Глава 9, Chemical/Химия* (Тайлер)

Первое сентября, утро

      Всё стало странным. Не в плохом смысле, а напротив — в очень даже приятном. Но с того самого дня на озере, когда Уэнсдей снова поцеловала меня, между нами определённо появилась странная неловкость. Поначалу я не понимал, избегает ли она меня или просто нервничает, потому что время от времени замечал, как Уэнсдей наблюдает за мной из-за угла, пытаясь оставаться вне моего поля зрения. Я даже начал беспокоиться, что чем-то её расстроил, или она пожалела о случившемся. Мысль об этом болезненно отдавалась в груди и наполняла меня неуверенностью. Но Вещь заверил меня, что это нормально, и Уэнсдей всегда выслеживает людей, которые ей дороги.       Хотя выслеживать Энид она больше не могла — у той теперь были слишком развитые обоняние и слух. Но я отвлёкся...       Осознав это, я решил дать Уэнсдей возможность самой разобраться с новыми ощущениями и мыслями. Я не хотел торопить её, пока она не будет готова. Ещё с момента нашего первого поцелуя в кафе, я знал, что она для меня — та самая, но понимал, что, возможно, она этого ещё не осознала. Возможно, она никогда этого не осознает, что тоже было нормальным. Честно говоря, мне просто хотелось быть с ней.       Поэтому я дал ей пространство, словно она была дикой кошкой. Не навязывался и не пытался её притянуть, а просто находился рядом, позволяя ей привыкнуть. Мы продолжали общаться, подшучивать друг над другом, но теперь прикосновения стали чуть более продолжительными, а в глазах Уэнсдей появилась тёплая искорка, когда она смотрела на меня. Глупо, наверное, так радоваться подобным мелочам, но стоило мне поднять голову от глины, с которой я работал, и увидеть её, расслабленно сидящую в тени всего в паре шагов от меня, как я невольно улыбнулся, а в груди появлялось что-то похожее на трепет. Уэнсдей была для меня словно дождь, смывающий все тревоги и страхи и делающий меня новым человеком. Именно она дала мне уверенность в себе, научила доверять не только другим людям, но и самому себе, своим собственным решениям.       Постепенно, маленькими шагами, медленно, но верно мы двигались дальше. Теперь, когда я уже научился доверять себе, пришла очередь Уэнсдей довериться самой себе. Мы старались свести к минимуму наши шутки, прикосновения и заигрывания, когда рядом была Мара. Я понимал, почему Уэнсдей хотела этого. Для нас всё было слишком новым, и существовала вероятность, что Мара будет против наших отношений. Я и сам не был готов вести с кем-либо разговор «про отношения», особенно после того, как в первый раз мой отец совершенно провалил его, когда я начал встречаться с девушкой в десятом классе.       Хоть он и потерпел в этом неудачу, но очень старался.       — Что ты делаешь? — спросила Уэнсдей.       Я поднял голову от заготовки, над которой работал — мои руки были в мокрой глине, ею же были забрызганы футболка и штаны. Похоже, пока я был занят, Уэнсдей, проснувшись от короткого сна, подошла ко мне, как всегда бесшумно усевшись на табурет у гончарного круга. Взглянув на своё незаконченное изделие, а затем обратно на неё, я вытер руки.       — Честно говоря, пока не знаю, — негромко засмеялся я. Я действительно не знал, но у меня в голове уже была идея. — Вчера вечером я читал одну из книг, которую ты мне дала, и мне пришла в голову сцена, как одна из жертв Дракулы превращается в клумбу с розами.       — Как ты вообще пришёл к такой идее из готической литературы?       Я пожал плечами. Я и сам не мог этого объяснить.       Лицо Уэнсдей немного исказилось, а её брови недоумённо сошлись у переносицы.       — И как ты собираешься из этого, — она кивнула подбородком в сторону грубого наброска человеческой фигуры из глиняных колец, — сделать женщину, превращающуюся в розы?       — Не знаю. Может быть, с помощью веры, надежды и волшебной пыльцы?       Я с трудом сдержался, чтобы не рассмеяться, когда её лицо приняло крайне кислое выражение. Мне стоило запомнить на будущее, что она не фанат Диснея. Это можно будет добавить в список идей ужастиков для свиданий. Несмотря на молчание, я видел, что её любопытство взяло верх. Она молча сцепила руки в замок и потирала большими пальцами указательные. Было ясно: она хотела что-то сказать или спросить, но не знала, с чего начать.       — Хочешь попробовать?       — Что именно? Волшебную пыльцу? — она слегка усмехнулась, переводя взгляд с глины на меня и обратно.       — Нет, это на потом. Хочешь помочь мне с лепкой?       — Я даже не понимаю, как это должно выглядеть, — возразила Уэнсдей.       — Я тоже не понимаю. В этом и фишка.       Она долго не сводила своих обсидиановых глаз то с меня, то со скульптуры. В такие моменты я терялся в своих мыслях. Она была просто… идеальной. Мрачная и прекрасная одновременно. Её взгляд приятно давил на меня, и я бы с радостью сидел так вечно, больше ничего не делая. Я понимал, что это звучит слишком слащаво, поэтому не произносил вслух. Но надеялся, что однажды у меня всё же появится шанс рассказать ей о своих чувствах.       — Что мне делать? — спросила Уэнсдей, снимая чёрную толстовку, чтобы не испачкать, и повесив её на перила веранды.       Я пожал плечами и улыбнулся:       — Умеешь делать розы?       — Нет, но это не должно быть так уж сложно.       Я засмеялся. Она всегда была такой решительной и уверенной в себе. Вкратце объяснив ей, как лепить цветы, я рассказал о трудностях работы с фарфоровой глиной. О том, что она гораздо мягче других сортов и при недостатке воды легко превращается в камень, а при избытке становится бесформенной массой. Уэнсдей кивнула и принялась за создание своего первого цветка.       — Так почему всё-таки женщина, превращающаяся в розы? — спросила Уэнсдей, сосредоточившись на глине и стараясь идеально сбалансировать влагу. — Я бы изобразила гниющий труп с колом в груди.       — Это было бы слишком просто, — поддразнил я, возвращаясь к фигуре из колец и чашечек фарфоровой глины, которая постепенно приобретала форму тела. — Даже не знаю. Просто, когда я читал книгу, несколько раз упоминались кроваво-красные розы. И образ, который возник у меня в голове, засел настолько крепко, что я просто вышел сюда и начал лепить.       — Странно. Я, как человек творческий, должна понимать твой подход, но не представляю, как можно начать работу, не имея никакого плана.       — Это не творческий подход. Скорее, это связано с тем, как я теперь отношусь к жизни в целом.       — И так же ты относишься к нашим отношениям? — спросила Уэнсдей настолько спокойно, что я на мгновение замер, усомнившись, правильно ли я расслышал. Не отрывая взгляда от своей розы, она добавила: — Ты ведёшь себя безразлично и держишь между нами дистанцию. Возможно, в тот день на озере я вела себя слишком напористо.       Застыв между растерянностью и паникой, я отложил инструменты, чтобы полностью сосредоточить внимание на ней. Я даже не подозревал, что заставил её чувствовать себя так неуверенно. Я был настолько увлечён тем, чтобы уважать её границы и позволять ей самой задавать темп, что не заметил, как мои действия привели к обратному эффекту. Повернувшись к ней, я взял её руку в свою. Она была такой хрупкой и маленькой. Её ногти, окрашенные в чёрный, были теперь измазаны белой глиной, забившейся под них и в кутикулу. Когда я посмотрел на неё, наши взгляды пересеклись.       Мой мозг отказывался работать, подобно зависшему видео, и я не нашёл нужных слов, чтобы успокоить Уэнсдей. Поэтому я просто наклонился и поцеловал её. Это был быстрый поцелуй — слишком короткий, чтобы насытиться. Я улыбнулся, когда она наклонила голову набок, чтобы снова поцеловать меня, её рука скользнула в мои волосы. Никакие слова не могли описать, что я чувствовал в тот момент. Это были нереальные ощущения, когда она произнесла моё имя, не открывая глаз, и прижалась губами к моим. Как абсурдно росла моя уверенность в себе, когда я слегка отстранился, чтобы перевести дыхание, а она притянула меня обратно.       Уэнсдей хотела меня, причём именно в том же смысле, что и я её.       Держа её лицо в ладонях, я усмехнулся, когда белые пятна фарфора размазались по её прохладной гладкой коже.       — Как насчёт того, чтобы повторить наше свидание сегодня вечером?       — Повторить? — удивлённо переспросила она.       Я снова поцеловал её и кивнул, когда наши носы соприкоснулись, а её пальцы снова зарылись в моих волосах.       — Да. Повторим наше первое свидание.       — Ты намекаешь, что оно изначально не было настоящим свиданием? — спросила Уэнсдей, за притворным безразличием едва скрывалась тревога.       — Нет, оно было настоящим. Но я знаю, что ты всё ещё сомневаешься, и я тогда был не в лучшем состоянии.       Отстранившись, я прижался щекой к её щеке, наслаждаясь моментом. Наши пальцы переплелись сами собой.       — Я знаю, что всё это было по-настоящему. Что каждое мгновение той ночи было именно тем, чего хотел я сам, а не тем, на что меня толкала Лорел. Но всё равно… Меня бесит, что она была у меня в голове. Я чувствовал её влияние, слышал, как она приказывает остановиться.        — Она знала?       Я молча наблюдал, как Уэнсдей связывает всё воедино. Я молчал, потому что не мог вернуться в тот момент. Не хотел снова это переживать, ведь даже теперь, когда Лорел была мертва и ушла навсегда, я всё ещё ощущал призрак её присутствия. Всё ещё слышал её голос, приказывающий мне…       Уэнсдей прервала эти размышления, нежно сжав руку и положив свою свободную ладонь на мою шею.       — Какой фильм ты хочешь посмотреть? — спросила она.       — Как насчёт того, чтобы в этот раз выбор был за тобой?       Она улыбнулась. Я обожал её улыбку и ямочки, появляющиеся на щеках.       — Ты хочешь, чтобы я выбрала что-то по-настоящему ужасное?        — Выбирай, что захочешь. Мне всё равно, ужасное или нет. Я просто хочу провести время с тобой.        — Тогда я так и сделаю. И если ты хочешь быть рядом — будь. Я не нежный цветок, который сломается при касании.       — Значит, ты хочешь, чтобы я тебя касался?       Её демонстративный вздох вызвал у меня смех.       — Ты невыносим, — вздохнула она.       — Знаю. Могла бы мне и подыграть.       Закатив глаза, Уэнсдей снова вздохнула.       — Да, Тайлер, я хочу, чтобы ты меня касался. Разрешаю. Этого ответа достаточно?       — Да, вполне.       — Хорошо, — она подчеркнула свои слова, намеренно поцеловав меня в уголок губ. — Теперь прекрати вести себя так, будто у тебя проказа.       Мне оставалось только рассмеяться. Со всеми её особенностями и странностями она и правда напоминала кошку. Я пытался быть уважительным и не переступать границ, как это было раньше, когда мы только начали общаться. Это совсем не означало, что я не хотел двигаться вперёд или что мне не доставляло удовольствия держать её за руку и засыпать рядом в высокой траве под пение сверчков. И, конечно, дело не в том, что я постоянно думал о её губах, каждый раз, когда она со мной говорила.       Просто я боялся слишком сильно давить на неё. Не хотел снова потерять, показавшись навязчивым или слишком требовательным. Мне хотелось доказать ей, что я уважаю и дорожу ею. Чтобы теперь она была в этом абсолютно уверена. Хотел я того или нет, но я причинил ей боль, предав то хрупкое доверие, которое она мне оказала, и чуть не убил её уже трижды. В этот раз я надеялся, что мы всё сделаем правильно. И я смогу доказать ей, что от начала и до конца всё было по-настоящему. Но, видимо, моя чрезмерная осторожность лишь заставила её сомневаться в себе.       Отвлекая её поцелуем в щёку, я размазал ещё немного глины по её коже. Она ответила тем же, впечатав в моё лицо свою наполовину готовую розу. Началась небольшая схватка, победительницей из которой, естественно, вышла Уэнсдей. Но и после этого ни один из нас не мог спрятать глупую улыбку, даже когда Мара вышла на веранду передохнуть и спросила, что здесь происходит. Нам с трудом удавалось скрывать наши чувства, и Мара выглядела такой же потерянной, как мой отец в тот вечер, когда он застал нас в склепе Крэкстоуна.       — Да, она точно знает, — пробормотал я, когда дверь за кузиной Уэнсдей закрылась — бедная Мара поспешила покинуть место происшествия.        — Она знает с того дня, как мы вернулись с озера, — улыбнулась Уэнсдей, бросив на меня короткий взгляд. — Ты не умеешь скрывать эмоции. Ты правда думал, что сможешь её обмануть?       — Я лишь попытался изобразить из себя бастион рыцарства и всего, что люди обычно приписывают джентльменскому поведению.       В ответ на мою нелепую реплику на веранде зазвучал искренний смех Уэнсдей. Это был яркий, переливчатый звук, которого я раньше никогда от неё не слышал, и я тут же постарался сохранить его в памяти. Уэнсдей смеялась так, что её нос слегка морщился, а уголки её тёмных глаз сужались. Было ли это действительно настолько смешно? Или же причина в том, что я был безнадёжным лжецом, который должен признать поражение, прежде чем ситуация станет ещё более нелепой?       Каким бы ни был ответ, меня это не волновало.       В этот момент мне не было дела ни до чего, кроме неё самой и того, что сейчас происходило между нами.

***

      Было глупо так заморачиваться по поводу одежды, когда Уэнсдей, скорее всего, даже не заметит. Хотя нет, заметит. Она замечала абсолютно всё. Ничто не могло ускользнуть от её проницательных глаз, похожих на взгляд хищной лисицы. Она замечала когда я подстригал волосы, когда Мара меняла способ укладки тарелок в шкафу, что её явно раздражало, и когда Вещь начинал использовать другой крем для рук, потому что его прежний закончился.       — Нет, — сказал я себе, снимая чёрную футболку. Чёрные джинсы и чёрная футболка — это уже слишком.       В итоге, я сдался, переодевшись в свою любимую полосатую футболку и худи. В конце концов, я нравился Уэнсдей не из-за своего стиля в одежде. К тому же, мы собирались находиться на улице, поэтому лучше быть практичнее и надеть несколько слоёв. Если бы отец был рядом, он, вероятно, сказал бы: «Нет ничего лучше хорошей фланелевой рубашки». Заглянув в свой шкаф, я увидел три фланелевых рубашки, которые отец привёз мне из дома, поскольку у меня почти не осталось собственной чистой одежды. Возможно, в его совете был смысл.       Быстро переодевшись в тёмно-зелёную с чёрным рубашку, которую я купил на последнюю зарплату, но так и не успел надеть, я закатал рукава, схватил худи и поспешно вышел из комнаты. Я предложил Уэнсдей встретиться у крыльца после того, как Мара уснёт, то есть примерно в 9:30 вечера. Это время наступило гораздо быстрее, чем я ожидал. Мы не виделись с утра: Мара занималась с Уэнсдей, и я оставался предоставлен сам себе, пока не пришла моя очередь. Потом мы оба погрузились в свои дела. Я навёрстывал материалы курса, который пропустил в весеннем семестре, поскольку осенью собирался поступить в Невермор. Мне ещё предстояло сообщить об этом Уэнсдей. Я не знал, как именно это сделать, но надеялся разобраться по ходу дела.       Подходя к дому со стороны, я замер, заметив, что она уже ждёт на крыльце. Ждёт именно меня. Грудь сжало гораздо сильнее, чем в ту ночь, когда мы впервые поцеловались, или когда мы были на танцах, и она с абсолютной серьёзностью сказала мне, как глупо я выгляжу, беспокоясь о том, что она осудит меня за издевательства над Ксавье. Я сжимал и разжимал влажные ладони. Надо было решаться - сейчас или никогда. Но "никогда" уже не было для меня вариантом.       — Прости, что заставил ждать, — почти прошептал я и тихо засмеялся, когда заметил, как вздрогнул Вещь. Судя по всему, он собирался быть нашим дозорным. — Ты готова?       — Куда мы идём? — спросила Уэнсдей, и в её тонких чертах лица промелькнуло любопытство.       — Это сюрприз.       Она одарила меня загадочной усмешкой, и я повёл её, сжав прохладную ладонь Уэнсдей и держа фонарик свободной рукой. Вещь проводил нас поднятым вверх большим пальцем. Я облегчённо вздохнул, увидев, что он решил дать нам немного уединения, потому что, хотя это и было свидание, я должен был кое-что рассказать ей, прежде чем информация всплывёт сама собой, неожиданно и невовремя.       Мы быстро прошли через поля и оказались в лесу. Ночь была моим любимым временем суток летом и ранней осенью. Воздух ещё оставался тёплым, сверчки пели в траве. Светлячки парили между деревьями, словно звёзды, спустившиеся на землю. Луна, полная и яркая, бросала серебристый свет на всё вокруг. Её лучи, подобно серебряным языкам пламени, касались верхушек деревьев, травы, крыш и дорог.       Я улыбнулся, когда увидел, что Вещь успел всё подготовить, пока я занимался учёбой. Затем я слегка сжал руку Уэнсдей.       — Ну вот, мы на месте.       Я внимательно следил за её выражением лица, ожидая реакции, пока она осматривала обстановку. Я починил лодку, которая была привязана к пристани, надеясь, что однажды мы сможем использовать её, чтобы добраться до острова, вместо того чтобы плыть. Обновлённая и вернувшая себе былую славу лодка была лишена жёстких скамеек — я заменил их несколькими пледами и пуховым одеялом для дополнительного удобства. Также был приготовлен попкорн, а дорожку к пристани подсвечивали гирлянды. Правда, чтобы повесить экран проектора, пришлось попросить помощи у Вещи: я бы точно упал и убился, если бы полез на деревья сам.       Мы договорились повторить свидание, и я решил это исполнить. В этот раз мне пришлось импровизировать, потому что поблизости не было никаких склепов.       — Ты всегда всё делаешь настолько основательно? — спросила Уэнсдей, едва скрывая игривую полуулыбку. — Мы могли бы с тем же успехом посмотреть фильм на заднем крыльце гостевого дома.       — Да, но тогда в чём был бы весь смак?       Я улыбнулся ей в ответ, когда она наконец перестала скрывать свой настрой и одарила меня ухмылкой. Наклонившись, я быстро поцеловал её. Наша разница в росте была забавной. Даже в своих огромных ботинках Уэнсдей едва доставала мне до плеча, а без них её миниатюрный рост становился более заметным. Но это было так очаровательно и мило, что ей приходилось немного тянуться ко мне навстречу. Мне нравилось, как она слегка запрокидывала голову, чтобы посмотреть на меня, если я сам не склонялся к ней. Я хотел, чтобы она никогда не переставала смотреть на меня так, как сейчас — лунный свет отражался в глубоких чёрных озёрах её глаз, а на губах застыла кошачья ухмылка.       Я был очарован энтузиазмом Уэнсдей при виде лодки. Она спросила, смотрел ли я экранизацию «Сонной лощины» 1999 года, на что я ответил отрицательно. Это ещё больше взбудоражило её, а меня одновременно взволновало и обеспокоило. Зная её, фильм гарантированно будет кровавым и загадочным. Она предпочитала психологические и приключенческие триллеры типичному киношному насилию, которое засоряло кинотеатры и стриминговые платформы. И хотя кино редко интересовало Уэнсдей, если фильм ей нравился, она запоминала его надолго.       Одним из её любимых был старый немой фильм о сумасшедшем докторе, который заставлял пациента-лунатика совершать преступления. Уэнсдей изучила этот фильм и его подтексты так же тщательно, как изучала своих животных для таксидермии, которые теперь украшали дом Мары. Она также высоко ценила утончённый садизм фильмов про Ганнибала Лектера — особенно «Молчание ягнят», хотя последующие фильмы ей не нравились из-за избытка насилия. Хичкок вызывал у неё неоднозначные чувства, а серию фильмов «Пила» она вообще терпеть не могла. Я до сих пор помню, как она раздражённо цокнула языком, когда я их упомянул, назвав серию «топорной, бессмысленной карикатурой на ужасы».       Я лёг рядом с Уэнсдей и постарался оставить ей достаточно места, но так, чтобы его не было слишком много, и при этом не перевернуть лодку. Я почти не сомневался — нет, был практически уверен, — что она так и останется в прежнем положении, когда фильм начнётся, стоит лишь нажать кнопку на пульте. Но неожиданно она придвинулась ближе. Словно магниты, мы притягивались друг ко другу, не говоря ни слова и не признаваясь вслух, что это происходит.       Сначала она просто взяла мою руку в свою. «Не перегибай палку, это всего лишь её рука», — убеждал я себя, стараясь сохранять спокойствие. Я знал, что Уэнсдей была смелой, иногда даже дерзкой. В конце концов, оба раза именно она поцеловала меня первой. Я думал, что мы достигли уже достаточной близости, но, к счастью, приятно ошибся. Её нога коснулась моей, когда она повернулась набок. Лодка мягко раскачивалась из стороны в сторону, пока мы придвигались всё ближе друг к другу.       — Слишком много места между нами? — тихо спросил я, чтобы не мешать просмотру фильма.       Уэнсдей ничего не ответила. Даже не отвела взгляд от экрана. Вместо этого она ещё приблизилась ко мне с тихим «шшш» и свернулась калачиком рядом со мной. Мне действительно нужно было перестать обращать внимание на каждый её жест, но это оказалось нелегко, когда она так спокойно делала подобные вещи. Словно это было совершенно естественно для девушки, обезглавливающей своих кукол с помощью паровой гильотины, уютно устраиваться с кем-то на романтическом свидании за просмотром фильма в лодке под открытым небом.       Я обнял её, и она прижалась сильнее. Это была борьба за контроль над разумом, потому что всё, чего мне хотелось, — это смотреть на неё, как влюблённый дурак. С одной стороны, она ценила личное пространство и делала всё в своей манере. С другой стороны, сама же Уэнсдей сказала мне не думать слишком много и перестать так переживать. Я даже умудрился расстроить её тем, что держался на расстоянии.       Отказавшись от попыток смотреть фильм, я закрыл глаза и просто погрузился в этот момент. Спокойный ветерок, колышущий воду и мягко покачивающий нашу лодку. Луна, висящая высоко в небе на своей невидимой нити. Стрекот сверчков, всадник, преследующий Икабода на экране, и Уэнсдей, прижавшаяся ко мне — её ладонь на моей груди, а голова настолько близко, что я чувствовал нежный аромат сирени от её волос.       Мне никогда и в голову не приходило, что я могу быть настолько счастлив. Я провёл столько времени, утопая в собственной тоске, словно захлёбывался посреди бассейна — лишь на секунду высовывал голову наружу, а потом снова оказывался под водой. В моей жизни было не так уж много светлых, радостных воспоминаний. Моё рождение настолько сломало психику матери, что она повесилась в палате лечебницы, куда её поместили. Затем последовали бесконечные споры с отцом, драки в школе, судебные заседания и исправительный лагерь. А потом начался новый кошмар с Лорел и моим Хайдом, о существовании которого я даже не подозревал. Я так боялся, что счастье снова ускользнёт из рук, что вообще перестал его ждать и стремиться к нему. Мне было достаточно обычной жизни без потрясений.       А потом появилась Уэнсдей Аддамс.       — Что? — холодно спросила она, повернув голову и глядя на меня снизу-вверх.       Я тихо усмехнулся про себя.       — Ничего. Просто задумался.       Она молча смотрела на меня, положив подбородок на сгиб моей руки у плеча.       — Просто я никогда не думал, что доживу до этого момента. Не был уверен, что дотяну хотя бы до семнадцати, — признался я, встречая её взгляд. — Ещё до всего, что случилось с Лорел и моим Хайдом, мои дела находились в плачевном состоянии. Странно думать, что в следующем году мне будет восемнадцать, когда всего несколько месяцев назад я был готов покончить с собой.       Её пальцы сильнее сжали ткань моей футболки. Если бы я не был настолько внимателен к ней, то я бы этого не заметил. Я знал, что ей не особо нравится, когда я упоминаю о попытке самоубийства.       — Я никогда не понимала, что может довести человека до такого, — тихо произнесла она, задумчивая и серьёзная, пытаясь представить себе то, что её разум отказывался понимать. Она сделала паузу. — Ты до сих пор так себя чувствуешь?       Я покачал головой.       — Нет.       — Хорошо.       Мы лежали, находясь в этом подвешенном состоянии, слова застыли у нас на губах — те, что нам обоим хотелось и даже нужно было произнести, но у нас не было ни опыта, ни навыков, чтобы вести такие тяжёлые разговоры. Мне было нелегко вот так раскрываться. Всякий раз, когда я пытался поговорить с доктором Кинботт, мой Хайд вставал в оборонительную позицию и сразу же закрывал тему. Стоило мне моргнуть — и я уже оказывался на заднем плане, пока он полностью захватывал контроль. Но теперь его здесь не было.       — Несколько недель назад моему отцу позвонили из «Невермора». — Я почувствовал, как Уэнсдей подняла голову, глядя на меня. — Они предложили условное зачисление.       — Ты принял предложение?       Я кивнул.       — Сначала я сомневался. Я слышал, что Хайдов туда не берут. Моя мама была одной из последних, кого приняли до введения запрета. Но отец рассказывал, что с ней обращались плохо. Её травили и не принимали в коллектив. Единственными её друзьями были те, с кем она познакомилась в команде по фехтованию, но после моего рождения всё изменилось.       — Люди и изгои одинаково презирают то, чего не понимают, — произнесла она настолько обыденно, что я едва не рассмеялся от того, насколько простыми, но глубокими оказались её слова. — Немногое изменилось с тех пор, но даже в этой мусорной корзине подростковой тоски есть что-то хорошее.       — Мусорная корзина подростковой тоски, да? Это что-то новенькое.       — Смейся, сколько хочешь. Это не изменит того, что я права.       — Знаю, знаю, — тихо засмеялся я, повернувшись набок и обняв её так, как мечтал весь вечер. Теперь я, наконец, мог расслабиться. — Жаль, что нам нужно возвращаться. Хотелось бы остаться здесь навсегда.       — Тогда нас найдут духи леса, — мрачно пошутила она, язвительно намекая на суеверие Мары.       — Это вряд ли, технически мы ведь в лодке посреди озера.       — Думаешь, духов волнуют формальности?       — Может быть. Надеюсь, что да. Иначе нам конец.       — Возможно, конец тебе. Я просто уйду.       Я притворился возмущённым:       — Ты бросишь меня?       Уэнсдей самодовольно ухмыльнулась, и на её щеках проступили едва заметные ямочки.       — Возможно.       — Ты ужасна, — рассмеялся я, несмотря на то, что был абсолютно очарован ею. Я действительно стал сентиментальным идиотом, полностью погружённым в этот готический сон наяву, который сейчас лежал в моих объятиях. Я коснулся её губ поцелуем и лёгко задел нос своим. — Значит, осенью мы оба едем в Невермор. От чего или кого мне стоит держаться подальше?       — В подвалах музыкальной консерватории отвратительно пахнет. Йоко уверяет, что там живёт чудовище.       — О-о…       — И Ксавье наверняка не оставит тебя в покое.       — Точно, — я тяжело вздохнул. — Совсем забыл о нём.       — А он не забыл о тебе. И ему совсем не нравится, что ты общаешься со мной. Жалкое зрелище.       В её словах было что-то, вызвавшее во мне прежде незнакомое чувство.       — Ему пора научиться принимать слово «нет».       — Проблема в том, что, когда растёшь с серебряной ложкой во рту, слово «нет» звучит подозрительно похоже на «да». При всём своём старании он не способен увидеть разницу.       — Тогда пусть попробует понять это на собственном горьком опыте.       Я почувствовал, как Уэнсдей тихо засмеялась, спрятав лицо в мою куртку.       — Я бы заплатила, чтобы увидеть это.       С того момента я мало что запомнил из фильма. Если говорить честно, я почти не смотрел его. Он был художественно-кровавым и ироничным — Уэнсдей смотрела увлечённо и восхищалась злодейкой Леди Ван Тассел, комментируя, что её план был бы безупречным, если бы она сразу прижгла руку убитой служанки. Когда фильм закончился, мы не ушли, оставшись лежать в уютной темноте ночи, глядя на звёзды, которые кружились над нами словно далёкие светлячки.       Постепенно мы начали играть в нечто похожее на игру «Правда или ложь». Мы пытались обмануть друг друга невинной ложью, а затем подсовывали настоящие факты. Это был безопасный способ раскрыться — хитроумный приём, который позволял показать друг другу скрытые части своей души.       Уэнсдей любила весенние дни и читать в саду во время грозы. Правда.       Я играл на скрипке и фортепиано и был первой скрипкой. Отчасти правда. Я пробовал освоить скрипку, но остановил свой выбор на фортепиано.       — Почему ты бросил? — спросила Уэнсдей, глядя вверх на звёзды и луну.       — На самом деле, не бросил. Иногда я играю и сейчас, но с тех пор, как перешёл во второй класс старшей школы, времени на это почти не было.       — Нам нужно сыграть вместе. Фортепиано прекрасно сочетается с виолончелью.       — Да, верно.       Мой любимый цвет — тёмно-синий. Правда, он напоминал мне небо после заката. Любимый цвет Уэнсдей — тёмно-фиолетовый.       — Неправда, твой любимый цвет — чёрный, — уверенно заявил я.       — Нет, чёрный — мой второй любимый цвет. Просто чёрно-белый смотрится на мне лучше всего.       Моё ошарашенное выражение лица, наверное, было достойно отдельной страницы в учебнике.       — Значит, тёмно-фиолетовый…?       Она слегка кивнула:       — Но это должен быть совершенно особый оттенок с примесью чёрного и коричневого.       Она предпочитала традиционную домашнюю кухню изысканным блюдам. Это оказалось правдой. Однако Уэнсдей солгала, когда сказала, что предпочитает европейскую кухню. На самом деле её любимыми были блюда из Оахаки, откуда эмигрировала семья её отца.       Она легко раскусила мою выдумку о том, что я был бойскаутом — даже я не смог произнести эту ложь с серьёзным выражением лица. Однако её весьма впечатлило, что в десять лет меня укусил водяной щитомордник, когда я гостил у родственников отца в Южной Каролине, и я выжил.       Наш разговор неспешно плыл дальше, то и дело прерываясь комфортным молчанием. Я ласково поцеловал её в лоб, она ответила лёгким толчком в подбородок. Мы не собирались проводить там всю ночь, но сон всё сильнее давил на нас, постепенно овладевая нами, пока мы наконец не поддались его власти. Последнее, что я сделал перед тем как уснуть, это натянул на нас одеяло, когда прохладный ветер внезапно вырвался из глубины леса и пронёсся над водохранилищем.       После этого мы погрузились в сон. Чудесный, глубокий сон, который прервался только тогда, когда сквозь деревья утреннего леса пробились первые солнечные лучи.       Но я не пошевелился, не попытался встать.       Стоило мне лишь взглянуть вниз на Уэнсдей, которая продолжала безмятежно спать, как я забыл обо всём, что нужно было сделать этим утром.       Поэтому я снова лёг и заснул.       Несомненно, нас обоих ждало множество дел по возвращении домой. Утром у Мары было запланировано занятие со мной, а потом ей нужно было отвезти нас обоих в город, чтобы мы обновили прививки перед занятиями, которые начнутся в конце месяца. Также, скорее всего, около 13:30 у меня будет видеоконференция с новым директором Невермора вместе с моим отцом, Марой и куратором.       Наверное, было не самой лучшей идеей игнорировать обязанности и снова заснуть. Но нам было так уютно и тепло. И оказалось очень заманчивой идеей просто отложить все дела и проспать до обеда. Ни я, ни Уэнсдей не знали, сколько ещё таких спокойных моментов нам осталось. Мы понимали, что однажды этот пузырь лопнет. Что-то произойдёт, и нам придётся вернуться в реальность. И изгнание из нашего личного рая, скорее всего, будет сопровождаться школьными звонками, оценивающими взглядами и перешёптываниями за спиной, когда я буду идти по коридорам Невермора.       Но это будет потом, а сейчас у нас есть наше настоящее. И я не собирался беспокоиться о том, что будет или может произойти в будущем.       Сейчас я собирался снова заснуть под пение птиц.