Глава 17, часть 2, Wide Eyed Child/Ребёнок с широко раскрытыми глазами (Маравилла, Тайлер)

Маравилла

      День прошёл вполне ожидаемо. У Пагсли и Уэнсдей было полное право слегка негодовать из-за количества вопросов, которые им с их партнёрами пришлось вытерпеть. Я прекрасно их понимала.       Но таков он и есть — юношеский возраст. Глупый и наполненный такой чистой верой и надеждой друг на друга, при этом намеренно не замечающий тревожных сигналов, надрывно свистящих издалека. Годы спустя, было даже мило наблюдать, как оба моих кузена расцвели за это время, спрятавшись в тени от чьих-то чужих глаз.       В последний раз, когда я видела Пагсли, он был весьма неловким подростком, послушным и покладистым, с длинными и нескладными руками и ногами, слишком тонкими по сравнению с нелепо пухлыми щеками. Теперь же он значительно повзрослел, окреп, и детская пухлость начала понемногу уходить с его лица. Его уступчивый характер почти не изменился, так как сестра по-прежнему легко могла им манипулировать. Однако Рэй явно помогла ему обрести хоть какое-то подобие самостоятельности и уверенности в себе.       В Уэнсдей, наоборот, произошли наиболее заметные перемены. Во-первых, она за весь обеденный перерыв ни разу не пригрозила никому ножом, даже несмотря на то, что родители буквально засыпали её бесчисленными вопросами на всевозможные темы. Ей даже удалось подавить свою жажду крови, когда Мортиша язвительно напомнила всем, что Уэнсдей когда-то клялась ни в кого не влюбляться. Это был напряжённый момент. Уэнсдей сжимала нож для масла с такой силой, что мне казалось, что она сейчас всадит его Мортише. Но, к счастью, она всё-таки решила использовать предмет по назначению.       Весь день мы с доктором Ховард периодически обменивались облегчёнными и понимающими взглядами. Это было похоже на безмолвное взаимодействие, что происходило между мной и Эскильдом, когда мы натыкались на очередную чрезвычайно дисфункциональную семью.       Настоящим облегчением было увидеть, как солнце, наконец, начало закатываться за горизонт, и пришло время для всех приезжих родственников и гостей покинуть академию до следующего дня. Еще раз убедившись, что у моих кузенов всё в порядке, я пожелала спокойной ночи тёте Мортише и дяде Гомесу. Ларч небрежно кивнул на прощание, издав свой обычный хриплый звук, похожий на смешок.       С Вещью расставаться было особенно трудно. Нам определённо было, о чём поговорить, учитывая, что до этого лета мы не виделись почти десятилетие. Нам явно было недостаточно летних месяцев, проведённых вместе. Поцеловав его в запястье, я шепнула, что мы обязательно придумаем, как провести вместе время в это воскресенье, прежде чем я уеду после обеда.       Направляясь к машине, я услышала, как кто-то окликнул меня. Обернувшись, я ожидала увидеть Донована, и потому на всякий случай инстинктивно схватила ключи в кармане пальто. Но передо мной стоял тот самый мрачный незнакомый мужчина, которого я уже встречала сегодня. Он был высоким, с ухоженными тёмно-русыми волосами и хищным взглядом змеиных, ярко-зелёных глаз под подчеркнуто длинными ресницами. Когда наши взгляды встретились, подсознание шептало мне об опасности. Я внутренне собралась и выпрямила плечи, заняв уверенную позицию. Моя интуиция дала очень ясно понять, что этот человек не был моим другом.       — Мы знакомы? — мой тон был сухим и резким.       Он улыбнулся так же, как улыбаются мужчины, скрывающие неверность своим жёнам:       — В некотором роде, хотя мы и не встречались лично. Винсент Торп, — он протянул руку, но я отказалась пожимать её. Понимающе опустив ладонь, он коротко улыбнулся. — Понимаю вашу настороженность. Я вовсе не собирался вас беспокоить, просто хотел переговорить с вами.       — Если вам нужен психотерапевт, то должна предупредить, что я не занимаюсь гражданскими или семейными делами. Могу направить вас к коллегам, возможно, они…       — Вы слышали о деле Франсуазы Галпин?       Его вопрос застал меня врасплох. Откуда он мог знать о деле Франсуазы?       — Она была моим близким другом, когда мы вместе учились в Неверморе. Я слышал, что её сын учится сейчас здесь.       Я ничего не ответила. Тут явно было что-то не так. Почему он вообще рассказывал мне это здесь, на парковке?       Он сделал шаг вперёд, и я непроизвольно подалась назад, когда Винсент понизил голос до странного шёпота:       — Мой сын рассказал, что произошло в прошлом году. Насколько я знаю, вы занимаетесь терапией с сыном Франсуазы. Если бы вы могли просто поговорить со мной, возможно, я смог бы помочь.       — Я приехала сюда к своей семье, — возразила я.       — Пожалуйста, — его взгляд выглядел вполне искренним, тем не менее, что-то было совсем не так. — Я не смог помочь тогда Франсуазе. Меньшее, что я теперь могу сделать, — это попытаться помочь её сыну.       — Сэр, я не знаю, что вам сказать, но вы ошибаетесь. А если у вас есть какие-то вопросы или претензии, думаю, вам лучше обсудить их с семьёй Галпин напрямую.       — Мара, — раздался голос Донована. Взглянув на шерифа поверх плеча Винсента, я увидела, что тот едва сдерживает себя, явно готовый действовать не по самому лучшему сценарию. — Нам пора ехать, — спокойно произнёс он. Не удостоив Винсента даже взглядом, Донован прошёл мимо него, забрал из моей ладони ключи и проводил меня до пассажирского места в моей же машине. — Я поведу, а потом пешком вернусь в город, — негромко сообщил он мне, захлопнув дверь.       — Донован…       Но Донован лишь коротко бросил испепеляющий взгляд на Винсента, после чего сел за руль и громко хлопнул дверью. Между ними явно существовала неприязнь. Нужно быть слепым, глухим и немым, чтобы этого не заметить. Но какова была причина этой вражды? Мне было интересно, что это за внезапно открывшаяся рана, которую Донован так тщательно скрывал?       В семье Фрамп есть такая поговорка: «Никогда не закапывай топор войны. Лучше наточи его и дождись заката». Судя по открывшейся мне картине, Донован как раз «закопал» немало старых топоров, и теперь они, словно ожившие мертвецы, выбрались из-под земли и стучались в его дверь. Винсент Торп. Семейство Галпин. Долг перед Франсуазой и некий интерес к её сыну. Что-то здесь явно было не так.       — Мара, я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что. Тайлер уже пообещал, — произнёс Донован, сверля напряжённым взглядом дорогу, пока мы ехали сквозь тёмный лес. — Я хочу, чтобы ты держалась от этого человека подальше. Я знаю, я тебе не отец, но ты мне дорога, и я не хочу, чтобы ты оказалась втянута в это дерьмо.       Кем бы ни был этот Винсент, очевидно, он серьёзно взволновал Донована.       — Ладно, — согласилась я, пряча своё любопытство и растерянность в темноте салона машины. — Я буду держаться от него подальше.       Донован ничего не сказал, только кивнул и крепче сжал руль.

Тайлер

      Энид сидела на кровати и хрустела карамельным попкорном, а я расположился на полу, прислонившись к кровати спиной. Мы вдвоём наблюдали за тем, как Уэнсдей меряет шагами комнату, сжимая и разжимая кулаки. Сегодня у неё был очень тяжёлый день. Это факт. Особенно учитывая все эти саркастичные замечания, которыми мать так щедро награждала её.       Порой я искренне не мог понять, хотела ли Мортиша наладить отношения с дочерью или, наоборот, ещё больше их испортить. Но Уэнсдей держалась неплохо, даже когда объявился Торп. Она ненадолго отлучилась, пока я разговаривал с её отцом за столом. Вот тогда он и подошёл, выследив её, словно настоящая змея, когда она была одна.       Уэнсдей достойно выдержала его натиск. Она явно сказала ему что-то очень резкое, потому что Ксавье, побагровев, резко развернулся и вернулся к своему папаше, который хмуро бросал мрачные взгляды в сторону моего старика. На месте Уэнсдей я бы сейчас тоже мерил комнату шагами, словно запертое животное. Но с ней редко происходило такое. Она всегда держала себя в руках, привыкла быть голосом разума и опорой для окружающих — пусть даже голос её разума был сухим и суровым.       Сейчас ей явно нужно было выговориться, выплеснуть весь груз негатива.       — Пожалуйста, скажи, что останешься сегодня на ночь, — жалобно прошептала Энид, в то время как Уэнсдей бормотала что-то угрожающее о невозможности выйти за рамки первобытных инстинктов, пока её мать продолжает язвить. — Ты просто не можешь бросить меня с ней сейчас одну. Это будет нарушением нашей договорённости!       — Од пристально следит за мной, Скуби. Не думаю, что это хорошая идея.       — Ещё десять секунд, и она точно кого-нибудь зарежет.       — Да ладно тебе, всё не так уж плохо… — начал я говорить, но осёкся, когда Уэнсдей резко остановилась посреди комнаты, подняла голову к потолку и зарычала с таким неистовым раздражением, что даже мой внутренний монстр заволновался, поставив под сомнение её здравомыслие.       Я вздохнул.       — Окей, возможно, я останусь. Когда ваша староста обходит этаж для проверки?       — Йоко обычно проходит в девять, но сейчас выходные, она будет не против тебя здесь видеть. Расслабься.       — Отлично.       Я слегка сдвинулся, позволяя Вещи поспешно перебраться через кровать Энид на другую сторону комнаты, подальше от опасного эпицентра негатива.       Мы так и сидели втроём, просто наблюдая за ней и периодически вставляя в её монолог короткие комментарии в духе «ага, абсолютно» или «она явно перегнула палку». Порой можно было и вовсе молчать, поскольку Уэнсдей тотчас же начинала озвучивать новую мысль. В конце концов, когда её гнев начал двигаться по кругу, ни к чему не приводя, я тихо поднялся со своего места и двинулся прямо к ней. Когда я приблизился вплотную, Энид тихо заскулила       — Нет, не надо...       Уэнсдей сердито нахмурилась и протестующе толкнула меня, но я лишь наклонился и плотно обнял её, фактически захватив в ловушку рук и тела.       Борьба длилась недолго. Не то чтобы я хотел заставить её замолчать или пренебречь чувствами. Просто это непрерывное хождение по замкнутому кругу, бесконечное повторение одних и тех же претензий без малейшей попытки найти хотя бы одно решение никак не помогало ей.       — Ты в курсе, что сейчас ведёшь себя неимоверно раздражающе? — фыркнула Уэнсдей.       — Знаю, знаю, прости, — поддразнил я, пытаясь разрядить напряжение между нами. — Просто ты чуть дыру в полу не прожгла от своей ярости. Я же не мог позволить тебе провалиться на этаж ниже, правда?       — На данном этапе смерть кажется избавлением.       — Эй, а как же наша договоренность про взаимное гарантированное уничтожение?       — Взаимное что? — растерянно переспросила Энид, нахмурив брови и склонив голову набок.       Прежде чем я успел что-то сказать, Уэнсдей ответила сама:       — Я предупредила его, что, если кто-либо посмеет убить его раньше меня, я собственноручно прикончу нас обоих.       — О-о... Как романтично... — не знаю, действительно ли её смутили эти слова или Энид просто решила дать нам немного пространства, но она тут же поднялась с кровати и взяла со стола сумочку с зубной щёткой и средством для снятия макияжа. — Я пойду умоюсь и, может быть, сделаю чай. Вы не хотите?       Я отрицательно качнул головой, Уэнсдей же продолжала молча хмуриться, сидя рядом.       — Ладно. Хорошо. Вещь, ты не хочешь пойти с ней?       Вещь в мгновение ока спрыгнул с постели, даже быстрее, чем она закончила говорить, и поспешил следом — правда, успел на пальцах спросить, всё ли у меня в порядке. Я ответил, что такое для меня уже давно стало привычным делом, хотя слегка поморщился, когда Уэнсдей с раздражением ткнула кулаком мне в колено. Тем не менее мне пришлось повторить ему, что волноваться незачем. Я дождался, пока Энид выйдет за дверь, прежде чем наконец отпустил Уэнсдей из своих рук.       На всякий случай я приготовился вновь поймать её руки, если она начнёт наносить удары, но, к моему удивлению, она просто снова уселась ко мне на колени и уткнулась лицом в шею. Мы сидели так какое-то время — я просто держал её в своих объятиях, а она, кажется, жадно впитывала в себя моё тепло.       — Ты в порядке? — тихо спросил я наконец.       Она покачала головой.       — Это из-за того, что говорила твоя мать?       Я ясно ощутил, как Уэнсдей скрипнула зубами.       — Частично. Ксавье снова подходил.       — Я видел. И что он выдал на этот раз?       — Заявил, что ты опять причинишь мне боль. Что стоит оборвать всё сейчас, пока я не разделила судьбу Фолкнера, или даже хуже.       — Это всё? — мягко спросил я, осторожно целуя её в висок.       Я понимал, что дело явно не ограничилось только этим, потому что подобные глупости Ксавье озвучивал и раньше, но они никогда не выводили её из себя настолько сильно. Однако я не стал на неё давить. Я никогда не давил на Уэнсдей, потому что это было бесполезно. Ей требовалось время, чтобы разобраться со своими мыслями; требовалось пространство, чтобы перенести свои эмоции в слова. Я понял это ещё год назад и окончательно осознал за лето, проведённое вместе. Ей просто было нужно время, и чтобы её выслушали.       — Он сказал, что твои чувства ко мне якобы ненастоящими, — наконец произнесла она сквозь зубы. Раздражение, охватившее меня, было несравнимо с бушевавшей в ней яростью, когда Уэнсдей сжала ткань моей рубашки так сильно, что костяшки её пальцев побелели. — Что ты не можешь любить меня по-настоящему, потому что хайды всегда кому-то подчинены, а если я стану твоим «хозяином», то твои чувства ко мне будут всего лишь вынужденной преданностью, а не любовью.       Мне пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, пытаясь успокоить одновременно и себя самого, и своего Хайда, который проснулся и был в ярости с того момента, как прозвучало имя Ксавье. Зачем он продолжает это делать? Чего он хочет? Каков его мотив? Какой смысл он вкладывает в преследование Уэнсдей? Она уже не раз ясно дала ему понять, что у неё нет к нему никакого интереса. Прямо и холодно отказала ему несколько раз подряд, порвала с ним все связи, даже поменяла телефон, чтобы больше не быть чем-либо ему обязанной. И всё же он продолжал. Упрямо домогался и преследовал её, буквально зациклившись на своей навязчивой идее.       — Я поговорю с ним.       — Нет, — резко, с оттенком волнения возразила Уэнсдей и, отпрянув от меня, положила ладонь мне на грудь. Она внимательно смотрела мне прямо в глаза. — Обещай, что не будешь.       — Но почему? Уэнсдей, он явно донимает тебя и не воспринимает всерьёз твой отказ.       — Потому что, если ты вмешаешься, он извратит это так, что в результате исключат именно тебя.       Я ненавидел это чувство бессилия, словно я был связан по рукам и ногам. Она была явно раздражена и сыта по горло поведением Торпа, а также много раз обращалась с жалобами к Од. Ситуация на какое-то время становилась лучше, но неизменно возвращалась к прежнему. Ксавье снова бродил там, где не положено, настойчиво заговаривал с ней, игнорируя её нежелание общаться, и постоянно предпринимал жалкие попытки меня задеть. Он не собирался останавливаться, это было совершенно ясно.       Но Уэнсдей оказалась права. Я балансировал на грани, крайне тонкой и хрупкой. Один неверный шаг, одно даже косвенное обвинение — и меня исключат. Отправят прямиком в ближайшую тюрьму строгого режима, предназначенную для проблемных изгоев, не предоставляя никаких вторых шансов. Моё нахождение в Неверморе — сам по себе мой единственный второй шанс. Мне нельзя нарушить правила, даже если это кажется абсолютно правильным и необходимым решением. Мне приходилось постоянно напоминать об этом и себе, и Хайду, который постоянно требовал действий.       — Тогда скажи, что я могу сделать? — тихо спросил я, когда она прижалась ко мне лбом. — Чего ты хочешь? Если я не могу заставить его отстать, дай мне помочь тебе хоть как-то иначе.       C лёгкой фирменной усмешкой Уэнсдей слегка отстранилась и, мягко проведя пальцами по волосам, поцеловала меня.       — Просто будь рядом. Будь со мной, когда ты мне нужен, — сказала она, покрывая лёгкими, будто бабочки, поцелуями мои глаза, нос и губы. — Если тебя увезут отсюда, как животное на бойню, что хорошего из этого выйдет? — коснувшись кончиком носа моего, она тихо спросила: — Останешься со мной сегодня?       Я лишь молча кивнул, снова слегка улыбнувшись ей в ответ.       Ситуация по-прежнему вызывала во мне злобу и раздражение. Но если ей нужно, чтобы я не вмешивался, — пусть будет так. Я сделаю всё, что она попросит, и даже больше. Потому что она была для меня всем, пока смерть не разлучит нас.