Глава 6, Transatlanticism/Трансатлантизм* (Тайлер)

      Я снова застрял здесь — в неподвижном теле, которое не желает подчиняться. Не может вздрогнуть, не может проснуться. Я уже сбился со счёта, сколько раз это происходило со мной. Против моей воли или нет, я уже не знаю. Если бы не бесконечная темнота и мой внутренний Хайд, терзающий меня в глубинах сознания, я бы воспринял это как редкую возможность хоть немного отдохнуть. Последние три месяца были мучительными — это самое мягкое, что я могу сказать.       Сквозь полусознательное состояние я улавливаю звуки больничных мониторов и голоса врачей, дающих указания медсёстрам в коридоре. В горле торчало что-то жёсткое, удушающее, принудительно наполняющее лёгкие воздухом. Чёрт возьми, я, наверное, изрядно себя потрепал в этот раз. Каждая кость ноет от боли. Плечи напряжены до предела, а шею жжёт так, будто я прилёг отдохнуть на холм, кишащий огненными муравьями.       Я стараюсь не думать об этом. Стараюсь не бороться с этой принудительной седацией. Так будет лучше. Пока я без сознания, и нет связи между моим разумом и телом, у моего Хайда нет стимула вырваться наружу. Какой смысл завладевать избитым, беспомощным телом? Скорее всего, врачи специально держали меня в этом состоянии, пока Мара консультировалась с коллегами и полицией, решая, что со мной делать дальше.       Если меня вообще ещё можно спасти.       Возможно, было бы лучше остаться в таком состоянии навсегдa. Если выбирать между полным восстановлением и пожизненной седацией, то, конечно, я выберу первое. Но Лорел больше не было, и теперь я стал «сиротой», как она когда-то сказала, предупреждая меня об ужасах, которые ждут Хайдов после потери своих хозяев. Я слишком долго был под чужим контролем, и мир рухнул, когда я ощутил, как разорвалась последняя связь с ней. В тот миг я понял, что она мертва. Это ощущение было новым, особенным. Как будто я находился в тёмной комнате, и кто-то внезапно задул единственную свечу, погружая меня ещё глубже во мрак.       Я никогда прежде не испытывал настолько жуткого чувства беспомощности. Раньше смена контроля между мной и Хайдом происходила быстро и бесшумно. Вот я в сознании, а через мгновение уже отстранённо наблюдаю за собой, став узником своего тела. Но после смерти Лорел Хайд взбесился, став яростным, разъярённым существом с безумной жаждой крови, которой прежде у него не было. Я смутно помню ту ночь. Мой разум был настолько разбит, что собрать его воедино оказалось невозможно. В памяти то и дело всплывают кусочки воспоминаний. Я помню, как чувствовал вспышки боли каждый раз, когда тело пыталось трансформироваться, но изо всех сил боролся с собой. Очевидно, я проиграл.       Я чувствовал, как дёргаются пальцы и болит грудь. Та ночь была катастрофой. Я помню, что папа звонил на стационарный телефон, который Мара установила в гостевом доме. Мне нельзя было пользоваться мобильным телефоном, но я мог общаться с отцом по стационарному. Я помню, что он плакал. Примерно месяц назад он начал ходить на терапию. Думаю, когда он узнал, что я оказался таким же, как мама, это стало последней каплей. Я не мог ему сказать ничего, чтобы облегчить его страдания. Ничего, что могло бы утешить или исправить то, что я натворил.       Теперь я был убийцей.       Это произошло не по моей воле, но факт оставался фактом.       Я был его единственным ребёнком, единственным сыном. И меня ждало либо пожизненное наблюдение до моего выздоровления, либо смертная казнь.       Не об этом он мечтал, когда только женился. У него были надежды и планы, как у любого другого человека. Он хотел быть полицейским, заботиться о семье, видеть, как я взрослею, выпускаюсь из колледжа, женюсь и создаю семью. Он рассказывал, что однажды обсуждал с мамой, как замечательно будет стать бабушкой и дедушкой. Они бы играли с внуками, а потом наслаждались уединением, когда я заберу детей домой. Но эта идеальная картинка никогда не станет реальностью.       Отец старался не показывать своё горе, но я видел его. Я слышал в его голосе эту тяжесть — глубокие вздохи, тяжёлое молчание, словно кто-то сдавливал ему горло. Он едва справлялся с эмоциями, а вследствие недавнего отказа от алкоголя ещё тяжелее осознавал мой предстоящий судебный процесс. Я мечтал исчезнуть, вырвать себя из реальности, когда слышал, как он с трудом подбирал слова.       Я хотел, чтобы меня никогда не было.       Тогда бы мама была ещё жива, потому что её Хайд вышел из-под контроля уже после моего рождения. Она и папа были бы счастливы, жили бы спокойно в Джерико, путешествовали бы по миру. У них были бы друзья, близкие, успешная карьера. Но моё существование, словно яд, медленно, но верно убивало их.       После того, как в маме проснулся Хайд, и отцу пришлось поместить её в лечебницу, он начал пить. Чем сильнее мы отдалялись друг от друга, тем больше он пил, особенно когда я начал бунтовать и вести себя, как обычный глупый подросток.       Отчасти я был виновен в смерти мамы. А теперь, вероятно, буду виновен и в гибели отца.       Через несколько минут после того, как он повесил трубку, всё и произошло. Именно тогда Лорел умерла. И на короткий миг, буквально на пару секунд, я почувствовал себя прежним. Тем самым собой, каким я был до пробуждения Хайда. Но потом всё полетело к чертям, и началась настоящая война. Я не помню, сколько времени боролся с самим собой — и мысленно, и физически. Пытался применять методы медитации, которым меня научила Мара, но мой Хайд оказался сильнее. В конце концов, он победил, и я слышал, как кричу, запертый внутри, пока он развернулся и заметил Уэнсдэй.       До сих пор не понимаю, почему она там оказалась. Даже сейчас это сбивает меня с толку.       Но она была там, из плоти и крови.       Её тёмные, как ночное небо, глаза расширились, и она открыла рот, собираясь закричать, когда Хайд поднял лапу, чтобы ударить её. Мне удалось на мгновение сдержать его и перенаправить удар в стену. К счастью, она смогла увернуться от второго удара. Стёкла осыпались на пол, мебель летала по комнате, а Уэнсдей отчаянно пыталась найти что-то, чем могла бы защититься. И будь у меня больше сил, я бы позволил ей атаковать меня, пока не потерял сознание и не рухнул на пол. Но я был слишком слаб и не смог остановить Хайда, когда он поднял когтистую лапу и ударил её с такой силой, что послышался хруст костей.       Вот тогда я переключился. Видимо, мой крик и гнев были настолько сильными, что я смог перехватить контроль. Следующее, что я помню, это как я держу её на руках — без сознания и истекающую кровью.       Я умолял её очнуться. Это было глупо, учитывая, что мой Хайд едва не снёс ей голову. В моей голове царил хаос. Было столько шума, криков, плача, что казалось, будто телевизор со сломанной антенной громко шипит прямо в ухо, и хочется просто схватить его и выбросить в окно.       Вскоре появилась Мара. У меня остались только размытые воспоминания о том, что именно произошло и что мы говорили друг другу. Я помню лишь, как умолял её остановить меня. Просил вырубить меня и помочь Уэнсдэй. Когда она не смогла, я схватил осколок стекла и сделал единственное, что могло бы защитить всех.       Так как же я оказался здесь? Как я выжил?       Я точно знаю, что приложил достаточно усилий, потому что до сих пор чувствую стекло на своей шее. Я потерял достаточно крови, чтобы отключиться. Так каким образом я умудрился выжить? Мне даже не дали возможность покончить с собой, хотя так было бы лучше для всех. Нет… Дело, скорее всего, не в этом. Меня оставили в живых только потому, что я должен предстать перед судом за тех невинных людей, которых убил. Только после этого мне дадут покой. После суда меня снова усыпят и покончат с этим. И, Боже, как я этого хочу. Я устал. И, если честно, не слишком надеюсь на своё спасение. Неудачи преследуют мою семью, и я не исключение. Лучше признать поражение сейчас, пока не стало хуже.       Я слышал голоса врачей в коридоре. Их разговоры вернули меня к реальности; они даже не пытались говорить тихо, заходя в палату. Зачем? Они же думали, что я их не слышу. Что я — всего лишь коматозный овощ, неспособный двигаться, думать, чувствовать или реагировать.       Они говорили между собой, когда один из них поднял одеяло, проверяя кровообращение в ногах. Затем он проверил рефлексы и реакции блуждающего нерва — врач надавил костяшкой пальца мне на грудину и слегка повернул её, чтобы убедиться, что я ещё «здесь». Мое тело отреагировало приглушённым болезненным стоном и лёгким движением вверх.       Все трое замолчали. Было ли это хорошо или плохо?       — Сделай ему ЭЭГ, — приказал тот, что надавливал мне на грудину.       Послышался шорох, после чего женщина ответила:       — Показатели повышены.       Врач снова надавил на грудину, и моё тело вновь ответило так же, как и в первый раз. Что это значило для них — я не знал. Но, похоже, это дало им надежду.       — Он реагирует на глубинном уровне. Он выходит из состояния седации.       — Позовите команду, — приказал главный врач, опуская верхнюю половину моей кровати так, что я оказался в горизонтальном положении. — Нужно вынуть дыхательную трубку. Если она останется внутри, то он может подавиться, когда очнётся .       Я слышал, как другой врач вызвала команду медсестёр. Сердце ускорило темп — монитор начал пищать быстрее и быстрее, отражая моё состояние. Они стали снимать липкую ленту, которой была закреплена трубка. Острая боль от полосок скотча, отрываемых от щёк, отвлекала ровно до тех пор, пока мне не вставили в рот трубку для отсоса жидкости. Откачивая слюну и задевая внутреннюю сторону щеки и горло, трубка вызвала у меня сильный рвотный рефлекс. Мои пальцы задёргались, цепляясь за шероховатое больничное одеяло.       — Надо ускориться, он возвращается в сознание слишком быстро!       Я испытал неописуемые ощущения, когда небольшой комок, зафиксированный глубоко в пищеводе, наконец, отошёл, и трубку начали вытягивать. Я задыхался и кашлял; медсёстры предупредили врачей, что пульс ускорился. Один врач был вынужден удерживать меня с одной стороны, в то время, как медсестра схватила за другую руку, чтобы ограничить мои движения. Моё тело напряглось, ремни удерживали меня сильнее. Сердце бешено колотилось, тело сопротивлялось, разум кричал, что надо расслабиться, чтобы не задохнуться, но паника перебивала всё. Трубка медленно двигалась наружу, и я боролся с каждым её сантиметром, пока она не была полностью извлечена.       Я зашёлся резким, надрывным кашлем, настолько сильным, что казалось, лёгкие могут просто выпасть наружу. Я слышал, как врачи спорят о том, что трубку следовало извлечь раньше, а медсёстры оправдывались, утверждая, что до сегодняшнего дня не было признаков сознания или активности мозга. Я бы поспорил с этим, но сейчас с трудом справлялся даже с дыханием, при этом пытаясь сохранять бдительность перед своим внутренним Хайдом. Теперь я чувствовал его отчётливее, чем прежде. Он кружил вокруг меня, словно хищник на границе леса. Если они продолжат спорить, всё станет действительно опасно.       Поэтому я заставил себя бороться сильнее. Приказал своим усталым, бесполезным мышцам начать работать. Повернув запястье левой руки совсем немного, я схватил за руку врача, которая всё ещё придерживала меня. Я почувствовал, как она вздрогнула от моего прикосновения. Её испуганный вздох застрял в горле, когда я прошипел сквозь стиснутые зубы:       — Прекратите говорить.       Им нужно было замолчать хотя бы на минуту, чтобы я мог собрать себя воедино и противостоять Хайду. Это была проблема, с которой я сталкивался каждый раз, когда терял бдительность. Стоило мне ослабить внимание, как он пытался полностью вытеснить меня.       Отвернёшься ненадолго — и он заставит тебя исчезнуть.       Замолчали ли они от шока или от страха, было неважно. Наконец я смог услышать шум внутри себя, смог проследить его до того места, где он прятался. Глядя прямо в яростный взгляд Хайда, я стоят на своём, когда он бросился из темноты, мчась по лесной подстилке среди деревьев, протягивающих ветви к небу, словно когти. На этот раз я не побегу. На этот раз я не отступлю. Это моё тело. Мой разум. Он здесь не хозяин.       — Лорел мертва! — рявкнул я. — Она больше не властна над тобой!       Хайд прорычал, продолжая нестись ко мне.       — Ты бессилен! — задняя часть его тела начала рассыпаться, кожа сползала, обнажая плоть. — ОСТАНОВИСЬ!       Сильный ветер, несущий отвратительный запах, ворвался в мой разум, и в следующую секунду Хайд превратился в пыль, развеянную по ветру. Не успел я осознать произошедшее, как всё погрузилось во тьму. Ощущения резко вернулись ко мне — жгучая боль от ран заполнила сознание, и я резко вдохнул, открывая глаза. Слезы жгли глаза, ногти впились в ладони, пока одна из медсестёр справа осторожно не вложила мою руку в свою, глядя на меня с добротой, когда наши взгляды встретились.       На секунду меня охватила паника — я решил, что это Лорел. У неё были рыжие волосы и очки, но затем я понял, что это была другая женщина, старше, с добрыми карими глазами. Я попытался вырваться, умоляя остановить её, оттащить от меня, пока не понял, что это не она. Что Лорел не вернулась, чтобы снова затащить меня в ту адскую яму, из которой я только что вырвался.       Женщина, согласно бейджу, «Джерри Кэррингтон», продолжала спокойно держать меня за руку, другой рукой поправляя мои волосы. И тут я разрыдался. Я был наконец-то свободен. Хайд действительно ушёл. По крайней мере, его мысленное воплощение исчезло. Я больше не чувствовал его присутствия, и казалось, будто гора свалилась с плеч. Я не знал, что именно чувствовать. Радость? Страх? Шок? Всё это произошло так внезапно и буднично. Я ожидал большей борьбы — что Хайд будет разрывать меня на части, сопротивляясь изгнанию. Но он исчез с визгом и рычанием, развеявшись пылью.       Я снова был собой. В голове звучал лишь мой собственный голос — я ждал, что мрак ответит мне шёпотом, но он молчал. Теперь темнота была спокойной, озарённой тусклым лунным светом, а кошмары возвращались к тем нейтральным воспоминаниям, из которых когда-то возникли.       — Лежи спокойно, сынок, — сказал врач с аккуратно подстриженной седой бородой и в очках, доставая небольшой фонарик и проверяя мои глаза. — Можешь следить за светом?       Тяжело сглотнув, я продолжал сжимать руку Джерри, взглядом следя за движением фонарика. Она осторожно поддерживала меня, другой рукой поглаживая по плечам, пока ещё одна медсестра проверяла провода монитора и поправляла капельницу.       — Отлично. Ты прекрасно справляешься, Тайлер. Теперь можешь сжать мою руку?       Что-то внутри меня заколебалось, но я всё же протянул руку навстречу доктору. Моя ладонь по сравнению с его выглядела на удивление бледной, вероятно, из-за ран, от которых я всё ещё восстанавливался. Было немного смешно, насколько я был слаб физически сейчас, хотя ещё несколько минут назад мог орать во всю глотку на Хайда, когда тот бросился на меня. Напрягшись, я сжал руку доктора, насколько мог. Дыхание сбилось, и я почувствовал, как меня пробил пот. Неужели простое движение стоило мне таких усилий?       — Атрофия мышц минимальна, — сказал доктор другим врачам и старшей медсестре Джерри. — Ему понадобятся реабилитация и умеренные физические тренировки. Сестра Колтер, не могли бы вы позвонить доктору Медезадай и узнать, сможем ли мы назначить консультацию с ней на вторую половину дня?       — Сейчас позвоню, — ответила темноволосая медсестра и поспешила прочь.       — Ч-что происходит? — спросил я. Голос прозвучал слабо, хрипло и едва слышно.       — Не беспокойся. Мы просто собираем твою команду по уходу, — ответил доктор, осторожно укладывая меня обратно на кровать. — Мы не ожидали, что ты так быстро придёшь в себя, так что твоя реабилитация пока не была назначена. Но мы рады, что ты проснулся.       Мне казалось, что это какая-то ловушка. Будто меня обманывают. С тех пор, как мой Хайд освободился и мир узнал, кем я являюсь, я привык видеть вокруг себя страх, ненависть и плохо скрываемый гнев. Это было понятно — меня использовали для убийства шести невинных людей, и никто не мог быть уверен, действительно ли я свободен. Но сейчас вместо прежних обвиняющих взглядов врачи и медсёстры в палате смотрели на меня с облегчением. Кто-то даже улыбался. Я боялся поверить в это, думал, что проснусь в наручниках под привычными испуганными взглядами.       — Сейчас отдыхай, мы зайдём, когда наступит время консультации, — доктор похлопал меня по плечу и повернулся к старшей медсестре: — Сестра Кэррингтон, попросите увеличить дозу трамадола. В ближайшие дни ему понадобится доза побольше. И, пожалуйста, позвоните доктору Холлис и сообщите, что он пришёл в себя.       — А что сказать его отцу?       — Если его номер есть в карточке, свяжитесь с ним…       — Мой отец был здесь? — перебил я.       Доктор остановился, взглянув на меня.       — Твой отец приходил сюда почти каждый день с тех пор, как тебя доставили.       Слёзы потекли по моим щекам прежде, чем я это осознал. Я знал, что отец пытался загладить вину. И, как он сам выразился, разбирался со своими проблемами, чтобы я мог сосредоточиться на своих. Но я не ожидал, что он приедет в Массачусетс и останется рядом на столько дней, пока я лежал полуживой в больнице. Я думал, что наш мост давно сожжён.       — Сейчас медсёстры поменяют тебе повязки и проверят показатели, — сказал доктор. — Возможно, зададут несколько вопросов и поправят капельницу. Может быть немного неприятно, но постарайся расслабиться. Потом сможешь отдохнуть.       — Можете разбудить меня, если придёт мой отец? — попросил я. Мне нужно было поговорить с ним, попросить прощения, пока не произошло что-нибудь ещё, пока меня не забрали обратно в тюрьму или куда-нибудь похуже. — Пожалуйста!       Доктор кивнул, мягко улыбаясь.       — Конечно. Когда он придёт, сразу направим его к тебе. А сейчас отдыхай, набирайся сил.

***

      Я даже не помню, когда в последний раз испытывал такое облегчение. Слишком много времени прошло с тех пор, как я мог просто лежать, расслабиться и позволить мыслям свободно течь, не отвлекаясь на внутренние или внешние факторы стресса. Находясь под действием обезболивающих, которые мягко текли по моим венам, я словно растворялся в тепле солнечных лучей, струившихся сквозь окно палаты. Медсёстры периодически заходили и спрашивали, как я себя чувствую. Мне было неловко, когда они проверяли капельницу, мониторы, а в конце спрашивали, удалось ли мне сходить в туалет. Я и не знал, насколько это важно, и что при нарушении стула может потребоваться даже операция.       Около 4:40, когда последний из врачей из моей команды ушёл, в палату зашла старшая медсестра — Джерри. Её материнское лицо озарила улыбка, очки в красной оправе немного сползли вниз, а на нагрудном кармане халата красовался значок медсестры с Минни Маус.       — К тебе посетитель.       — Правда? — моё чутьё подсказывало, что это будет Мара. Но когда в палату вслед за Джерри вошёл он, из меня вырвалось только: — Папа?       Медсестра, переводя взгляд с меня на отца, тихо сказала:       — Оставлю вас вдвоём. Если что-то понадобится, Тайлер, нажми кнопку вызова возле кровати.       — Хорошо…       И вот мы с отцом в первый раз почти за год остались наедине. Мы не виделись с момента моего ареста. Только разговаривали по телефону, и лишь сейчас я понял, как сильно по нему скучал. Мы не были особо близки. Чёрт, мы были практически чужими друг другу людьми, прежде чем всё рухнуло. Но мы созванивались каждые пару дней с апреля и до первой недели июля. Иногда спорили или не знали, что сказать. В другие дни слова просто лились из него потоком, пока я молча слушал его рассказы обо всём, что приходило ему в голову.        Но я не видел отца уже несколько месяцев.       Сейчас он выглядел иначе, чем в декабре прошлого года. Впервые почти за четыре года он побрился. Без бороды он казался гораздо моложе, чем я его помнил. Его синие глаза посветлели, потому что он бросил пить. Морщинки возле глаз и уголков губ остались, но теперь всё это казалось таким новым. Будто я впервые вижу его с ясной головой.       Одетый в любимую красную фланелевую рубашку, футболку и джинсы, он неуклюже сжал в правой руке охапку подсолнухов и нерешительно шагнул вперёд. Пока я разглядывал его с недоверием, он точно так же разглядывал меня. Его взгляд был мягким, открытым, на губах играла робкая улыбка, и он явно подбирал слова, не зная, с чего начать — слишком многое нужно было сказать.       — Волосы у тебя отрасли, — начал он.       — А ты побрился, — улыбнулся я в ответ, не в силах сдержаться. — А цветы зачем?       Он посмотрел вниз на букет в руках и приблизился, неловко потирая затылок.       — Я не знал, что ещё принести, так что взял в магазине. Ты в детстве любил подсолнухи, так что я подумал, может...        — Спасибо.       Он одарил меня кривоватой улыбкой, положил цветы на прикроватную тумбу рядом с монитором и сел. Сцепив пальцы рук, он опёрся предплечьями на колени, внимательно рассматривая меня. Чем дальше его взгляд поднимался вверх, тем мрачнее становилось выражение лица. Он замечал каждую рану, каждый синяк, провод монитора и швы. Но когда он увидел повязку на моей шее, лицо его совсем осунулось. Меня внезапно накрыло чувство вины и стыда, и я попытался закрыть повязку рукой, но он схватил моё запястье и отвёл руку. И тут по его щекам впервые потекли слёзы. Он плакал молча, так же неожиданно, как и я сам несколькими часами ранее.       — Прости меня, сынок, прости меня…       Я не знал, что сказать. Я никогда раньше не видел, чтобы он плакал. У отца всегда был вид непоколебимой скалы, и в детстве я даже думал, что он физически не способен плакать. Теперь это застало меня врасплох. Пока он сжимал мою руку, я молчал, не находя слов. Затем повернул ладонь и сжал его руку в ответ. Он крепко стиснул мои пальцы, его плечи задрожали от сдерживаемых рыданий. Затем он склонился и прижал мою руку к своей щеке. Я впервые видел его таким нежным, таким заботливым и почувствовал, как собственные слёзы покатились по щекам.       — Если бы я сказал тебе раньше, если бы не вёл себя так глупо, если бы не отвернулся от тебя...       — Пап…       — Я не могу потерять ещё и тебя. Я уже потерял твою мать. Господи... Не забирай у меня сына.        — Пап, — я дождался, пока он посмотрит на меня, его взгляд был полон слёз и надежды. И тогда я сказал то, что нам обоим было так необходимо услышать. — Я прощаю тебя.       Мой рот открылся в попытке сдержать судорожный вдох, и из груди вырвалось нечто среднее между смехом и всхлипом. Отец крепко сжал мои руки в своих.       — Мы справимся, пап. Я обещаю тебе. Я постараюсь.        — И я постараюсь, Тайлер. Я больше не буду наблюдать со стороны. Я хочу быть человеком, которому ты сможешь доверять, на которого ты сможешь опереться. Я хочу, чтобы ты знал — я любил тебя с того самого момента, когда впервые взял тебя на руки, и всегда был на твоей стороне. И сейчас я на твоей стороне.       После этих слов мы не знали, что ещё сказать. Всё остальное казалось ненужным. Вместо этого отец встал и обнял меня. Я совсем забыл, насколько он силён, и как приятно ощущать его объятия, которые дарили мне ощущение безопасности. Я не выдержал и снова заплакал, когда он тихо прошептал:       — Я ни разу в жизни не пожалел, что стал твоим отцом.       Я просто держался за него. Передо мной был не просто одинокий пик, а целый горный хребет испытаний, и никто из нас не знал, что ждёт меня по ту сторону. Но, по крайней мере, теперь со мной был он — мой отец, и ещё доктор Холлис.       Сейчас, когда мой Хайд исчез, по крайней мере я осторожно надеялся, что это так, я почувствовал, что у меня появился шанс. Казалось, выздоровление действительно возможно. Это будет долгий путь, и наверняка я буду спотыкаться на нём не раз. Но пока рядом был отец, я верю, что смогу справиться со всем.       — Я люблю тебя, пап.       — Я тоже люблю тебя, сынок, — прошептал он, сжимая меня ещё крепче. — Очень сильно люблю.