Глава 20, часть 1, And I Flew/И я полетела (Уэнсдей)

Четверг после полудня, 19 октября.

      — А теперь следите за светом, — сказала доктор, щёлкая включённой ручкой-фонариком и направляя яркий луч прямо мне в глаза, будто допрашивая. Я сделала так как она сказала, и врач внимательно, без ярких эмоций на лице наблюдала за мной. — Хорошо, — поднявшись, она повернула моё запястье наружу, приложила два пальца и засекла время на часах, глядя на них ровно две минуты. — Пульс тоже в норме.       — Значит, она может вернуться обратно в школу? — осмелилась спросить Энид, которая почти всю неделю практически не отходила от моей кровати.       Доктор кивнула, занося что-то в мою медицинскую карту, а затем подняла глаза:       — В начале следующей недели мы вам позвоним, чтобы узнать о вашем состоянии. Нам нужно понять, стали ли мигрени усиливаться, остались прежними или уменьшились. Я выпишу вам рецепт на Фиорицет…       — Мне это не нужно, — тут же перебила я.       — Я выпишу всё равно, — вздохнула брюнетка средних лет. С момента моего поступления в Невермор это была далеко не первая наша перепалка. — Обязательно принимайте лекарство, если боль усилится.       — Я могу идти?       — Уэнсдей, — укоризненно прошептала Энид.       Доктор вместо ответа подняла руку и указала на дверь. Прошло уже четыре дня с того момента, как я едва не лишилась рассудка. Именно тогда, как выразилась Энид, я оказалась на грани смерти, потому что Франсуаза вытягивала из меня жизнь. Не знаю каким образом, но Тайлер смог освободить меня от её чудовищной хватки. Однако ущерб уже был нанесён. Я была кое-как собрана из осколков, словно замёрзшее озеро, покрытое тонкой сетью трещин, прорезающих его кристаллическую гладь.       Первая ночь в собственной голове превратилась в ад, и не в приятном смысле этого слова. Одержимость Франсуазы пробудила мои видения как мина-ловушка: меня бросало из одного пророчества в другое. Каждое видение было словно огонь, выжигающий измученные нервы. Утром я проснулась больной, а по пути на занятия потеряла сознание прямо посреди коридора. Энид поехала со мной в карете скорой помощи.       Я металась в бреду как безумная, словно мне осталось жить считаные часы: моё тело сражалось с лихорадкой, пустившей корни, пока я лежала без сознания. Болезнь отступила только рано утром в среду. Помню, как тяжело пыхтела, будто тяжесть сдавливала грудь, а потом неожиданно моё дыхание восстановилось, в то время как уже вторая моя больничная рубашка была насквозь пропитана потом. Обычно я была не против задержаться в больнице. Меня всегда привлекал стерильный запах отбеленных коридоров и формальдегида. Но это пребывание было совсем невыносимым.       Я не видела Тайлера со дня инцидента. Он дважды звонил мне, и оба раза в это время я спала. Когда во вторник вечером мои мучения достигли пика, он уже был на пороге выхода из своей комнаты, но я запретила ему приходить. Я сказала, что не хочу его видеть, и, если он появится, я прикажу медсёстрам его выгнать. Тогда Энид мягко забрала у меня трубку, сообщив Тайлеру, чтобы он не волновался, и она обо всём позаботится. В том момент я слышала боль и отчаяние в его голосе.       Я понимала, что это было жестоко с моей стороны. Но что ещё оставалось делать, когда я каждый раз, закрывая глаза, видела бесконечные картины того, как Франсуаза угрожала его убить? Она была непреклонна и беспощадна, жестоко терзая меня, пока я пребывала пленницей собственного сознания. Она закидывала меня видениями о том, как моих друзей расчленяли, выпускали им внутренности, ломали шеи, разбивали тела о капот автомобиля и даже сжигали живьём. Но следует отдать ей должное — в её жестокости была поразительная изобретательность. Я никогда не думала, что человека можно сломить до такой степени, как это сделали со мной. Я была в относительной безопасности, пока бодрствовала, но сон приносил с собой новые кошмары.       Увидев такое однажды, это уже невозможно забыть, а я уже не была той отрешённой и отстранённой, как полтора года назад. Время изменило меня. Люди, окружавшие меня, проникли мне под кожу, пробрались в моё некогда наглухо закрытое сердце и поселились там навечно. Одной мысли, что им могут причинить вред, хватало, чтобы пробудить во мне едва сдерживаемую ярость. А постоянные повторяющиеся видения, в которых я была словно мотылёк, безжалостно приколотый булавками за стеклом, вынудили меня балансировать на краю безумия.       Целую вечность я наблюдала, как все они умирают. Я слышала их крики от боли, мольбы о помощи и жалкий плач. Они кричали от мук, падали, лишаясь жизни, а потом всё начиналось снова. Таким способом Франсуаза хотела меня сломать. Ей нужно было, чтобы я отпустила Тайлера. Именно поэтому его смерти были самыми жестокими, и она выбирала максимальную степень боли в своих страшных иллюзиях.       Именно из-за этого я не хотела его видеть. Мне было слишком страшно. Я никогда прежде не испытывала такого парализующего ужаса и всегда считала, что, если когда-нибудь такое случится, я сумею справиться. Но сейчас, столкнувшись этим страхом лицом к лицу, я почувствовала себя беззащитной и слабой.       Энид спросила, не хочу ли я после занятий сходить с ней, Бьянкой и Юджином пообедать. По крайней мере, кажется, она предлагала именно это. В любом случае я отказалась. Меньше всего на свете мне хотелось оказаться среди лиц, которые я недавно видела истерзанными и в крови, одновременно притворяясь, будто со мной всё прекрасно. Физически я была освобождена от хватки Франсуазы, но, отступив, она оставила после себя незаживающую рану.       Мы разошлись. Оставив Энид во «Флюгере», я заказала машину обратно до Невермора. Водитель попытался завязать беседу, но я его проигнорировала. Он прибавил громкости радио, и я полностью опустила окно. За ночь прошёл дождь, и земля напиталась влагой, став пышной и зелёной, а вдоль дороги высились вечнозелёные деревья — их ветви, похожие на распростёртые руки, качались от ветра.       Когда дождевые капли снова застучали по лобовому стеклу, я попросила водителя остановиться. До кампуса осталось мили две — отличное расстояние, чтобы пройтись пешком и хоть немного очистить голову перед возвращением в катастрофу под названием "Невермор". Стоя под золотистым дубом, я наблюдала, как машина разворачивается и уезжает обратно в город. Немного постояв на месте, я повернула в лес. Здесь была другая тропинка, ведущая к школе, менее популярная среди учащихся, которая выходила прямо к корпусу Офелия-холл.       Продвигаясь внутрь лесного массива, я слушала, как дождь стучит по листве над головой, позволяла каплям намочить волосы, пропитать одежду, смыть с моих костей нежелательный страх. Мне нужно было собраться с силами, снова ощутить внутренний стержень. Я стала слишком уязвима, слишком открыта — теперь меня было слишком легко разгадать. Именно поэтому Франсуаза смогла так ловко сыграть на моих страхах. Она точно знала, куда бить, причиняя мне самую страшную боль; казалось, у неё была карта, ведущая прямо к моим внутренним слабостям.       Но что же мне оставалось делать? Не так уж легко было изменить сложившуюся ситуацию. Чисто логически, я должна была бы вернуться к своему прежнему «Я». Очерстветь, замкнуться в себе, оборвать все связи, причиняя боль близким, и полностью изолировать себя, пока мне не станут понятны истинные мотивы нападавшей. Но сейчас это уже было невозможно.       К сожалению, меня окружали люди настолько же упрямые и решительные, как и я сама. И, как бы я ни старалась, они бы не позволили мне оттолкнуть себя, особенно Энид и Бьянка. Я была так сильно к ним привязана, и единственным выходом из этой ситуации была смерть.       Я остановилась, неожиданно задумавшись над этим. Нет. Я не могла умереть и доставить Франсуазе такое удовольствие. Я должна была жить, хотя бы из чистого чувства противоречия.       Глубоко вздохнув, я подумала о том, в какую безвыходную петлю сама себя затащила. Трогательный, с глазами потерянного оленёнка и бесконечно преданный Тайлер напоминал мне о трагических героях-возлюбленных из тех романтических фильмов, которыми он мучил меня на наших свиданиях. Если бы не его внутренняя сущность Хайда, если бы его тогда не бросила и не сломала его жалкая мать, он, скорее всего, был бы воплощением мечты каждой девушки.       Верный и готовый прийти на помощь, он был остроумен и совершенно меня не боялся. Мои неврозы казались ему милыми, а странности — очаровательными. У него была одновременно светлая и тёмная стороны, и он понимал меня лучше, чем кто-либо ещё, потому что мы были словно одним человеком, разделённым на две половины.       Он не собирался отпускать меня. И я, вероятно, тоже не могла отпустить его. Не теперь. Не после всего, через что мы прошли.       Но что же мне было делать, если я не могла оттолкнуть от себя всех этих людей? Как я смогу защитить их и себя саму?       Франсуаза больше не являлась ко мне после того случая. Возможно, потому, что последняя её атака привлекла слишком много лишнего внимания. Но разве ей сейчас не было бы выгодно заставить всех счесть меня психически нездоровой? Чтобы врачи решили, что я сошла с ума, и отправили меня прямиком в Уиллоу Хилл.       Омерзительная женщина, где же она теперь, когда у меня появились вопросы? В другое время она довольно охотно беседовала со мной.       Шагая через лес, погружённая в собственное раздражение, я спорила сама с собою и размышляла, что делать дальше. Кому я вообще могла довериться? Я понимала необходимость рассказать всё матери — когда-то они с Франсуазой были подругами. Может, мать смогла бы лучше объяснить поведение этой женщины и то, каким образом хайд вдруг стал обладать чем-то вроде телепатических способностей.       Действительно, странный поворот событий. Стоило ли рассказать Маре? Тайлер уже рассказал ей?       Снова и снова Тайлер возвращался в мои мысли, словно мерцающий огонёк маяка в бушующей буре.       Уединившись в лесу среди мрака, где солнце медленно склонялось к закату, я могла, наконец, признать ту боль, которую принесла наша разлука. Могла позволить себе почувствовать это одиночество, отчаянно желая снова оказаться в его объятиях. Я хотела снова чувствовать сладость его дыхания на моей шее с каждым обжигающим поцелуем, который все глубже сеял семена моей зависимости. Мне не хватало его голоса, его низкого, глухого бормотания, которое пробуждало меня по утрам. Чего бы я только ни отдала за возвращение тех ярчайших летних дней и долгих тёплых ночей, которые мы провели вместе.       Но следовало оставаться стойкой и продолжать выбранный путь, удерживая Тайлера на расстоянии вытянутой руки, потому что он держал в своих руках моё сердце. Если Франсуаза об этом узнает, то сотворит со своим сыном нечто ужасное. Я должна была выдержать это испытание. Нужно было собрать все моменты слабости и тоски, подавить их, смириться, и терпеливо ждать. Ведь всё это не будет продолжаться вечно. Главное, чтобы он понял мои мотивы и выстоял.       Стоило мне завернуть за угол и приблизиться к восточным воротам кампуса, как я наткнулась на команду лучников, когда их стрелы просвистели мимо, заставив меня замереть на месте. Я сразу заметила Ксавье. Он не пытался заговорить со мной и держался в стороне. Только теперь вместо надменности или мрачного недовольства на его лице было что-то вроде сожаления. Он смотрел на меня извиняющимся взглядом. Остановившись в полушаге, я лишь слегка повернулась, чтобы посмотреть на него, и сразу же поймала его взгляд. Впервые за долгое время между нами не было ни споров, ни конфликтов, ни напряжения. Вместо этого он просто легко вздохнул, грустно улыбнулся и тихо махнул рукой. На этом всё закончилось.       Всё это было более, чем странно, и мои ладони неприятно зачесались. Что здесь вообще происходит?!       Идя через коридоры школы, я игнорировала всяческие пожелания здоровья и вопросы от любопытствующих незнакомцев. У меня не было желания с кем-то разговаривать. Сейчас я намеревалась прийти в общежитие, переодеться в свободные брюки и блузу, лечь на кровать и слушать музыку, заполняя душевную пустоту, пока мой разум будет медленно проваливаться в пучину безумия. Слишком напряжённая, слишком раздражённая и уставшая даже от самой себя, я не могла находиться рядом с людьми. Хотелось просто исчезнуть.       Но моим надеждам не суждено было сбыться. Стоило мне открыть дверь в комнату, как я тут же увидела Тайлера. Он ждал меня, сидя на моей кровати, упёршись локтями в колени и плотно сплетя пальцы рук в тревожном жесте.       Он поднял глаза от пола, и я ощутила, как на меня наваливается вся тяжесть его отчаянной, болезненной надежды, выраженной в слишком нежном, понимающем взгляде пронизывающих серебристо-голубых глаз. Его выражение говорило, что он заранее знает, что я собираюсь сказать, и даже готов принять любую нелепую ложь в ответ на вопросы, которые вертелись сейчас у него на языке. Тайлер был слишком добр, слишком хорош для меня и моих дурных наклонностей. Слишком чист для моей бесстыдной тяги к саморазрушению. Несмотря ни на что, он стоял тут, готовый выдержать любой эмоциональный удар, застывший в воздухе, просто потому, что так же отчаянно тосковал по мне, как и я по нему.       — Энид звонила, хотела узнать, добралась ли ты обратно в кампус, — проговорил он так тихо и безразлично, больше обращаясь к самому себе, словно меня тут вовсе не было. — Она сказала, что ты не отвечаешь на её звонки, так что попросила меня проверить, всё ли с тобой в порядке.       — У меня телефон на беззвучном режиме, — честно ответила я, чувствуя жгучую неловкость и перенося вес с ноги на ногу, глупо переминаясь на месте, будто отец поймал меня за попыткой тайком выбраться из дома после отбоя. — Мне нужно было прочистить голову.       — Ясно, — хмыкнул он, тихонько рассмеявшись, и снова опустил голову.       Я отчётливо видела несказанные слова, которые роились сейчас в его уме. Что-то изменилось в Тайлере. Что-то фундаментальное, глубокое, и сейчас это убивало его изнутри. Была ли я слишком отстранена, эгоистична или жестока? Довела ли я его до той грани, за которой он уже не мог выдерживать мои капризы?       Любит ли он меня вообще?       Может быть, ему стало слишком тяжело?       Сердце сжалось у меня в груди. Тёмные мысли тянули его вниз, грозясь вырвать из тюрьмы грудной клетки и швырнуть к моим ногам, где оно смогло бы, наконец, сжаться мёртвым комочком. Тайлер сказал что-то ещё. Что именно, я не услышала, оглушённая сигналами тревоги, пронзающими сознание: он хотел сказать куда больше и услышать больше. Я понимала, если не заговорю сейчас, ему будет нанесена глубокая рана, последствия которой невозможно будет исправить. Он немного подождал, глядя на меня и ожидая ответа, а потом просто поднялся и направился к выходу. Молча прошёл мимо меня, не коснувшись и даже не взглянув в мою сторону. Он бы так и ушёл, если бы я отчаянно не схватила его руками.       — Не… — голос задрожал. Я с усилием справилась с дрожью, заставляя себя сформулировать хоть что-то простое и вразумительное. — Не уходи.       Тайлер обернулся и внимательно на меня посмотрел. Он оценивал ситуацию, проверяя, насколько серьёзны мои слова. По всей вероятности, получив свой ответ, он полностью повернулся ко мне. Между нами висело так много пустоты, так много холодного, слишком болезненного расстояния, что я физически ощущала эту боль.       Он отвёл глаза и медленно вернулся к кровати. Сел снова и замер в ожидании. Почему же это оказалось так мучительно тяжело? Почему так трудно говорить, а дыхание становится пыткой от одного лишь вида этого проклятого прекрасного лица?       — Я не знаю, что сказать, — оказалось, что я больше не могла лгать. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.       — Правду, — коротко ответил Тайлер. Его голос хрипел от отчаяния, когда он стоял вместе со мной на краю бездны. С трудом сглотнув свое горе, он набрался сил задать вопрос, ответ на который явно боялся услышать больше всего на свете: — Между нами всё кончено?       Слёзы, о существовании которых я даже не подозревала, вдруг покатились по щекам.       — К… кончено? — тупо повторила я вслед за ним.       Он молча смотрел, как я плачу, его собственные глаза стали стеклянными от отчаяния и страдания. Он не говорил больше ни слова. Просто терпеливо ждал моего ответа.       — Почему… почему это вдруг…?       — Ты не желаешь говорить со мной. Ты даже не дала мне увидеть тебя в больнице, когда была тяжело больна! Что я должен был подумать, когда ты отказываешься отвечать на мои звонки, а потом ещё и кричишь, когда я проявляю заботу и говорю, что хочу тебя увидеть? — надломлено бросил он, захлёбываясь словами, и постепенно его боль перетекла в гнев и разочарование.— Поправь меня, если я ошибаюсь, Уэнсдей, но я думал, мы вместе. Я думал, мы любим друг друга.       — Я люблю тебя.       — Тогда почему ты не позволяешь мне любить тебя?! — резко бросил он, и от ядовитой горечи в его голосе я невольно вздрогнула. — Так не обращаются с любимыми людьми! Их не отталкивают, на них не кричат, не требуют оставить тебя в покое, а затем не бросают трубку без единого слова объяснения. Четыре дня я ждал от тебя хотя бы весточки. Четыре дня! Просто чтобы услышать твой голос, убедиться, что ты жива и цела. Но ты ни разу не позвонила. Тебе даже в голову не пришло уделить мне хотя бы минуту внимания!       — Она причинит тебе боль… — тихо пробормотала я, слова вырвались едва слышным шёпотом на фоне его возмущения.       — Что?       Я уже вся дрожала. Я смотрела на доски пола, глаза жгло невыносимо, по щекам ручьями катились слёзы. Мне было страшно, что Франсуаза причинит ему боль, ранит моих друзей. Но сейчас, в эту минуту, меня охватил более сильный ужас, чем тогда, когда она овладела моим разумом. Я боялась до состояния оцепенения. Ведь именно сейчас я могла потерять его. Потерять всё.       Несмотря на свою вполне оправданную злость, Тайлер оставался на редкость проницательным. Именно это его спасительное качество побудило его встать, сделать шаг навстречу и осторожно взять мои дрожащие руки в свои ладони, усаживая меня на освободившееся место на кровати. Он присел передо мной на корточки, нежно и твёрдо поглаживая большими пальцами мои ладони, пока я не начала успокаиваться. Однажды Кент в шутку заметил, что Тайлер своими бурными эмоциями наверняка меня изматывает, но в реальности всё было ровно наоборот — именно он постоянно уставал от моего хронического эмоционального оцепенения.       — Прости меня, — прошептала я. Никогда прежде в жизни не произносила этих слов, а сейчас была всего в шаге от жалкой мольбы. — За то, что ранила тебя. За то, что не звонила. За крики и грубость. Я правда не собиралась…       — Уэнсдей, — его тон стал мягче и тише, таким привычным и родным голосом Тайлера, которого я знала и сильно любила. Меня душили слёзы, как маленького бессильного ребенка. — Кто хочет причинить мне боль?       — Твоя мать, — признание быстро сорвалось с губ, прежде чем я успела себя остановить. — Тайлер… она не умерла. Я не знаю, как это объяснить, чтобы не выглядеть сумасшедшей, но я видела её. Она находилась в моей голове неделями, месяцами… затаилась там как змея. Она хочет вернуть тебя. Я видела, как на соревновании по плаванию ты падаешь и раскалываешь себе голову о край бассейна. А потом, в тот день в твоей комнате, когда я упала в обморок…       Я проглотила тяжёлый комок в горле, мучительно подавляя тошнотворный страх, и заставила себя продолжить:       — Я миллион раз видела, как ты умираешь ужасной, немыслимой смертью. Я не могла даже себе представить, насколько жестокими были твои смерти. Я слышала твои крики… — голос сорвался на всхлип, и воспоминания снова погрузили меня в этот жуткий мрак. — Я не могла тебя спасти. Не могла спасти Энид, Бьянку, Юджина, Кента и Пагсли. Вы все звали меня на помощь, кричали от боли, а я слышала её смех в своей голове, так как не могла ничего сделать.       Тайлер смотрел на меня взглядом, слишком переполненным искренними сожалениями. Затем, не говоря ни слова, он убрал левую руку с моего колена и достал из заднего кармана сложенный лист бумаги. Я осторожно развернула его, перевернула нужной стороной и прочитала. Это была страница отчёта ДНК, полученного из образца зуба Франсуазы Галпин.       — «Неопределённый результат». Результаты не совпадают с образцом умершей… — медленно пробормотала я.       — Я собирался рассказать тебе об этом в понедельник, — тихо произнёс Тайлер. — Хайд намекал мне, что моя мать жива ещё накануне твоего дня рождения. Я хотел убедиться в этом наверняка, прежде чем что-то утверждать. Я поговорил с отцом и отправил один из её зубов на экспертизу.       Когда я оторвала глаза от бумаги и вновь взглянула на него, воздух выбило из моих лёгких, словно от сокрушительного удара. По щекам Тайлера тоже катились слёзы — я впервые видела, как он плачет. Я обхватила его лицо ладонями, привлекла к себе и поцеловала. Я удерживала его так крепко, будто все наши враги воскресли в лучах заходящего солнца и уже стояли на пороге, чтобы снова его у меня отнять. Никакие извинения теперь не могли исправить содеянное. То, как жестоко я ранила его, то, как Франсуаза ранила меня. Бесполезно было горевать о нанесённых нам глубоких ранах или о тенях прошлого — тех воспоминаниях, когда Лорел вонзала в него свои когти, когда накачивала и мучила его до последнего предела.       Но в нашем поцелуе тлела искра надежды. В нём были понимание и извинение, а также обещание никогда больше до такого не доводить. Мои дрожащие руки запутались в его волосах, крепко сжимая кудри, притягивая его ближе, словно я была голодна, а передо мной развернули пир. Когда Тайлер обхватил мою талию, слова были уже не нужны. Я прошептала его имя и слова обожания у его губ, пока мои руки стягивали с него куртку.       — Ничего не кончено, — сказала я между поцелуями в его ухо. — Я никогда тебя не отпущу. Я убью любого, кто попробует забрать тебя у меня.       — Тогда напиши своё имя на моих костях, — выдохнул он, когда я сорвала с него рубашку, а его руки скользнули под мою юбку, сжимая мои бёдра. — Никогда больше не оставляй меня в темноте. Не уходи туда, в свои мысли, где я не смогу тебя найти.       — Т-Тайлер… — задохнулась я, когда его зубы скользнули по коже моей шеи, а ловкие руки сняли с меня пиджак, затем жилет и блузку.