Глава 7, Glass Houses/ Стеклянные дома* (Уэнсдей)

17 июля, раннее утро

      После инцидента, случившегося десять дней назад, жизнь проходила в странной туманности. Атмосфера стала спокойной, однако за этим покоем скрывалось едва заметное напряжение. Мара привлекла своего давнего друга Эскильда следить за мной, пока она проводила время с Тайлером в больнице. Она вела себя словно мать, оставляющая ребёнка с отцом на выходные. Недавно перешагнувший порог тридцатилетия и невыносимо общительный, Эскильд ясно дал понять, что не намерен предоставлять мне свободу действий. Он просто уселся в кресло возле стола, за которым я работала, и завёл бесконечный поток бессмысленных разговоров обо всём, что приходило ему в голову.       Эскильд задавал вопросы о моей семье. Интересовался, почему от меня слегка пахнет валлийско-голландскими волками с западного побережья. Узнавал, какой у меня год обучения в «Неверморе» и довелось ли мне уже кого-нибудь убить с моими социопатическими наклонностями. Вероятно, Мара терпела его так же, как я терпела Энид — сначала с явным недовольством, потом с некоторым внутренним смирением, когда стало ясно, что дружбы не избежать.       Кроме того, он категорически отказывался оставаться дома, несмотря на строгие указания Мары не покидать территорию усадьбы. Одетый подобно той глуповатой кукле Барби-адвокату из фильма, который Тайлер показывал мне в склепе Крекстоуна, Эскильд захватил мой день и фактически похитил меня, объявив, что мы отправляемся в город на обед и по магазинам, потому что погода была «слишком хорошей, чтобы сидеть дома». Хорошей? Я бы сказала, что она была, скорее, раздражающей и душераздирающей — солнце светило беспощадно ярко и сильно обжигало кожу.       С Вещью, удобно устроившимся в моём рюкзаке на коленях, мы поехали в город на спортивном автомобиле Эскильда, который, скорее всего, был куплен недавно, так как он довольно неуклюже переключал передачи. Наблюдая, как Эскильд бегает от одной вешалки с одеждой к другой, я невольно вспомнила свои походы по магазинам с Энид. Он то просил моего совета, то недовольно ворчал о скучном ассортименте магазинов. Вещь же явно получал удовольствие от сегодняшних мероприятий. Он проворно перемещался по верху стеллажей и стоек, вытаскивая всё чёрное и белое, что могло понравиться мне.       На данный момент ему уже удалось подобрать для меня брюки, длинное пальто, платье и две блузки. Вещь всегда лучше всех знал мой вкус.       — Итак, — протянул с любопытством Эскильд, отпивая коктейль, который он заказал вместе с обедом в голландском кафе. Он настоял на том, чтобы мы сели на улице, что заставляло прохожих подпрыгивать, заметив Вещь, читающего журнал на столе. — Мара сказала, что у тебя бывают видения, и она учит тебя контролировать их. Как успехи?       — Вижу, ты решил пропустить светскую болтовню и перейти сразу к сути.       — Ты похожа на Мару, так что нет смысла увиливать.       — Умно, — я отвела взгляд, наблюдая за посетителями кафе, которые легко болтали друг с другом. Откуда у них столько тем для разговора?       — Пока это медленное восхождение в гору. Мой личный Ватерлоо.       — Знакомое чувство.       Я внимательно и заинтересованно повернулась к нему.       — Кажется, вот-вот достигнешь вершины, но чем выше забираешься, тем чаще оказываешься на четвереньках, отчаянно пытаясь добраться туда, куда стремишься, — он посмотрел на меня с понимающей усмешкой. — Я вспоминаю, какими мы с твоей кузиной были в твоём возрасте. Подросткам так сильно хочется контролировать всё вокруг, но оказывается, что почти ничто от нас не зависит. Забавно сейчас это вспоминать.       — Ирония действительно почти пародийная.       Эскильд хмыкнул:       — Именно.       Я наблюдала за ним, пока он разглядывал меня. Вещь перелистывал страницы журнала, заполняя тишину.       — Ты знаешь мою кузину с детства, верно?       — Да.       — Ты знал о её видениях? Как она себя вела, когда они только начались?       Эскильд глубоко вдохнул и медленно выдохнул, устремив взгляд куда-то вверх, в пустоту.       — Спустя день-два после того, как у неё начались видения, я заметил, что она изменилась. Мы вместе росли, и наши родители очень хорошо общались, так что нас отправили в одну и ту же школу-пансион. Помню, как мы завтракали в столовой, и тут она неожиданно замерла на месте. Это было похоже на приступ или что-то подобное. Чем чаще это повторялось, тем заметнее становилось. Но она не боялась. Мать ещё в детстве предупредила её, что этим даром наделены почти все женщины рода Фрамп.       — Хотелось бы, чтобы и моя мать проявила такую же заботу, — отозвалась я.       — Ну, насколько я помню твою мать, она, в отличие от Офелии, гораздо более сдержанная и заботится о том, какое впечатление производит на других.       — Она действительно подкупила судью и адвокатов, занимавшихся моим делом.       — Вполне типичный для неё поступок.       Я подняла бровь с интересом:       — Любопытно узнать подробности.       — Тётушка Мортиша поступила точно так же, когда Мара в средней школе решила проучить капитана команды по плаванью за то, что та сказала, будто её матери место в психушке. Честно говоря, это было довольно забавно наблюдать, но тётушка Тиш тогда очень переживала, что случившееся может испортить репутацию семьи.       На моих губах промелькнула лёгкая усмешка, когда я представила, как Мара в гневе и с наслаждением топила обидчицу в бассейне с хлорированной водой. Мать часто говорила, что женщины рода Фрамп-Аддамс наследуют не только экстрасенсорные способности, но и некоторую склонность к жестокости — ядовитую жилу, проходящую через каждую из нас, словно яд внутри прекрасного цветка. У кого-то её было больше, у кого-то — меньше, но предназначение её всегда оставалось одним и тем же — защищать нас от чудовищ. Впрочем, даже чудовища иногда склонны пробовать на вкус то, что для них губительно.       — Когда начались твои видения, если не секрет? — спросил Эскильд.       — Разве моя кузина тебе ещё об этом не рассказала?       — Она хранит тайны близких людей так же тщательно, как и своих пациентов. Так что нет, — Эскильд с шумом отпил из бокала. — Она мне не рассказывала.       Я сжала челюсти, пристально глядя на него:       — Год назад. За два месяца до моего шестнадцатилетия.       — Как я вижу, они начались довольно рано.       Я промолчала, внимательно наблюдая за ним, пока он обдумывал услышанное.       — Твои видения жестоки и становятся хуже, верно?       Я ничего не ответила, лишь медленно кивнула.       — Ясно. Вот почему тебя отправили к Маре. Насколько я помню, тётя Тиш — голубь, и вряд ли смогла бы тебе в этом помочь.       — Моим наставником должна была стать Гуди Аддамс, моя прародительница. Но она исчезла, пожертвовав собой и исцелив меня в ночь, когда Лорел пробудила Крекстоуна.       — Значит, ты потеряла наставника. Довольно неприятно. Но твоя кузина компетентна и терпелива. Время, проведённое вместе, пойдёт вам обеим на пользу. Кстати, раз уж мы заговорили о той ночи… — Эскильд замялся, клацнув зубами и пытаясь подыскать слова. — Ладно, забудь. Это не моё дело.       — Что именно?       — Ничего. Правда. Я просто очень любопытный.       Ему не удалось обмануть меня с помощью наигранной непринуждённости и натянутой улыбки. За его недосказанностью было что-то ещё, но я понимала, что прямо сейчас мне этого не узнать. Вне зависимости от того, что Эскильд собирался спросить, он явно решил, что это будет неуместно. Но в его голове роились тяжёлые мысли. Они давили на него и молча терзали, словно черви, грызущие труп. Он был профессиональным психиатром, и потому для него было характерно задавать вопросы и искать ответы. Но мы не были близки. Он не знал меня так же хорошо, как мою кузину, и не понимал, что у меня можно спрашивать и что нельзя.       Когда телефон Эскильда завибрировал на столе, он посмотрел вниз, и выражение его лица едва заметно изменилось. Это была либо работа, либо Мара, либо семья. Со вздохом коснувшись экрана большим пальцем, он поднялся из-за стола, чтобы найти более уединённое место для разговора. Когда он заговорил на датском, удаляясь от нашего столика, я поняла, что он общался с семьёй.       В тот момент мне уже хотелось уйти. Мне уже порядком надоели хождение по магазинам и подобные бесполезные занятия, так как существовали куда более продуктивные способы провести время. Медитация и тренировки по контролю видений, горячая ванна или плавание в ближайшем водоёме, чтобы снова попытаться вызвать их самостоятельно, хотя в прошлый раз я едва не утонула. Я могла бы готовиться к предстоящим занятиям или разучивать новый концерт для виолончели.       В любом другом занятии было бы больше пользы, чем в бессмысленной трате денег на одежду, в которой я не нуждалась. Однако я продолжила сидеть на месте, словно пригвождённая к стулу, как лягушка, подготовленная к препарированию. Вздохнув, я повернулась к Вещи, который постукивал по столу, передавая сообщение.       — Да, мы можем ему доверять. Если Мара достаточно доверяет Эскильду, чтобы поручить ему присматривать за мной в её отсутствие, и делится с ним своими секретами, можно предположить, что он не причинит мне вреда.       Вещь быстро ответил жестами, и я раздражённо закатила глаза.       — Он такой же изгой, как и мы. Оборотень, как Энид. Поэтому он и учуял запах её семьи на моей одежде. И что с того? — моё выражение стало ещё более раздражённым, когда Вещь изложил свои опасения. Конечно же, он упомянул бы это. — То, что произошло с Лорел и Тайлером — это совсем другое. Он не имел понятия о ней, а она была психопаткой. И вообще, ты видел, как одевается Эскильд? Он едва ли годится на роль убийцы. Его поймают в мгновение ока, если он будет одет в такое количество розового.       «Но сможет ли он защитить тебя от меня?»       Голос прозвучал чётко и ясно, словно шёпот прямо возле моего уха. Медленно, но с осторожностью я оглянулась назад. Там никого не оказалось — лишь пары и группы людей, спокойно проходящие мимо и занятые своими делами. Но я чувствовала её присутствие. Кем бы она ни была, она находилась здесь. Это походило на ощущения, которые описывал Ксавье, когда говорил о своих снах. Ему снилось чудовище, которое скрывалось во тьме и не показывалось. Я ощущала, как этот призрак таится рядом. Её голос был одновременно знакомым и чужим. Я уже слышала его прежде.       — Мне нужно в уборную. Если Эскильд спросит, скажи, что я скоро вернусь.       Мне не нравилась эта игра. Я принимала как честные, так и нечестные поединки, в зависимости от обстоятельств. Но бесплотные голоса, шепчущие на людях, чтобы вызвать волнение, меня раздражали. Это было банально. Обычная тактика тех немногих грязных игроков, что лишены чести. Мне не нравилась её мини-игра — шёпот у меня в ушах, голос, преследующий меня, когда я шла к туалетам в глубине кафе. Что здесь происходило?       Зайдя в освободившуюся уборную, я плотно закрыла за собой дверь и повернула замок, замерев в тишине. Она была здесь, я это знала. Чувствовала, как она подстерегает меня, слышала её дыхание, ощущала лёгкое движение воздуха возле уха и щеки. Этот фантом играл со мной. Вероятно, она была садисткой.       «Ты выросла».       Она говорила приторно-сладким голосом, словно мать, пытающаяся скрыть тёмные секреты за лаской. Призрачная рука легла мне на левое плечо, и волоски у меня на затылке встали дыбом.       «Всё та же угрюмая гримаса на лице и твои очаровательные косички».       — Кто ты? — как оригинально с моей стороны. С такими вопросами я могла бы стать шестым участником команды Скуби-Ду.       «Мне обидно, что ты даже не узнаёшь меня. Ты ведь однажды назвала меня мамой».       А она могла бы стать злодеем из «Скуби-Ду» с такими ответами.       — Я никого не называю «мамой», даже собственную мать.       «Весьма остроумно. Я знала, что ты вырастешь умной, прямо как твоя мать».       Моя мать? Какое отношение она имела ко всему этому? Или, быть может, призрак просто пытался сбить меня с толку. Отвлекал внимание, готовясь нанести удар с неожиданной стороны. В любом случае, этому пора было положить конец.       — Кем бы и чем бы ты ни была, здесь тебе ничего не добиться. Какие бы цели ты ни преследовала своей жалкой игрой, ты не победишь. А теперь, — почти прорычала я, — убирайся из моей головы!       Словно от чудодейственного средства, всё вокруг затихло, и тревожные ощущения, вызванные призраком, исчезли. Глубоко вздохнув, я открыла воду, чтобы умыть лицо. И в этот момент меня охватила вспышка. Словно электрический разряд, парализующий тело и заставляющий застыть на месте, а затем упасть на пол.       Видение настигло меня прежде, чем я успела понять, что произошло.       Едва моё тело столкнулось с кафельным полом, как я очутилась в Неверморе. Я снова стояла в главном зале, окружённая стендами с объявлениями и трофейными шкафами, бесконечные высокие коридоры были совершенно пусты. Вокруг было ни души — ни учеников, ни существ, ни уборщиков, ни преподавателей. Но чьё-то присутствие ощущалось совершенно ясно. Не то высокомерное бесплотное существо, что дразнило меня минутами ранее, а знакомая энергия. В этой энергии было что-то тёмное.       Эта новая, тихая душа витала вокруг. Я оглядела зал из одного конца в другой. Пространство было серым, словно его заполнил густой туман или дым. Я находилась в чьих-то воспоминаниях. И, судя по ощущениям, я оказалась в воспоминаниях живого человека. В отличие от мрачных видений Гуди, это не вызывало ужаса или печали. Оно было трогательным, слегка меланхоличным, наполненным наивной надеждой, что делало происходящее особенно горько-сладким.       Резкий порыв воздуха пронёсся позади меня, почти как шёпот, разносящийся по коридору. Обернувшись, я увидела, как команда по фехтованию, в которой состояла моя мать, выходит с занятий. Все они были одеты в белые фехтовальные костюмы.       Я смотрела на них чужими глазами — того человека, в чьей памяти оказалась, и чувствовала тепло, как при встрече с близкими друзьями. Моя мать, широко улыбаясь, сделала шаг в мою сторону. Было необычно видеть её такой молодой, настолько отличной от той, какой её знала я. Уверена, что мама стала бы коварной бизнес-леди, если бы она не встретила отца. Но в итоге она остепенилась, выбрав любовь.       Сделав шаг навстречу, я попыталась получше всех рассмотреть и понять, почему оказалась в этом видении. Но, как это часто случалось в решающие моменты, меня внезапно вытолкнуло в реальность. Прежний лёгкий бриз сменился свирепым вихрем, ворвавшимся в память и вытеснившим меня из неё. Я сопротивлялась, как могла, но тщетно. В отличие от Мары, я не умела управлять окружением во время своих видений, находясь без сознания. Подобно гнилому растению, вырванному с корнем из почвы, я была выброшена из чужой памяти обратно в собственный разум. Моё тело безжизненно лежало на полу ванной, вода продолжала течь, а незнакомый мужчина стучал в дверь, спрашивая, не нужна ли мне помощь.       Голос, который я слышала ранее, и та, в чьё воспоминание я попала, были связаны друг с другом — я в этом не сомневалась.       Выйдя из уборной, я чуть не столкнулась с Эскильдом, спешащим ко мне.       — Нам пора идти.       Он казался взволнованным и встревоженным.       — Почему?       — Маре нужно с тобой поговорить. Это важно.       — Разве она не может позвонить? Они с матерью заставили меня оставить телефон, который подарил мне Ксав…       — Это нужно обсудить лично.       Я была заинтригована. Его лицо ничего не выдавало, кроме срочности. Я взглянула на Вещь, который сидел на его плече. Лишь когда он выразил согласие, я уступила. Что за важное дело заставила обычно непринуждённого Эскильда так спешить? Человека, который буквально протащил меня по всем этим адским магазинам, мучая своим беззаботным стилем общения, и отнюдь не в хорошем смысле. Что могло заставить его так нервничать?       Я молча кивнула, давая понять, что готова идти. Скоро я узнаю, в чём дело, если наберусь терпения. А в ожидании я была весьма искусна. Помню, однажды я просидела два дня без еды и воды в отцовском шкафу, чтобы проверить его боевую готовность по возвращении из командировки. Поездка туда, куда мы направлялись, вряд ли займёт больше часа. Это было для меня сущим пустяком. И всё же с каждой минутой пути неизвестность терзала меня изнутри всё сильнее, постепенно сводя с ума.       Без лишних церемоний и всяких вступлений мы подъехали к больнице Уиллоу-Хилл. Тайлер. Это было первое и единственное, что пришло мне в голову. Спина напряглась, мышцы застыли в ожидании. После всего, что случилось, всего, что он сделал, мне совершенно не хотелось снова здесь находиться. Но, словно дурочка, я позволила Эскильду провести меня вверх по каменным ступеням, а затем по коридорам до лифта, поднимающего нас в отделение интенсивной терапии. В конце отделения начинался коридор, который соединял его с психиатрическим крылом больницы по недавно построенному переходу.       Как будто почувствовав наше прибытие, в тот же миг появилась Мара. Она вышла из палаты пациента, тихо переговариваясь с врачом из психиатрического отделения. Я не хотела этого. Не хотела говорить ни с ней, ни тем более с Тайлером. Но выбора у меня не было.       — Уэнсдей, — тихо произнесла Мара, подходя ближе. Голос её был спокоен, но в нём чувствовалась скрытая тревога. Солнечный свет из окон ложился на неё мягким сиянием, контрастируя с тёмной одеждой и подчёркивая глубокий каштановый цвет волос. — Можно тебя на минутку?       Я кивнула. Слова сегодня давались мне с трудом. Я последовала за ней к окну в конце коридора, за которым расстилался внутренний дворик, усеянный яркими цветами — маки и космеи колыхались на ветру, будто склоняя головы в приветствии.       — Для начала хочу сказать, что я позвала тебя сюда не по просьбе Тайлера, а по собственной инициативе.       — Ты собираешься попросить меня вести себя прилично и не задушить его при встрече?       Мара вскинула бровь и плотно сжала губы, выжидая, пока я замолчу.       — Я хочу, чтобы ты отнеслась к нему объективно. В ту ночь, когда он сорвался, у меня было видение. Там были вы оба. Я понимаю, какие у вас отношения…       — У нас нет никаких отношений. Он лжец и убийца. Он напал на Юджина и Энид, а Вещь чуть не…       — Вот именно это я и имею в виду, — перебила она, зеркально повторяя моё поведение. Наши одинаково непреклонные взгляды встретились, и я с неохотой сдалась первой. — В отличие от меня, ты не знаешь всей его истории. Поэтому я прошу тебя воздержаться от приговора, пока он не расскажет тебе всё сам.       — И сколько времени это займёт? Месяц? Год? — раздражение росло во мне, словно тысячи мелких иголок скребли нервы на руках и спине.       — Надеюсь, не больше часа. Я не хочу попасть в пробки, и мне совершенно не нужно, чтобы ты прикончила его прямо в машине.       Глубоко вдохнув, чтобы усмирить разгорающуюся во мне ярость, я сохранила нейтральное выражение лица. Я не хотела, чтобы она заметила, насколько меня взволновало это развитие событий. Мара видела и ощущала происходящее только со стороны Тайлера. Но она не знала, что чувствую я. Не знала об унижении и ярости, переполнявших меня. О его горьком предательстве. Тайлер манипулировал мной. Играл, как кошка играет с птицей, сидящей в клетке с подрезанными крыльями.       — Ладно, — выплюнула я с оттенком злобы. — Я выслушаю его. Но это не значит, что я должна его простить.       Мара постучала ногтями по подоконнику, наблюдая за мной с раздражением, терзающим её натянутые нервы.       — Если ты на него нападёшь, я возьму тебя в захват. Ты не единственная, кого дядя Фестер учил драться.       Мои губы дрогнули в тени усмешки.       — Ладно.       Я всё ещё стояла там, скрестив руки, пока она не кивнула в направлении его палаты. Взглянув на дверь, а затем обратно на неё, я вздохнула. Несмотря на нашу близость, иногда у Мары было такое настроение, что она ужасно раздражала. Она знала мои слабые места так же хорошо, как и я — её, а разница в возрасте только всё усугубляла. Мать предпочла бы не будить спящую собаку. Но Мара сама была той самой собакой, и она уже проснулась и кусалась в ответ.       С тревогой и лёгким раздражением я начала этот мучительно долгий путь к двери в центре залитого солнцем коридора. Табличка на двери, написанная жирным чёрным шрифтом гласила: «Галпин, Тайлер Л.»       Я не дрогну и не уступлю. Мой отец, может, и незлопамятный, но я всего лишь наполовину Аддамс. Другая половина восходит к древнему роду Фрамп, известному своими злопамятными женщинами и травницами, которые веками помогали деревенским жительницам избавляться от докучливых мужчин. И мать всегда говорила, что я напоминаю ей её дорогую бабушку, овдовевшую после одного особенно жаркого спора с мужем.       Переступив порог, я замерла, закрыв за собой дверь. Тайлер заканчивал складывать вещи, в то время как многочисленные георгины и подсолнухи, принесённые медсёстрами и Донованом, всё ещё стояли в вазах по всей комнате. Он, должно быть, услышал мои шаги или звук закрывшейся двери, а, может, просто почувствовал присутствие кого-то постороннего, потому что замер и выпрямился, но не спешил поворачиваться.       С тех пор, как я видела его в последний раз, волосы успели отрасти. Кудри стали гуще — непослушные и свободные, они пышно ложились на макушку. Плечи — по-прежнему широкие, осанка — расслабленная, профиль всё так же напоминал классическую скульптуру. Я одновременно восхищалась и ненавидела его красоту. Мои пальцы зудели от жестокого желания оставить на его лице следы своих ногтей.       Тайлер медленно повернулся, его стально-голубые глаза встретились с моими не с вызовом или злостью, а со спокойной покорностью. Он улыбнулся, что казалось странной реакцией, учитывая моё очевидное недовольство.       — Незаметно подкрадываться — правда твоё хобби, — произнёс он с той же глупой ухмылкой, что была у него всегда.       Сев на край кровати, мы несколько мгновений смотрели друг на друга на расстоянии. Он нервно сглотнул, а в глазах отразилось явное беспокойство.       — Думаю, мне стоит начать, — продолжил он и крепко сплёл пальцы рук, на мгновение сжал их и посмотрел вниз, уставившись в пол, а потом снова поднял глаза. — Я не собираюсь оправдываться ни за себя, ни за свои поступки. Думаю, уже поздно для этого, и, честно говоря, я не жду от тебя ни прощения, ни понимания. Я просто хотел поговорить. Сказать, что мне жаль, прежде чем будет слишком поздно.       — Слишком поздно? — холодно переспросила я.       Он тихо усмехнулся:       — Видимо, она не сказала тебе всего.       Я вопросительно подняла бровь.       — Я позже объясню, — уклонился он от ответа, улыбка стала натянутой и грустной. — Мне очень жаль, Уэнсдей. За то, что напал на твоих друзей. Вообще за всех, кого я ранил, но за них особенно. За то, что обманывал тебя. За то, что предал, — правый уголок его рта дрогнул в печальной усмешке, и он снова опустил голову. — Особенно за то, что предал тебя. Но я хочу, чтобы ты знала, даже если ты не поверишь мне — каждое мгновение было настоящим, — Тайлер снова поднял взгляд, и в его глазах, полных слёз, читалась искренность, вонзающаяся в меня, как нож. — Ты необыкновенная. Разве я мог ничего не чувствовать к тебе?       Я не могла объяснить, что заставило меня сесть рядом с ним. Это была непреодолимая сила, толкнувшая меня вперёд, заставившая грудь сжаться так, словно мешки с песком висели надо мной на театральных лесах, готовые рухнуть на голову ничего не подозревающим актёрам внизу. Я не смотрела на него, пока не могла поднять взгляд. Я думала, что уничтожила всё, что связывало меня с ним, стёрла каждый отголосок нежности к этому человеку, но он всё ещё преследовал меня. Его существование отравляло, словно сироп с самым сладким, пропитанным мышьяком, вкусом.       Тайлер тихо открыл рот, собираясь снова что-то сказать.       — Не надо, — властно сказала я.       Он замолчал. Я слышала, как он нервно сглотнул комок, застрявший в горле. Заметила, как дрожала его правая нога, и напряженно сплелись пальцы. Этот Тайлер разительно отличался от самоуверенного убийцы, с которым я говорила в участке. Сейчас в нём не было ни капли той жестокости, никакого наслаждения кровопролитием или злорадства по поводу того, как ловко он водил меня за нос. Убийственный блеск из его глаз исчез. Передо мной снова сидел тот неловкий и странный парень, которого я впервые встретила в кафе. Тот, кто хотел помочь мне, потому что не мог помочь самому себе.       Я ненавидела проигрывать. Я никогда не проигрывала. До сегодняшнего дня.       — Насколько это был ты? — спокойно спросила я, несмотря на бурю мыслей, проносившихся в моей голове. — Где заканчиваешься ты, а где начинается твой Хайд? Ты сделал так, что различить было почти невозможно.       Судя по его лицу, можно было подумать, что я только что сказала «я прощаю тебя». Но Тайлер улыбнулся мне с какой-то странной мягкостью, хотя потом выражение его лица сменилось на растерянность. Видимо, он начал перебирать наши общие воспоминания.       — Наверное, процентов на восемьдесят.       — Так много?       Он усмехнулся.       — Сам удивлён, учитывая, как глубоко она вонзила в меня когти. Было трудно понять, когда происходила смена. Когда Хайд захватывал тело, я отключался. Вначале он мог проявляться только в образе монстра, но потом стал просачиваться наружу, даже когда я не превращался, — он замолчал, нервно облизнув губы, пытаясь подобрать подходящие слова для своих переживаний. — Это похоже на то, как если бы ты стояла за экраном в кинотеатре и смотрела оттуда фильм. Ты становишься частью кино, но не можешь взаимодействовать с героями. Когда Хайд захватывал контроль над телом, я видел всё, что он делает. Слышал всё, что он говорит. И мог лишь беззвучно кричать, умолять его остановиться и пытаться вернуть контроль. Но тогда у меня не хватало на это сил. И я просто смотрел, бесполезный и бессильный, как он сжигает всё вокруг себя. В ту ночь в полицейском участке я, честно, хотел умереть.       — Очевидно, это чувство никуда не делось, — сказала я, кивая на заживающую рану у него на шее, ещё закрытую повязкой. — Почему ты сделал это?       — Это было единственное, что пришло мне в голову. Единственный способ его остановить.       — Убив себя?       — Лучше уж так, чем убить тебя и Мару, — резко ответил он, и в его голосе появились сила и убеждённость. — Ты не понимаешь. Я почувствовал, как твои кости хрустнули под моей рукой, и единственное, что удержало чудовище от того, чтобы выйти наружу и завершить начатое — это осколок стекла в моей руке. Ты можешь верить всему, что он говорил в участке, но я не получаю от этого никакого удовольствия, Уэнсдей.       Когда он произнёс моё имя, ножи внутри меня снова повернулись. «Перестаньте», сказала я им. Сейчас не время для ненужных переживаний.       — Если бы я мог, то сделал бы так, чтобы никогда не родился. Эта жизнь… это существование, когда каждую ночь ложишься спать в страхе, проснёшься ли собой утром. Это ад. Я не просил этого. Я просто хотел быть обычным. Выбраться из Джерико и просто… жить. А теперь я убийца, и впереди только два варианта. Боже, — прохрипел он, вцепившись руками в волосы. — Я обречён.       Вот именно поэтому эмоции были опасной дорогой. Они приводят к таким ситуациям, как эта. И если кто-то впадает в отчаяние, то я нахожусь на грани того, чтобы открыть рот и сказать слова, о которых потом пожалею. Но, как говорится, живущим в стеклянных домах…       — Я прощаю тебя.       Я сама не поверила своим словам, но вот они повисли в воздухе, будто застыли во времени. Я чувствовала, как пристально Тайлер смотрит на меня — его глаза широко раскрыты от потрясения и неверия. Глядя на него, можно было подумать, что я сошла с ума. Возможно, так оно и было. В тот момент мне самой так казалось.       — Не твоего Хайда. Не его, и, возможно, его я не прощу никогда. Но я прощаю тебя.       Мои слова явно потрясли его, поскольку Тайлер так и не проронил ни звука. И, прежде чем я успела усугубить ситуацию, я быстро поднялась с кровати, чтобы не дать своему внезапному помутнению разума выкопать эту могилу ещё глубже.       Повернувшись к нему, я почувствовала эту злую, колючую теплоту внутри себя, когда он поднял на меня взгляд — со своими нелепыми широко распахнутыми глазами, слишком мягкими и слишком знакомыми. Хотелось, чтобы он перестал так смотреть. Чтобы был холоден и отстранён. Стал более чужим для меня, как мне того хотелось. Как мне было нужно, чтобы остановить своё падение в пропасть.       — Нам пора. Мара ждёт нас снаружи.       — Так значит, у нас всё в порядке?       — Тайлер…       — Что?       — Прими победу и замолчи.       Опять эта его улыбка. Тайлер схватил рюкзак и закинул его на плечо.       — Значит, за цветами вернёмся потом?       — Может быть.       Он усмехнулся.       — Ладно. Пошли.