно.       — Возможно. У меня получалось раньше, — она отвернулась к окну, тяжело выдохнув. — Это очень сложный процесс. Не всегда надёжный. Пациенты могут снова сорваться. Некоторые даже не доходят до конца. Многое зависит от того, насколько долго Хайд был связан со своим хозяином. Поэтому я и поехала к Лорел. Когда она прикусила язык и истекла кровью, то связь, соединявшая её с Тайлером, разорвалась.       — Она знала, что это произойдёт, — догадалась я, и Мара снова кивнула. Это впечатляет. Я не ожидала, что Лорел окажется настолько одержимой, чтобы убить себя. — Она хотела, чтобы он сорвался.       — Да. Именно этого она и хотела. И почти добилась своего. Он потерял контроль, и ты случайно оказалась рядом именно в тот момент, когда он стал превращаться, — Мара снова глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Теперь я поняла, почему она постоянно повторяла это дыхательное упражнение во время наших медитаций. Без него она давно бы сошла с ума от стресса и бесконечных кризисов. — Когда я нашла вас, ты уже была без сознания, а он… сломлен, разбит, будто его разорвало пополам. Было видно, что он физически сдерживал превращения. Его тело корчилось, он стонал от боли и просил меня остановить его.       — И ты это сделала? — спросила я осторожно.       Мара покачала головой.       — Я не смогла. Меня парализовал шок. Поэтому Тайлер в отчаянии схватил большой осколок стекла и… он…       Она не успела закончить. В дверь громко постучали.       — Доктор Холлис, — позвала медсестра с аккуратно собранными рыжими волосами, её тёмно-синие медицинские брюки частично скрывал белый халат. — Вас ждут представители психиатрического отделения.       Шмыгнув носом, чтобы скрыть эмоции, Мара быстро вытерла с лица случайно выступившие слёзы.       — Спасибо. Сейчас приду, — затем она повернулась ко мне и мягко коснулась рукой ушибленной половины моего лица, затем провела пальцами по моей заплетённой косе. — Я скоро вернусь. Постарайся отдохнуть и не вступай в перепалки с персоналом.       — У меня трещина в грудине и, скорее всего, сломано несколько рёбер. Вряд ли я буду совершать подобные акты подросткового бунта.       Она бросила на меня быстрый взгляд — такой же, каким смотрят усталые родители на детей, изображающих примерное поведение. После этого я осталась одна. Мара отсутствовала достаточно долго, чтобы пропустить три визита медсестёр, которые бесконечно тыкали и осматривали меня, выдавливая из себя столько искусственной сладости, что у любого диабетика случился бы приступ. Я была измучена. Даже больше, чем когда-либо прежде. Удивительно, насколько удар в грудь от Хайда оказался тяжелее и болезненнее ножевого ранения.       Оставшись, наконец, в одиночестве без отвлекающих факторов, я смогла начать анализ услышанного. Лорел мертва — это очевидно. Я была немного разочарована, так как с удовольствием понаблюдала бы за тем, как она откусывает себе язык. Возможно, мне стоит добавить подобную сцену в следующий роман. В любом случае, ведьма была нейтрализована, но это породило новую проблему. Тайлер, который теперь находился под опекой или наблюдением моей кузины, оказался освобождён от связи с хозяином. Причём, по словам Мары, это произошло раньше, чем он был к этому готов.       «К тому же, он не пытался убить ни меня, ни Мару». Но почему?       Мы были врагами. Его запрограммировали считать нас таковыми. Он не стал невиновным лишь от того, что его хозяина больше не было в живых. Он напал на Юджина и Энид. Да, иногда мне хотелось припугнуть их, чтобы прекратить их бесконечную болтовню, особенно когда они были вместе. Но всё же они были моими друзьями. Остальные убийства я могла простить — он был лишь марионеткой Лорел. Но он причинил вред моим близким и предал меня. Лгал и манипулировал. Более того, он потерял всякое достоинство и начал бахвалиться ещё до того, как одержал победу. Дёшево и безвкусно, как злодей из посредственного романа.       Мара сказала, что он раскаивался, плакал и просил остановить его любыми способами. Но насколько это было искренне? Может, это очередной спектакль, чтобы убедить окружающих в его выздоровлении и дождаться, пока его признают «безопасным»? Сколько в нём ещё осталось от Тайлера и сколько от Хайда? Есть предел насилию и безумию, которые способна выдержать человеческая психика. Возможно, он уже достиг своего предела, и это была его лебединая песня.       Существует только один способ узнать наверняка. К счастью, дядя Фестер научил меня справляться с невыносимой болью на случай, если меня когда-нибудь похитят и будут пытать ради информации.       Покинуть больничную палату оказалось несложно.       «Я хочу немного походить самостоятельно», — этих слов было достаточно, чтобы ночная медсестра, дежурившая в отделении, спокойно вернулась к своему столу, когда я вышла в коридор. Накинув на себя чёрную толстовку с капюшоном, чтобы скрыть больничную рубашку, я свернула за угол и отсоединила капельницу. Ничего жизненно важного для меня в ней не было. Спрятав её в пустой комнате, я вышла в лестничную клетку.       Тайлер наверняка лежал в реанимации, и возле его палаты, скорее всего, был вооружённый охранник. Прорваться силой было невозможно в моём состоянии. Значит, придётся действовать иначе.       — Вот бы у меня был троянский конь, в котором можно спрятаться.       Стоп. Точно. Именно так я и поступлю.       Как врачи и медсестры выдерживают многочасовые смены в медицинской одежде? Это загадочная для меня форма самопытки. Однако я не могу не восхищаться их приверженностью собственным мазохистским склонностям, дополненным манией величия, которую они выставляют напоказ. Хирургическая шапочка была вполне сносной. Она была словно тиски, но мягче, дополненная медицинской маской, вполне пригодной для того, чтобы быстро входить и выходить из палат больных пациентов.       Схватив случайную папку из пустующего сестринского поста на четвёртом этаже, я направилась к логову монстра. Как я и предполагала, у палаты дежурила пара вооружённых охранников. Судя по их арсеналу оружия, можно было подумать, что они охраняют президента. Но когда твой подопечный — непредсказуемый Хайд, постоянно переключающийся между угрюмым подростком и кровожадным убийцей, то, пожалуй, лучше перестраховаться. Это было, конечно, глупо, учитывая, что Тайлер мог бы легко прорваться через них, если ему удалось расправиться с вооружённым эскортом по пути в Уиллоу-Хилл.       Ни один из охранников не остановил меня, когда я взялась за ручку и вошла внутрь. Они стояли в блаженном неведении, не подозревая, кто я, и что намереваюсь делать. У меня было немного времени. Я должна была действовать быстро и получить ответы без промедлений. Я засекла, что медсёстры тратили на проверку моей палаты в среднем три-пять минут. Любая задержка могла вызвать подозрение. Кроме того, Тайлер, скорее всего, находился под действием успокоительных и был даже более заторможен, чем я. Мне нужно было действовать решительно и быстро.       Преодолев расстояние от двери до его кровати, я отодвинула штору. Представшая передо мной картина оказалось вовсе не тем, что я ожидала. Вместо того, чтобы встретиться лицом к лицу с врагом, я увидела сломленное, истерзанное тело, тончайшими нитями цепляющееся за жизнь. Почти весь торс и руки Тайлера были обмотаны слоями марли, некоторые из которых явно нуждались в замене — через бинты проступали слабые пятна крови. На руки были наложены швы, к правому предплечью прикреплена капельница, к груди и вискам — датчики мониторов.       Но больше всего меня поразили трубки для интубации и массивные повязки на его шее. Что вообще произошло? Что случилось за то время, пока я была без сознания? Это так Мара остановила его? Неужели Тайлер настолько потерял контроль? Или, возможно, он нанёс травмы себе сам, как и глубокие раны на руках и спине?       Раньше я никогда не чувствовала такого бессилия. Я всегда могла найти ответы на интересующие вопросы. Мара была слишком травмирована, чтобы всё рассказать, так что этот путь оставался единственным вариантом. Я подошла ближе к кровати и почувствовала неприятный спазм в животе, похожий на тошноту от голода, но гораздо хуже. Масштаб травм Тайлера и глубина его отчаяния открылись мне во всей полноте. Его лицо было измождённым, лишённым прежней обманчивой жизнерадостности. Он лежал неподвижно, был бледен, и с тёмными кругами под глазами. Кудрявые волосы, которые прежде выглядели нарочито небрежно, теперь были неаккуратно зачёсаны назад и слиплись от жира и грязи за несколько дней в больнице.       Его грудь поднималась и опускалась в такт механического дыхания аппарата. Теперь мне стало ясно, почему Мара говорила «пока он не очнётся». Она говорила именно об этом. Вот почему она извинялась перед шерифом Галпином. Она знала, что шансы на его выздоровление минимальны. Практически нулевые, если я правильно понимаю риск интубации и причины использования аппарата искусственной вентиляции лёгких.       Меня охватил гнев. Лорел добилась своего. Она покончила с собой, зная, что потянет за собой и его. И ей это удалось. А что будет, если он умрёт? Тайлер, которого я знала, возможно, уже был мёртв, а точнее, поглощён Хайдом. У него больше не было будущего, он не мог существовать в этом мире. Эта ведьма торжествовала. Всё, что нам оставалось, это смотреть, как он падает в пропасть.

***

      В неделю, последовавшую за моей выпиской из больницы, всё казалось неуместным и неправильным. Я всегда ценила своё одиночество, но быть совершенно одной в этом огромном доме, напоминающем искажённую версию Страны чудес, было крайне неприятно. Коридоры будто бы не имели конца, а знакомые проходы сбивали с толку, хотя раньше я легко ориентировалась в них. Раньше мы с Марой не навязывались друг другу, но всё же общались. Она была одной из немногих родственниц, разговоры с которой я могла выдерживать в течение длительного времени. Привыкшая к такому общению, а также к бесконечной болтовне Энид в нашей комнате в общежитии, теперь я чувствовала себя тревожно и неприятно одиноко.       Четыре дня из семи, заходя на кухню, я обнаруживала приготовленную еду на столе и короткую записку от кузины. Тайлер по-прежнему не приходил в сознание. Напротив, его состояние ухудшилось. Насколько я могла понять, загнанный в угол Хайд внутри него, теперь отчаянно боролся за свободу. Его погрузили в более глубокую медикаментозную кому, чем изначально. Мара настаивала, что это было необходимо. В таком состоянии он ещё мог победить Хайда и вернуть себе контроль над разумом.       Это был рискованный шаг. Шериф Галпин явно не был согласен с подобным решением. Он рыдал над бессознательным телом сына. Однажды он повернулся ко мне и закричал, потребовав уйти. На его лице читались отчаяние и усталость, борода с проседью отросла, а волосы были спутаны. В тот миг он перестал быть шерифом. Передо мной был лишь безутешный отец, скорбящий по сыну и проклинающий свои ошибки: потерянное впустую время, ссоры и все те моменты, когда он мог бы помочь своему ребёнку, но так и не сумел принять его таким, какой он есть.       С тех пор я больше не возвращалась в Уиллоу-Хилл.       Когда близлежащий лес был исследован вдоль и поперёк, кладбище посещено бесчисленное количество раз, а все концерты для виолончели проиграны, я сидела в тени огромной шеффлеры и наблюдала за ленивыми волнами, нарушающими гладь бассейна. После дождя, прошедшего час назад, стало влажно. Пробившиеся сквозь облака лучи солнца ненавистно сияли, отражаясь от воды и слепя глаза.       Я поморщилась, когда очередная волна бросила резкий блик в моё лицо. Зачем я вообще вышла на улицу? Мне было совершенно нечем заняться, и именно это едва не свело меня с ума и заставило покинуть дом, несмотря на жару. Уголок моих губ слегка дрогнул в улыбке, когда мимо пролетела пчела. Юджин сейчас был в Марракеше. Он говорил, что проведёт почти всё лето в путешествии со своими мамами по Марокко, Египту и Индии. Он, несомненно, переживал лучший период в жизни, поскольку путешествие совпало с миграцией пчёл и бабочек-монархов.       Энид была в Греции с Аяксом. Она звонила, и я даже попыталась поговорить с ней по видеосвязи, так как она настояла на этом. Судя по её виду, она была счастлива — гораздо счастливее, чем во время нашего пребывания в Сан-Франциско. Волосы стали длиннее, а кожа чуть загорела под Ионическим солнцем. Стиль в одежде тоже эволюционировал — яркую радугу нарядов сменили более сдержанные, взрослые образы, но по-прежнему в её вкусе. Я должна была признать заслуги Аякса и его семьи — у них был исключительный вкус и традиции гостеприимства.       С Бьянкой мы поддерживали связь, но с тех пор, как она отправилась навестить мать, от неё не было вестей. Очевидно, она уехала против собственной воли. В её глазах явно читались нежелание и грусть, когда в середине июня она садилась в поезд на станции в Берлингтоне.       С Ксавье я больше не общалась. Мы поссорились после того, как он слишком настойчиво приглашал меня приехать к нему в Лас-Вегас — этот развратный котлован, лишённый достоинства и всякой сдержанности. Из всех моих сверстников он продемонстрировал наименьший личностный рост. Я сказала, что не буду отвечать на его звонки или сообщения, пока он не достигнет зрелости сверх уровня простодушного, одержимого гормонами юнца. Он воспринял это крайне болезненно.       И теперь я сидела без каких-либо развлечений или интересов. В такие моменты я особенно скучала по брату Пагсли. Если бы он был здесь, то мы могли бы исследовать лес вместе. Он был бы раненым оленем, я — охотником, а Вещь — нашей гончей, идущей по следу.       Цветы гибискуса, сорванные ливнем и упавшие с сада в бассейн, теперь медленно плавали на поверхности воды. Я сосредоточенно наблюдала за тем, как они кружатся и покачиваются на волнах. Возможно, мне стоило попробовать то, чем занималась вчера вечером Мара. Полностью погрузившись в ванну прямо в одежде, она резко всплыла, хватая воздух. Брызги попали мне на ноги, когда я с любопытством наблюдала за этим странным ритуалом. Она объяснила, что использует воду как проводник для управляемых видений. Обычно ей хватало просто подержать руки под струёй воды, чтобы вызвать видения прошлого или будущего, однако в последнее время этот процесс давался с большим трудом.       Меня заинтриговало не столько то, что её видения стали реже, сколько то, почему она вообще стремилась вызвать их сама. Я с неохотой приняла тот факт, что видения будут сопровождать меня всю жизнь, однако была намерена обрести над ними контроль и ограничить их влияние на повседневность. Именно поэтому я согласилась быть сосланной на этот остров одиночества посреди пригорода Массачусетса.       Я и предположить не могла, что внимание моей кузины с самого начала будет разделено, а вскоре и вовсе полностью переключится на пациента, чья жизнь едва теплилась в реанимации.       Сняв ботинки и носки, я бодро шагнула в неглубокую часть бассейна, в то время, как раскалённый солнцем бетонный край обжигал ступни. Когда я погрузила первую ногу, по позвоночнику прошла дрожь, но никаких видений не последовало. Это было досадно, хотя я понимала, что с первой попытки успеха можно не ждать. Некоторые вещи требуют практики. Я осторожно двигалась дальше, пока вода не достигла уровня груди. Меня охватило лёгкое беспокойство: а что, если это сработает слишком хорошо, и я не смогу выбраться обратно? Мара убьёт меня, если я утону.       — Что ж, есть только один способ это проверить.       С чистым разумом я погрузилась под мерцающую хрустально-чистую гладь воды, и эффект наступил почти мгновенно. Мне даже в голову не пришла мысль, что это могло быть совпадением. Я намеренно вошла в воду, стремясь вызвать видение. Было не так уж важно — то ли подсознание откликнулось на это осознанное действие, то ли здесь скрывался секрет, известный только воро́нам. Теперь нужно было сохранять контроль над своим телом, пока мой разум свободно падал сквозь воспоминания.       Как Алиса под воздействием галлюциногенов, я оказалась в месте, лишённом логики. Всё было вывернуто наизнанку, словно я смотрела на киноэкран с обратной стороны. Картинки проносились мимо быстрее, чем я успевала падать, и тянулись в бесконечность пространства и времени. Подобного я никогда прежде не наблюдала. Но готова поспорить, Мара с таким встречалась. Она предупреждала меня, что это будет напоминать прыжок с водопада без видимого дна. Также она говорила, что вода действует как маяк, и не всё, что я увижу или переживу, будет моими собственными воспоминаниями. «Экстрасенсорный кран», — именно так она назвала этот феномен.       Мягко коснувшись поверхности, что раскрылась подо мной, я начала медленно погружаться — тело вращалось и переворачивалось до тех пор, пока спина не коснулась мягкой, уютной поверхности, и меня не накрыло покрывало. Открыв глаза, я осмотрелась. На стенах висели постеры групп Nirvana и The Cranberries, полароидные снимки, прикрепленные к гирляндам с маленькими огоньками, а в углу комнаты рядом с комодом возвышалась гора грязной одежды. Мой взгляд скользнул к школьному пиджаку, небрежно брошенному на кожаное кресло возле стола. Эмблему на нагрудном кармане было сложно разглядеть с такого расстояния, но, кажется, это были переплетенные буквы Э и A.       Эдинбургская Подготовительная Академия.       Это была комната Мары. Значит, я оказалась внутри её воспоминания из тех времён, когда она была моего возраста.       Я села на кровати, рассматривая свои руки и одежду. Я не просто вторглась в её воспоминание — я стала ею. Лёгкие веснушки на предплечьях, чёрная футболка с изображением невесты Франкенштейна, потрескавшийся чёрный лак на ногтях. Что ж, по крайней мере, я не оказалась в сознании совершенно незнакомого человека, ведущего свою скучную жизнь.       Вдруг по дому прокатился громкий грохот. Я, точнее, Мара, замерла на месте. Я чувствовала, как учащается её сердцебиение, как напрягаются руки, как тонкие пальцы вцепляются в одеяло, пока она задерживает дыхание.       Это не было приятным воспоминанием — не тем, к чему она возвращалась с нежностью и теплом. Оно было полно ужаса и паники, наполнено хаосом. Такие воспоминания заставляют кровь застывать в жилах и вырывают из глубокого сна. Это были её кошмары, которые я переживала сейчас вместе с ней. Портал в ту часть её души, о существовании которой я и не подозревала. Сила её эмоций была сравнима с ударом электрического тока в грозу.       Где-то на первом этаже разбилось стекло, а вслед за этим раздалось леденящее кровь рычание. Прежде чем мы смогли сдвинуться с места, дверь спальни тихо и осторожно отворилась. Это был дядя Сантьяго. Он медленно закрыл за собой дверь, предварительно заглянув в коридор, и бросился ко мне. Удивительно, насколько чётко я могла теперь видеть его лицо, находясь в чужом воспоминании. Тёмно-коричневые кудри были взъерошены после быстрого бега, бронзовая кожа побледнела от страха. Однако глаза, зелёные с золотистыми прожилками, оставались спокойными и сосредоточенными. Он ожидал чего-то подобного.       — Папа, что происходит? — шёпотом спросила я голосом Мары.       — Я не могу объяснить сейчас, мами, но нам нужно бежать.       Звуки приближались. По стене лестничного пролёта заскрежетали когти, и чудовищный рык донёсся уже из коридора второго этажа.       — Мами, скорей же, нужно спешить.       — Папа…       Напольные часы рядом с ванной комнатой упали, разбиваясь с громким звоном и треском пружин и шестерёнок, разлетевшихся по полу. Не теряя ни секунды, дядя Сантьяго подтолкнул меня — Мару — к окну спальни. Уже неважно было, насколько громко скрипели деревянные створки. То, что охотилось за нами, уже знало, где мы. Он помог мне выбраться на крышу, и я с ужасом посмотрела на снег, лежащий примерно в двенадцати метрах подо мной.       — Прыгай, Мара! Ты должна спрыгнуть и бежать. Беги как можно дальше отсюда! — приказал он, пока дверь в спальню дрожала от ударов существа с другой стороны. Обхватив моё лицо руками, он поцеловал меня в лоб. — Ты понимаешь, моя маленькая луна?       — Папа, нет… Я не могу, — всхлипнула Мара, слёзы потекли по её щекам, и их солёный вкус оказался на моих губах.       — Ты должна, Мара. Пожалуйста, — он почти кричал, пытаясь перекрыть вопли и рычание чудовища, которое уже разрывало дверь в клочья. Теперь я уже могла видеть огромный нависший силуэт Хайда. — Беги! Сейчас же!       Лёгкие перестали слушаться, глаза расширились от ужаса и горя. Мы с Марой спотыкались, босые ступни скользили по покрытой льдом черепице крыши дома семьи Холлис.       — Беги!       — Папа!       Поскользнувшись, я с силой ударилась головой о крышу. Подобно камню, сорвавшемуся с горы, последовало неуправляемое падение и миг невесомости, прежде чем мы рухнули в снег. Сверху донеслись голоса — Сантьяго и ещё чей-то. Неужели существо умело говорить? Невольно вырвавшийся из меня крик прозвучал в тот миг, когда окно разбилось. Тело отца Мары, растерзанное и безжизненное, упало на снег рядом с нами. Она перевела взгляд с его тела на Хайда, протискивающегося через разбитое окно, сделала глубокий вдох и заставила себя подняться. Я отчётливо слышала, как внутренний голос кричал ей бежать.       Из леса донёсся вой — знакомый, похожий на те, что я слышала в Неверморе. Этот звук успокоил Мару, и она, ответив на него собственным криком, увидела, как из чащи вышли три волка, огромные и устрашающие, способные разорвать любого в клочья. Но они не были угрозой для неё.       Шаг замедлился, и кто-то из волков подхватил Мару, когда та рухнула в снег.       — Эскильд… — с трудом проговорила она. — Папа… Он…       — Всё хорошо. Мы о тебе позаботимся. Ты в безопасности.       — Эски…       — Всё будет хорошо. Всё будет в порядке, — повторил он, и его сильные руки осторожно обняли нас. Мара разрыдалась так отчаянно, словно сердце её разрывалось на части, а затем всё вокруг погрузилось во тьму.       Вода нахлынула, подхватив меня, словно внезапная волна, смывающая паука в раковине. Я пришла в себя, задыхаясь и содрогаясь от кашля, и открыла глаза — навстречу мне плыла Мара. Паника исказила её лицо, но она двигалась уверенно и решительно. Обхватив меня за талию, она вытянула меня на поверхность, будто полузатонувшее тело, и потащила на мелководье. Я закашлялась, выплёвывая воду из лёгких, о которой даже не подозревала. Это повторилось снова, когда я выбралась на берег. В ушах шумело, в груди чувствовалась боль.       — Что ты творила?! — закричала Мара дрожащим от пережитого шока голосом. — Я думала, ты утонешь, и…       Не знаю, что заставило меня обнять её в тот момент, но объятие оказалось удивительно утешительным. Только сейчас я поняла, как сильно дрожала, когда её руки бережно сомкнулись вокруг меня. Между нами воцарилась полная тишина. Ни звука, ни слова — только биение её сердца рядом с моим и тепло её рук, прижавших меня к себе.       — Прости меня, — я извинялась по причинам, неведомым даже мне самой. Но слова вырвались прежде, чем я осознала, что произнесла их. — Прости, Мара.       Она обняла меня ещё крепче, прижимая ладонь к моим волосам и ласково касаясь щекой моей щеки.       — Пожалуйста, больше не пугай меня так. Хорошо?       Я кивнула, цепляясь пальцами за мокрую ткань её джинсовой куртки.       Спустя мгновение она слегка отстранилась, бережно удерживая моё лицо в своих руках.       — Пойдём в дом.