Глава 8, Time It Took Us/Время, что нам потребовалось* (Маравилла, Уэнсдей)

Маравилла

2 августа, полдень

      Наконец-то в воздухе появилась лёгкость. Её поддерживали оживлённое щебетание птиц на деревьях, лениво проносящийся ветерок и ласковое прикосновение солнца к моей коже в полдень. Я никогда не спрашивала ни Уэнсдей, ни Тайлера, что произошло между ними в тот день в больнице. Не произносила ни слова о том, как их противоположные версии этого события были изложены мне одна за другой: сначала во время мытья посуды после ужина, а затем следующим утром. Когда я выронила тарелку, и Тайлер бросился мне помогать, Уэнсдей смотрела на меня из-за стола со всезнающим взглядом.       Не имело значения, насколько счастлив был Тайлер, услышав простое «я прощаю тебя», или какую эмоциональную бурю вызвал в ней его полный отчаяния взгляд. Точнее, это было важно, но одновременно не имело значения, потому что вопрос к кому-либо из них мог разрушить эту хрупкую гармонию, что установилась между нами.       Прогресс Тайлера был поразительным. После того происшествия его восстановление значительно ускорилось. Освободившись от влияния Лорел, со вновь приобретённой уверенностью и надеждой, он погрузился в наши занятия и ничего не скрывал на терапевтических сессиях. Частые визиты Донована также поддерживали эту новую радость, охватившую Тайлера — как, например, сегодня. Наблюдая за ними с веранды, я посмеивалась про себя, когда они играли с Элвисом — любимым родезийским риджбеком Тайлера, которого ему подарили в детстве. Было забавно смотреть, как они перебрасывают друг другу изрядно пожёванный теннисный мяч, бегая и уворачиваясь от Элвиса, когда собака бросалась на них. Но, когда Тайлер споткнулся, пытаясь бежать назад, он был повален на землю радостной собакой.       Ещё немного понаблюдав за ними, я перевела взгляд на край веранды, где на солнце сохли глиняные горшки и скульптуры, расположенные среди высоких драцен, кактусов и множества суккулентов, которые росли в моём саду у входа в дом вместе с подвесными лианами и пушистыми нолинами. Ещё до происшествия Тайлер рассказывал о своём интересе к искусству. О том, что это было для него способом самовыражения в детстве, но ему не удалось развить эти навыки в подростковом возрасте или в старшей школе. Вместо этого его заставляли заниматься командными видами спорта, такими как футбол, что лишь подпитывало его нарастающее разочарование и злость.       Когда Тайлер вернулся домой после длительного пребывания в больнице, мне было приятно наблюдать его изумлённое выражение лица, когда он увидел, что я переоборудовала открытую террасу в место, где он мог свободно заниматься творчеством и воплощать любые идеи. Вначале ему было сложно. Я регулярно слышала громкий удар о стену дома, сопровождаемый тихой руганью. Выходя наружу, я обнаруживала, что он снова случайно швырнул кусок глины в деревянную обшивку. Вещь убирал за ним, в то время как Тайлер смущённо улыбался, извиняясь. Я только вздыхала, держа в руках свою утреннюю чашку кофе, и возвращалась к работе.       Уэнсдей как кошка выходила из своего укрытия только тогда, когда ей было что-то нужно, и сама добывала это. Если ей требовалось вдохновение, она просила разрешения покопаться в рассекреченных делах об убийствах, над которыми я работала во время учёбы в университете, когда стажировалась у судебного психолога. Я давала ей дела только старше пятилетней давности, поскольку остальные ещё считались открытыми в федеральном суде.       Однако она всё чаще задерживалась рядом со мной. Поначалу ненадолго — ровно на то время, чтобы сварить свой эспрессо или что-нибудь приготовить. Я понимала, что Уэнсдей необходимо личное пространство, чтобы осмыслить всё произошедшее и разобраться в собственных чувствах. Эта девчонка была способна обмануть весь мир, но я, как и её мать, знала, насколько глубоко и ярко она переживала свои эмоции. В этом плане мы были похожи, равно как и в способах справляться с чувствами. Ей было действительно сложнее объединить все эти ощущения в единое целое и придать им осмысленность. Эмоции были беспорядочны, а Уэнсдей ненавидела беспорядок. Разве что за исключением таксидермии и раскопок могил.       Но, как я и сказала, в конце концов она оттаяла.       Сначала Уэнсдей сидела в кресле в читальном уголке напротив моего стола, читая «Полночь в саду добра и зла» Джона Берендта. Пока я работала, а она читала, в музыкальной комнате играл Гленн Миллер. День за днём она постепенно приближалась, приходя в солнечную комнату, затем покидала её, когда солнце становилось слишком ярким. Я тихо посмеивалась над тем, насколько странно, но мило это выглядело. В один из дней она предложила приготовить мне четверной эспрессо. На следующий спросила, не хочу ли я круассан из пекарни, что я купила тем утром к своему кофе. Вскоре она уже сидела в кресле между моим столом и фикусом, с довольной Медеей, мурлыкающей у неё на коленях.       Она задавала мне вопросы, и я старалась, как могла, на них отвечать. Некоторые вещи я не могла рассказать, поскольку это нарушало бы конфиденциальность между врачом и пациентом, и Уэнсдей это понимала. Пару раз она засыпала во время чтения и просыпалась только когда Тайлер дёргал её за одну из косичек или осторожно постукивал по подошве её ботинка костяшками пальцев. Иногда это будило её, иногда — нет. Всё зависело от того, как поздно она ложилась спать, работая над своим следующим романом.       Постепенно Уэнсдей начала занимать всё больше пространства в доме, осваиваясь и чувствуя себя всё комфортнее. На столе появился недоделанный таксидермический экземпляр радужной змеи. Откуда она его взяла, я не знала и знать не хотела. Однажды, проснувшись утром я налила кофе, обернулась и увидела в банке мёртвую змею. Помимо этого Уэнсдей объявила о своём праве на музыкальную комнату, что беспокоило меня гораздо меньше, чем появление рептилии.       От скрипки до виолончели и далее к пианино, моя кузина всегда была музыкальным вундеркиндом. Она никогда не хвасталась этим, не выпячивала своё превосходство и не проявляла неуважения к менее одарённым. Музыка, как и писательство, была её истинной любовью — чем-то, что питало и направляло её, одновременно помогая сохранять острый ум в равновесии. Каждый раз, когда Уэнсдей садилась за один из своих инструментов, я делала перерыв в работе и закрывала глаза, чтобы послушать, как музыка заполняет пространство, отражается от стен, эхом проносится в воздухе и проникает в самые мои кости. Это было почти духовным переживанием — единственным моментом, когда я была готова поверить в существование высших сил.       Тайлер тоже останавливал работу, но не заходил внутрь. По крайней мере, поначалу. Отношения между ними оставались напряжёнными. Это была проблема, которую могли решить лишь время и общение, но часть Тайлера по-прежнему не доверяла себе находиться слишком близко к Уэнсдей. Его научили бояться, ненавидеть себя и держаться в изоляции ради самосохранения. Пытки и насилие, которые он пережил, исказили его самооценку. «Я — монстр. Я — оружие, инструмент». Именно этому научила его Лорел. Но за этой настороженностью скрывался добрый, пусть и неловкий мальчишка, который отчаянно протягивал другим руку.       Уэнсдей была для него как маяк. Её смелость, странность и бескомпромиссная честность притягивали Тайлера. Это было понятно. Судя по тому, что я видела в своих видениях, когда они вновь стали стабильными, она никогда не притворялась перед ним кем-то другим. Никогда не обращалась с ним несправедливо или злобно. И он отвечал ей взаимностью. Даже при физическом и психическом присутствии Лорел, он доверял Уэнсдей, и никогда не отстранялся, когда она становилась холодной и колючей.       — Боже мой, мне бы сейчас столько энергии, — сказал Донован, садясь рядом со мной и выдёргивая меня из воспоминаний. Глядя через двор, где его сын бегал вместе с Элвисом, шериф тепло улыбнулся. — Не знаю, смогу ли я когда-нибудь достаточно отблагодарить вас за это.       — За что именно?       — За то, что вы сделали для него. За то, что продолжаете делать, — он смотрел на них молча и нежно, сдерживая слёзы, которые угрожали нарушить его спокойствие. — Я не видел его таким счастливым уже много лет. Последний раз Тайлер был так безмятежен, когда его мать была ещё жива.       Следуя за взглядом Донована, я слегка улыбнулась.       — Он часто о вас говорит. О том, как вы старались быть примерным отцом после её смерти. О том, как работали на износ по будням, только чтобы провести с ним выходные.       Донован молчал, задумчиво переваривая мои слова.       — Думаете, у него получится? — спросил он, стараясь казаться спокойным, хотя я чувствовала, как внутри он борется с эмоциями. Голос его сорвался, когда он добавил: — Будьте честны со мной. Мне нужно понимать, с чем мы имеем дело, и к чему готовиться.       Не отрывая глаз от Тайлера, который, улыбаясь и смеясь, играл на лужайке со своей собакой, я слегка усмехнулась.       — Он справится. Вам нечего бояться, Донован. С вашим сыном всё будет в порядке.       — Здравствуйте, мистер Галпин, — ровным голосом произнесла Уэнсдей, появляясь на крыльце. Она, видимо, закончила таксидермию, потому что говорила, что не отойдёт, пока не доделает до конца. — Мара, я не могу найти ножницы для обрезки. Я оставила их рядом с инструментами на столе, но они исчезли.       Это было не похоже на неё. Она никогда ничего не теряла.       — Ты проверила свой ящик с инструментами на заднем крыльце? Они могут быть там.       — Что-то ремонтируешь? — невинно спросил Донован с дружелюбной улыбкой.       — Сшиваю змею.       Выражение его лица едва заметно изменилось, но не слишком. После всех визитов в мой дом за последний месяц, Донована уже не могло удивить ничего из того, что говорила или делала Уэнсдей. Наблюдая за кузиной краем глаза, я увидела настоящую причину её появления на крыльце. Взгляд её стал мягким и сосредоточенным, когда она внимательно следила за Тайлером, который бегал, смеялся и падал на траву, пока Элвис восторженно на него прыгал. Губы Уэнсдей едва заметно дрогнули в полуулыбке, и я поняла: то, что было между ними, не умерло. Она всё ещё была в смятении, не понимая, как ей поступить и что чувствовать. Уэнсдей никогда раньше не сталкивалась с чем-то столь же коварным, как влюблённость. Её мир был построен на логике и разуме, но нет ничего менее логичного и разумного, чем любовь.       Бедная девочка, я прекрасно её понимала. Бог знает, что сама я ещё не усвоила этот урок и вряд ли усвою когда-либо.       Заметив, что я поймала её взгляд и улыбнулась, Уэнсдей слегка сжала челюсть и быстро проговорила:       — Пойду посмотрю в своём ящике с инструментами.       Развернувшись на каблуках, она практически сбежала с крыльца, отчего я тихонько хмыкнула, сдерживая смешок.       — Эта девочка…       — Она правда там сшивает мёртвую гремучую змею? — уточнил Донован.       Я только кивнула, сдерживая улыбку.       — У этой девочки самый странный вкус на свете. Вся в родителей.       — Вы даже не представляете, насколько.       На крыльце вновь воцарилась тишина, прерываемая лишь пением птиц и шорохом высокой травы на ветру. Изредка по улице проезжали машины, направляясь в город.       — Я слышала, что несколько дней назад с вами связались из Невермора.       — Да, — тихо подтвердил Донован. — Связывались.       — И что?       — Предложили условное зачисление, если его одобрят психиатр, штат и судья, ведущий дело.       — А что вы по этому поводу думаете? — спросила я.       Технически я не была психиатром Донована. Это стало бы конфликтом интересов и нарушением контракта. Но иногда у нас были сеансы, замаскированные под глубокие беседы. У него был терапевт в Джерико, недавно приехавший из Калифорнии вместе с дочерью, которая должна была начать учёбу в Неверморе этой осенью. Тем не менее, порой я помогала ему навести порядок в мыслях и убедиться, что всё идёт гладко. Если бы я призналась в этом вслух, меня могли бы лишить права на практику, но я успела привязаться к Галпинам. Это были милые и немного застенчивые люди, которые на самом деле хотели одного и того же друг от друга. Единственное, с чем они оба испытывали трудности, так это с эмоциональной грамотностью и общением.       — У меня смешанные чувства. Я познакомился с его мамой, когда она училась в Неверморе. Она была яркой, красивой... просто сияющей, — задумчиво произнёс он, погружаясь в воспоминания. — Но она была изгоем среди изгоев. У неё было всего несколько друзей, а остальные относились к ней с презрением и ненавистью. Никто не знал, кто она на самом деле. Я никогда не понимал, почему они её ненавидели. Если с ней обращались так, то как они будут обращаться с Тайлером? Он ещё только на пути к выздоровлению, и теперь всем известно, кто он такой.       — Вы знаете, что можно произнести это вслух, — сказала я мягко, наклонившись вперёд и оперевшись локтями на колени. — Тайлер — Хайд. Это не ругательное слово и не то, чего нужно стыдиться, — Донован взглянул на меня со смешанными чувствами. — Я знаю, что наше общество не особенно снисходительно к ним, но Хайды тоже могут быть обычными людьми и вести нормальную жизнь. Они способны стать заботливыми родителями, любящими партнёрами и добиться успехов в работе. Просто на старте им нужна дополнительная поддержка. И если вы будете показывать Тайлеру своё принятие через действия, то это поможет ему обрести уверенность в себе и ускорит процесс реабилитации.       Бирюзово-голубые глаза Донована внимательно смотрели на меня с любопытством и непониманием, пока он не решился спросить:       — Почему вы так добры к ним? Я не хочу вас ни в чём обвинять, просто не ожидал такого от врача, работающего с федералами.       — Во-первых, я не работаю на федеральное правительство напрямую. Они связываются со мной, и я беру дело, если оно кажется мне интересным. А что касается Хайдов… — я немного помолчала, понимая, что не хочу рассказывать ему про отца и про то, что последовало после. — Как я уже сказала, они не монстры. Ни по природе, ни в душе. Они, как и любой другой человек, становятся такими, когда с ними жестоко обращаются. Единственная разница в том, что у них есть когти и острые зубы.       — Значит, вы действительно не боитесь их, даже после всего, что вам довелось увидеть?       — Не забывайте Донован, что моя мать в девичестве — Фрамп, а мои кузены — Аддамсы. Я видела вещи куда более жуткие, чем выпущенные кишки.       — Тогда вы — именно тот человек, который нужен Тайлеру, — посмотрев на сына, Донован слегка усмехнулся. — И ваша кузина тоже. Хоть она и доставила немало хлопот, мне трудно признать, но она оказала на него хорошее влияние.       — У неё вообще есть такая особенность — оказывать влияние на людей.       Усмехнувшись, шериф громко вздохнул, хлопнул себя по коленям и поднялся.       — Мне пора. Ехать и без того долго, а я наверняка попаду во все пробки, тем более в конце выходных.       — Вы не останетесь ещё на день в городе?       — Завтра с утра общая планёрка в участке.       — Понятно. Ну, тогда хорошей дороги и напишите Тайлеру, когда приедете домой. Бюро выдало ему телефон в четверг, так что он уже может принимать звонки и писать сообщения.       — Это хорошо.       — И, Донован... — быстро сказала я, когда он уже направлялся вниз по лестнице, дождавшись, пока он остановится и повернётся ко мне. — Ваш сын — замечательный человек, и это ваша с женой заслуга. Не позволяйте предрассудкам затмить это, хорошо?       Он кивнул и улыбнулся:       — Спасибо, док. Хорошего вам вечера.       — И вам.       У меня потеплело на душе, когда я наблюдала, как Донован спускается по ступеням и с нежностью в голосе зовёт сына. Он крепко и уверенно обнял Тайлера — больше не было тех неуклюжих полубратских объятий. Он поцеловал сына в макушку сквозь копну непослушных кудрей, явно стараясь запечатлеть в памяти этот радостный момент, чтобы вспоминать его в дни разлуки. После выписки Тайлера из больницы Донован приезжал почти во все выходные, и каждое воскресенье их прощания становились всё длиннее.       Именно ради таких моментов я делала свою работу. Не только чтобы удовлетворить собственное болезненное любопытство, но и чтобы помочь восстановить разрушенные отношения и заново построить мосты. Это было меньшее из того, что я могла сделать.       Махнув рукой Доновану на прощание, когда он посадил Элвиса в машину и сел за руль сам, я смотрела вслед удаляющемуся автомобилю, так же, как и Тайлер. Скоро лето закончится, и начнётся настоящее испытание его внутренней силы. Но пока я собиралась тренировать его и поддерживать, позволяя наслаждаться тёплыми летними днями.

Уэнсдей

Конец августа, раннее утро

      Я ненавидела то, в кого я превратилась. То, насколько ненадёжным стал мой разум, и как сильно я потеряла контроль. Навязчивые мысли проникали глубоко в мои кости, становясь невыносимо настойчивыми. Я была не такой. Не хотела быть такой. Но с каждым днём всё больше теряла равновесие.       Каждое утро это начиналось с того, что Тайлер приходил из гостевого дома с этой глупой, до ужаса знакомой улыбкой и коротким «привет».       У него была собственная кухня, и Мара покупала ему отдельные продукты, когда ездила в город. Но он всё равно приходил сюда завтракать. Всегда выбирал один и тот же поджаренный бублик с маслом, который держал, сжав зубами, пока наливал себе стакан апельсинового сока. К своему стыду, я даже удивилась, когда он признался, что по утрам не пьёт кофе, а предпочитает чай. Белый или зелёный, с мёдом. Как банально.       Тайлер обычно прислонялся к стойке, пока Мара пролетала мимо него в наушниках, вечно занятая очередным утренним звонком. Она двигалась легко, как будто он был частью кухонного декора, пробегая от холодильника, где брала овсяное молоко, до кофемашины. Моя кузина подрабатывала бариста, когда училась в университете Стэнфорда, и её движения были чёткими и отточенными. Засыпая кофе, утрамбовывая его и закрепляя портафильтр, она взглянула на меня и беззвучно спросила: «Сделать ещё одну порцию эспрессо?». Я кивнула, благодарная за её внимательность.       Утром прошёл дождь, и запах летней грозы ещё оставался в воздухе, залетая в открытые окна гостиной и кухни. Солнце светило ярко, и растения в зимнем саду и на открытой террасе буйно цвели. Совершенная противоположность намеренно запущенной зелени в оранжерее моей матери — за исключением ядовитых и хищных растений. Их она регулярно подкармливала и поливала. Но в садах Мары была странная красота. Вызов суровому климату, попытка противостоять стихиям, которую я начала ценить. Сады, словно отражение внутреннего мира самой Мары, были тщательно организованы, всё имело своё место и процветало в нём.       — Что читаешь? — спросил Тайлер, садясь напротив меня за стол. От него пахло дождём и цитрусами, прямо как от деревьев красного апельсина, растущих в дальнем конце заднего сада. Прищурившись, он прочитал название на обложке:       — «В тёмном-тёмном лесу».       — Детектив с лёгким оттенком амнезии у выжившего персонажа.       — Интересный?       Лишь мельком на него взглянув, я вернулась к книге.       — Достаточно, учитывая, что убийство происходит на девичнике, а рассказчица не вызывает доверия. Автор неплохо держит интригу, хотя можно было бы и улучшить её.       — Значит, тебе нравится.       Я не стала смотреть на него, хотя его ухмылка раздражала меня, когда я видела её боковым зрением.       — Полагаю, да.       — Только не рассказывай слишком много, я бы хотел почитать её, когда ты закончишь.       Что? Я не удержалась и удивлённо посмотрела на него. Раньше Тайлер совершенно не интересовался детективами и готическими новеллами.       — Ты хочешь почитать одну из моих книг?       — Да, — он невинно улыбнулся, бросив на меня взгляд, от которого кто-то посторонний подумал бы, что это я сошла с ума. — Я уже перечитал все свои.       — Значит, ты хочешь почитать мои книги?       — Если ты не против.       Я внимательно осмотрела его с ног до головы, ища признаки какого-либо подвоха. Но ничего не нашла. Никаких скрытых мотивов, только искреннее любопытство.       — Я дам тебе почитать, когда закончу, — я помолчала, прежде чем добавить: — И мой экземпляр «Графа Дракулы».       Тайлер тихо засмеялся, и этот звук вызвал уже знакомое покалывание на моей коже и затылке.       — Отлично. Я готов принять любые твои рекомендации.       — Осторожнее, это опасная дорожка.       — У тебя есть привычка недооценивать меня.       — Тогда, возможно, мне стоит закопать тебя по шею в книгах из моей домашней библиотеки. Такое тебя устроит?       Тайлер ничего не ответил. Просто улыбнулся той же улыбкой, от которой у меня чесались ладони и ныли ногти. К счастью, нас прервала Мара, поставив передо мной эспрессо. Она уже закончила говорить по телефону и теперь спрашивала, хочет ли кто-нибудь из нас поехать с ней в город. Ей нужно было купить продукты на неделю, проверить почтовый ящик и уладить кое-какие дела в офисе. Тайлер сказал, что планирует провести день за работой над одной из многочисленных арт-композиций — коллекцией, которая уже заняла целый угол заднего дворика. Я тоже отказалась, у меня были свои планы на сегодняшний день. Я слышала, что на острове посреди водохранилища есть забытое кладбище, и намеревалась отыскать его до конца лета.       Мне пришлось дождаться, пока Мара уедет, прежде чем отправиться исследовать остров. Она всегда с подозрением относилась к лесам Массачусетса по причинам, о которых предпочитала не говорить вслух. Офелия тоже их избегала, утверждая, что днём в этих лесах спит зло, а с заходом солнца оно поднимается, словно мертвец. Правда это или нет, для меня никакого значения не имело. Я всегда считала живых существ куда страшнее мёртвых. И крайне редко кто-то убеждал меня в обратном без каких-либо скрытых лазеек. Надевая ботинки, я предупредила Вещь, что уйду на весь день. Но он даже слышать об этом не хотел — либо он идёт со мной, либо расскажет обо всём Маре.       — Расскажешь ей, и я использую тебя в качестве живой наживки для глубоководной рыбалки.       Я с раздражением смотрела, как он быстро показывает ультиматум. Вещь иногда вёл себя очень настырно для конечности, которой нечего было ни приобретать, ни терять. Он и так уже лишился своего тела, и, казалось бы, мог проявить хоть каплю инстинкта самосохранения. Однако мне пришлось уступить, осознавая, что он исполнит свою угрозу так же, как я бы исполнила свою. Понимая, что у этого противостояния только один выход, я позволила Вещи одержать верх.       — Я уйду на весь день, — сказала я Тайлеру, отдыхавшему в гостиной, когда проходила мимо. — Вернусь поздно.       — Куда ты идёшь?       Я закинула рюкзак на плечо.        — На прогулку.       — Куда именно?       — Очевидно, что на улицу.       — Если ты собираешься на тот остров, то мне придётся тебя разочаровать — кладбища там нет.       Я замерла на полушаге и обернулась.       — Откуда ты знаешь?       — Я исследовал его примерно за неделю до того, как ты приехала, — спокойно ответил Тайлер, запрокидывая голову на подлокотник дивана, словно предлагая шею бледному вампиру. Его кудри упали назад, открывая широко распахнутые серо-голубые глаза. — Там ничего нет.       Пристально глядя на него сквозь прищуренные веки, я сократила расстояние между нами и теперь возвышалась над ним с грозным видом. Но он продолжал улыбаться по-детски наивной улыбкой.       — Я тебе не верю.       Тайлер слегка наклонил голову набок, почти как любопытная собака.       — Думаешь, я бы стал врать?       Нет. Не думаю, что стал бы. Тайлер был слишком честен для таких вещей. Он едва мог сохранить серьёзное выражение лица во время покера и совершенно не годился на роль злодея, когда мы играли в «Клуэдо» с Марой и Эскильдом. Его выдавали очевидные жесты и выражения лица, и он прекрасно это осознавал. Но почему его вообще волновало, чем я занимаюсь? Какая ему разница, где я провожу своё время? Это не было похоже на то, что мы оба оказались пленниками этого дома, и оба изо всех сил старались с этим справиться. Всё лето я посвятила совершенствованию техник, которым меня обучали, редактированию романа и подготовке к осеннему семестру.       — Тебе не стоит беспокоиться о моей безопасности, — решительно сказала я, чувствуя, что в животе завязывается узел от того, как Тайлер смотрел на меня со слегка приоткрытыми губами, изогнутыми в мягкой улыбке. — Я могу справиться со всем, что мне встретится на пути.       — Хорошо, — снова засмеялся он.       Этот раздражающий звук, проникающий под мою кожу, заползающий в мои вены и кости, почему-то продолжал преследовать меня, даже когда он отсутствовал рядом. Я ненавидела его смех и его улыбку, эти манящие цвет глаза — штормового неба, смягчённого солнечным светом.       — Ты ведь не собираешься бросить это дело, правда?       — Вряд ли. Я знаю, что я права, так что...       Я снова вздохнула. Последнее время я делала это чаще. Психологический марафон, который представлял собой нахождение в одном доме одновременно с Вещью и Тайлером, изрядно вымотал меня.       — Если ты так уверен, то почему бы тебе не пойти со мной? Я с радостью посмотрю на твоё самодовольное лицо, когда докажу, что ты неправ.       Мы оставались в напряженном противостоянии, ожидая, кто сдастся первым. Но затем Тайлер неожиданно потянулся и легонько дернул за одну из моих косичек.       — Ладно, — весело сказал он и так быстро вскочил с дивана, что я не успела и моргнуть. — Готов поспорить, ты даже до острова не доберёшься.       — Сомневаюсь, что ты сам выберешься из леса живым.       — Я выше тебя почти на голову, Уэнсдей.       — Тем легче поразить твои уязвимые точки.       Не говоря больше ни слова, я распахнула входную дверь и побежала. На моих губах чуть было не заиграла улыбка, когда Тайлер выкрикнул, что я жульничаю. Вероятно, он сейчас торопливо натягивал ботинки. Это было забавно. Я отчетливо представляла себе, как он суетливо завязывает шнурки, в то время как я успеваю получить преимущество. Почти добежав до границы леса, я увидела, как он стремительно промчался мимо меня. Повернувшись на бегу, Тайлер продолжил свой путь спиной вперёд, дразня меня задорной ухмылкой. Иногда он бывал невыносимо раздражающим.       Забежав в чащу, я почувствовала, как кустарники царапают мои ноги и цепляются за ткань штанов, а низкие ветки норовят задеть нас. Впереди был огромный, возвышающийся дуб с ветвями, тянущимися во все стороны. Я заметила, что Тайлер свернул налево, и последовала за ним, зная, что он подумает иначе — что я поверну направо, и он сделает круг, чтобы перехватить меня. Тем не менее так я оказалась ближе к причалу, опушка леса была уже совсем рядом. Прокладывая себе путь через заросли, я потеряла Тайлера из виду, но глупо было бы думать, что он мог меня обмануть. Его уловки были слабыми и легко предсказуемыми.       Я решила не идти прямо к пристани, а сначала направилась чуть восточнее, вышла из леса подальше, а затем двинулась обратно. Я слышала, как в противоположном направлении хрустели ветки, тяжело ломаясь под его весом и выдавая его местоположение. Это была быстрая победа, но сама погоня меня позабавила. Тайлер всегда держал меня в состоянии боевой готовности, балансируя на грани моих нервов. Когда мы только познакомились, он с трудом ориентировался в социуме. Было очевидно, что он не слишком общителен. Я тоже не была мастером коммуникации, но у него это проявлялось в виде неловких улыбок и неуклюжих фраз. Однако теперь в нём проявилось что-то новое. То, что я прежде считала побочным эффектом его Хайда.       В дополнение к странностям у Тайлера появилась сообразительность. Теперь он демонстрировал безупречное мышление, проявляющееся и до этого. Но теперь, более спокойный и уверенный, Тайлер явно извлёк немалую пользу из наставлений Мары и её позитивных установок, из-за чего игнорировать его стало гораздо сложнее. Он занимал всё больше места в моих мыслях. Я могла справляться с его прежней версией, но эти изменения обещали мне стойкий хлыстовой удар. Возможно, я действительно питала склонность к страданиям.       Идя по берегу водоёма, я только успела поставить ногу на причал, как внезапно меня обхватили чьи-то руки, появившиеся из ниоткуда. Я была уже готова свернуть шею наглецу, осмелившемуся прикоснуться ко мне, когда услышала смех Тайлера. Конечно же, это был он.       — Отпусти, — сухо потребовала я, а мои ноги едва касались досок.       — Только если ты пообещаешь не отрывать мне голову.       Я промолчала, размышляя над возможными последствиями.       — Серьёзно?       — Я мог бы легко одолеть тебя.       — Да, пожалуй.       Когда я ощутила его дыхание на своей оголенной шее, по венам пробежало горячее пламя. Хватит. Надо прекратить этот абсурд, эти навязчивые мысли. Все эти глупости... Но с каждой секундой сопротивляться становилось всё труднее, когда его тело так прижималось ко мне. Сердце бешено стучало, словно я была на грани сердечного приступа, руки непроизвольно сжались, а ладони стали влажными. Он был подобен прекрасному цветку, скрывающему яд, а слабый запах чистого хлопка и свежей воды, исходящий от его рубашки, туманил мои чувства и разум.       Вещь зашевелился в моём рюкзаке, выдергивая меня из транса, в который погрузил Тайлер. Не найдя другого выхода, я замерла, притворившись, будто у меня началось видение, и Тайлер среагировал мгновенно. Когда я позволила себе упасть мёртвым грузом, он немедленно подхватил меня, в то время как я лежала, не двигаясь, не моргая, даже не дыша. Его взгляд накрыл меня, подобно водовороту, затягивая всё глубже. Он держал меня с такой нежностью, что я почти почувствовала к нему жалость. Почти.       — Уэнсдей? — тихо позвал Тайлер, его правая рука полностью поддерживала моё тело, а левая осторожно касалась моего лица. — Уэнсдей... Ты слышишь меня?       Какая-то часть меня не хотела двигаться. Что-то невидимое удерживало меня в этом положении, поэтому я продолжала притворяться, наслаждаясь тем, как его пальцы посылали электрические импульсы куда-то в область груди. Но уговор есть уговор, и он пытался выставить меня дурой. Я не могла позволить его уловке остаться безнаказанной, какими бы приятными ни были ощущения. Я резко потянула его назад, схватив за кудри. Отскочив, я побежала к краю длинного причала, скрипевшего и стонущего под нашими шагами. Сбросив рюкзак и позволив Вещи выбраться, я собралась прыгнуть в лодку, но обнаружила, что она затоплена.       — Почему, думаешь, я говорил, что ты не доберёшься до острова? — сказал Тайлер, подойдя ко мне. — И зачем ты так сделала? Я же волновался, что с тобой что-то случилось.       — Если бы мне так повезло, — ответила я, скорее задумавшись вслух, глядя на остров.       Упрямо улыбнувшись самой себе, я решила, что не проиграю ему. Я не собиралась уступать. Особенно после того, как он поймал меня и вынудил действовать.       — Надеюсь, ты умеешь плавать.       Не раздумывая больше, я стянула ботинки, сбросила брюки, которые, намокнув, тянули бы меня вниз, и прыгнула с причала. Учитывая влажность и изнуряющую летнюю жару, было очень приятно оказаться в холодной тёмной воде. Перевернувшись на спину, некоторое время я просто плыла. Был слышен только небольшой всплеск, с которым Вещь последовал за мной, прыгнув в водоём. Но затем возникло новое движение — рябь от того, что кто-то приближался под водой.       Всплыв на поверхность всего в метре от меня, Тайлер откинул мокрые волосы с лица. Никогда прежде я не видела его таким беззаботным, таким свободным и непосредственным. Он лёг на спину рядом со мной, и мы молча поплыли рядом, раскинув руки в стороны. Несмотря на всю уверенность и игривость, которые он приобрёл за последние два месяца, именно эта сторона его характера нравилась мне больше всего. Да, некоторые черты его прежних «я» тоже мне нравились, но именно это чувство спокойствия связывало меня с ним. Именно оно притянуло меня к нему тогда в склепе, когда я поняла, что он гораздо больше волнуется, чем хочет показать — его тревоги были скрыты, словно сильные подводные течения под зеркальной поверхностью реки.       Так же и сейчас, когда он отбросил все свои тревоги, у меня пропало желание соперничать. Вороны каркали на деревьях, рыбы выпрыгивали из мутных глубин, хватая над водой ничего не подозревающих насекомых. Солнце припекало, вода охлаждала кожу, покрывая её мурашками. Я могла бы остаться здесь навечно. Слиться с этой тёмной, безмятежной водой, как шекспировская Офелия. Он пела, погрузившись в глубину, её руки были расслаблены и раскинуты, как и мои сейчас, а волосы свободно окружали её голову, словно венец.       Закрыв глаза и позволив себе лёгкую улыбку, я была неподвижна, пока пальцы Тайлера аккуратно перебирали мою правую косу, расплетая её. Он освобождал мои волосы от резинки, разбухшей в воде, убирая ощущение стягивания у основания шеи. Затем он расплёл и левую, и мои волосы распустились, как у благословенной Офелии. Его пальцы медленно прошлись по мокрым прядям, и я чуть не осталась навечно в этом моменте. Но магия была нарушена звуком, с которым Вещь выбрался из воды и взобрался на причал, тянущийся от острова.       Наши глаза встретились. Взгляд Тайлера был глубоким и притягательным. Он одновременно вопрошал и желал чего-то в своём странном, околдованном оцепенении. Меня тянуло к нему, словно магнитом, и время застыло между нами. Вокруг не было слышно ни звука. Лишь едва различимый шёпот воды касался моих ушей.       Перевернувшись, Тайлер первым нырнул в глубину, и я почувствовала, как мои лёгкие резко наполнились воздухом, когда он уплыл. Я не мыслила ясно, и это меня насторожило. Внутри меня вспыхнули сигнальные огни, но я проигнорировала каждый из них, причём не по глупости, а осознанно. Что я делаю? Это было на меня не похоже.       Безмолвно доплыв до причала, я наблюдала за Тайлером, легко вынырнувшим из воды. Он занимался спортом, и плавание, должно быть, было одним из его увлечений. Я бы рискнула предположить, что он может посоревноваться с Кентом, если бы тот остался в человеческом облике. Взяв его протянутую руку, я позволила ему помочь мне выбраться. Он тихо засмеялся, причиняя мне странную боль в груди, когда слегка поддержал меня, убедившись, что я крепко стою на деревянных досках.       Я не шевельнулась. Точнее, не так — я не могла пошевелиться. Мои конечности перестали подчиняться. Подобно капризным детям, они проигнорировали голос разума, оставив меня прижатой к нему. Мой взгляд медленно блуждал, а мир исчезал, превращаясь в размытое пятно приглушённых цветов. Всё померкло, кроме тонких розовых шрамов, рассекавших его грудь — напоминаний о ранах, которые он нанёс себе сам полгода назад.       Той ночью, когда его Хайд насмехался надо мной в полицейском участке, я была охвачена такой яростью, что всё ещё ощущала её горечь и жар на языке. Но теперь я могла осознать природу своей злобы. Эта рана, пристально смотревшая на меня, была символом его предательства. Напоминанием о том, как он взял единственное, что я никогда не собиралась никому отдавать, и безразлично разбил на куски у моих ног с равнодушием в своих серо-голубых глазах. Я доверилась ему. Я хотела его. Хотела так, как никогда прежде — и первой поцеловала его.       Теперь я чувствовала, как повторяется та же ошибка. То же предупреждение вновь остаётся неуслышанным. Я оказалась глупцом, пойманным в ловушку его зачарованного взгляда и тёплых рук, обжигающих мою прохладную кожу. Я впервые испугалась самой себя. Испугалась того, куда это может завести меня.       Мать убивала из-за любви. Тётя Офелия сошла с ума из-за неё. Энид, скорее всего, изгнали бы из стаи за её чувства, а Мара неоднократно обжигалась, но вновь возвращалась к своей сирене. Неужели и я обречена на подобное?       — Уэнсдей? — голос Тайлера был мягким, спокойным и одновременно молящим. В том, как он произнёс моё имя, слышался вопрос, ответ на который мы оба отчаянно хотели узнать.       Словно заворожённая, я подняла глаза. Это было моей первой ошибкой. Его дыхание коснулось влажной кожи, а рука сильнее сжала мою талию. Я не могла отвести взгляд, не могла заставить себя отвернуться. Я любовалась им. И это была вторая ошибка. Третьей стала последняя капля — тот гвоздь, что я сама вбила в крышку своего гроба. Я потянулась к его губам и впилась в них своими, пальцы мои утонули в его волосах, словно якорь, удерживая меня там.       Поцелуй — такая простая, обыденная вещь. По статистике кто-то целуется каждую секунду каждого дня. Но наш поцелуй не был обыкновенным, в нём не было ничего типичного. Взаимное притяжение. То, как его хватка на мне усиливалась, пока я не повернулась и не прижалась к нему всем телом. Как мои пальцы ожили, погрузившись в его волосы. Наши губы раскрывались, обмениваясь безмолвной магией, в то время как здравый смысл умирал тысячью крошечных смертей.       От этого было уже не избавиться. Я не могла придумать ни одного оправдания тому приливу гордости, что я испытала, услышав, как Тайлер тихо простонал мне в губы, когда я впилась ногтями в затылок и чувствительную кожу его головы.       Я была глупа, как все женщины в моей семье, и теперь могла бы задохнуться от иронии слов, брошенных мной матери с такой уверенностью в тот день, когда она и отец оставили меня в «Неверморе».       Тайлер станет моим проклятием. Моей погибелью. Я осознала это в тот самый миг, когда так долго подавляемый мною голод внезапно ожил с удвоенной силой. Я ненавидела его до самых глубин его костей, проклиная всё, чем он являлся. Я обожала его и ненавидела петлю, которую сама затянула вокруг своей шеи. Этот мужчина и его монстр принадлежали мне.       Опустив руку ниже, я провела пальцами по едва различимому шраму на его шее — напоминанию о той ночи, два месяца назад, когда он попытался покончить с собой. Он чуть не убил меня. Он мог снести мою голову с плеч, наточить когти о мои ребра и полностью уступить власти своего Хайда. Но Тайлер боролся и победил. Ему хватило ясности разума, чтобы пощадить мою жизнь и попытаться лишить себя своей собственной, и вместе с ней — своего монстра.       Как трагично, романтично и характерно для него.       — Если сделаешь это снова, — прошептала я, кусая и целуя его губы, сжимая при этом его шею, — я сама вытащу тебя из преисподней и убью собственными руками.       Тайлер отстранился ровно настолько, чтобы мы могли ясно смотреть друг другу в глаза. И теперь я смогла увидеть в нём ту прожилку тьмы внутри его ослепительного сияния, которая так притягивала меня с самого начала.       Коснувшись своим носом моего и прижавшись лбом к моему лбу, Тайлер тихо прошептал в ответ:       — Обещаешь?       — Обещаю.       Нам больше не требовалось слов. Я лишь улыбнулась и скрепила своё обещание поцелуем.       Тайлер Галпин был моим.