Глава 24, These eyes/Эти глаза (Маравилла, Уэнсдей)

Вторник, полдень, 1 ноября

Маравилла

      Закрыв глаза и крепко стиснув челюсть, я вздрогнула, когда аппарат МРТ оглушительно зажужжал вокруг меня. Казалось, меня засунули в железную бочку и сбросили с обрыва. Осталось потерпеть ещё не более трёх минут. Я точно знала, потому что уже полчаса отсчитывала каждую из них, с тех пор как меня поместили внутрь этой адской машины. Хорошо хоть часть мозга, по поводу которой беспокоились мои врачи, легко поддавалась сканированию, и у меня уже был опыт подобных процедур год назад — тогда сканировали хронические мигрени, исходящие из того же самого участка.       Исида ждала меня в машине. В последние несколько дней она была напугана и стала волноваться сильнее, так как мои мигрени становились всё хуже. Моторика замедлилась. Зрение затуманилось. Я чувствовала себя разбитой, и боль пронзала меня насквозь, стоило мне только встать с кровати, на которой я лежала ещё вчера, не в силах пошевелиться. Но подобные приступы не были чем-то необычным для меня. Я страдала от них почти всю сознательную жизнь, постоянно принимая лекарства и ненавидя себя за то, что природа наградила меня этими генетическими недугами. Но Исида не хотела ничего слышать. Не давала мне спуску, и сама отвезла меня на приём в больницу.       Аппарат медленно отключился, и автоматизированное ложе с моим телом выдвинулось наружу. В комнате пахло едкими дезинфицирующими средствами и хлоркой. Когда с меня сняли кольцевую фиксирующую накладку, я тяжело поднялась на локтях, почувствовав лёгкое головокружение и тошноту вследствие внезапно накатившего чувства голода.       Результаты будут готовы в четверг. А в пятницу я должна буду отправиться в Джерико. С момента родительских выходных я не видела Тайлера лично, да и тогда у нас не было возможности нормально пообщаться. Заодно я планировала заглянуть к Уэнсдей и Доновану, прежде чем направиться к тёте и дяде. Мне нужно было поговорить с тётей Мортишей. Что-то не давало мне покоя последние несколько недель, скрываясь на краю сознания, словно злой призрак, дожидающийся момента, чтобы подтолкнуть меня к сумасшествию. Я слышала его дыхание у себя в ушах, чувствовала, как он возится в моей голове, роясь в подсознании и пытаясь что-то там найти.       Такого раньше не было. Я не привыкла к подобному состоянию.       Обычно, если какой-нибудь блуждающий дух случайно оказывался в моём ментальном пространстве, он всегда выглядел потерявшимся и смущённым, словно попал туда по ошибке. Иногда с такими удавалось наладить контакт, иногда нет. Но ни разу прежде я не ощущала от них злого умысла. Никогда прежде они не прятались там, как призраки, в темноте моего глубокого, вечно бодрствующего сознания. Происходящее сейчас не было нормальным. Мне срочно требовался совет тёти Мортиши. Она наверняка знала, как быть. Ну или, по крайней мере, могла посоветовать того, кто знает. И если совсем ничего не выйдет, всегда оставался план Б.       — Ну, и как? — спросила Исида, когда я села в машину на переднее пассажирское место и закрыла дверь. — Расскажешь, наконец, или будешь мучать неопределённостью дальше?       — Всё прошло, вроде, нормально. Обычное МРТ. Результаты будут готовы в четверг, — сказала я ей. — Поехали, пообедаем.       Она мягко и доверительно улыбнулась, позволив разговору о медицине и обследованиях раствориться.

***

      — С вами всё в порядке, — сказал мой врач, Людовик Эшельман. Он был моим терапевтом и лечил мои хронические мигрени с тех пор, как я стала студенткой. — Вы вносили какие-нибудь изменения в свою диету?       Я покачала головой.       — Ничего не приходит в голову. Вы уверены, что там совсем ничего не видно?       — Все ваши снимки чисты, без отклонений, — доктор Эшельман несколько мгновений смотрел на меня поверх своих очков в прямоугольной оправе, потом бросил взгляд в папку с картой и негромко щёлкнул языком. — Вы сказали, что пульсирующая боль прекратилась несколько дней назад.       Я кивнула.       Доктор снова долго смотрел на меня, потом на мою карту, затем со вздохом снял очки и вновь перевёл усталый, сбитый с толку взгляд на меня. Судя по всему, он чувствовал себя столь же растерянно и беспомощно, как и я. Мы оба прекрасно понимали, что эти мигрени — точнее сказать, то, что проявлялось у меня под видом мигреней, — являлось странной, нехарактерной аномалией, с которой не сталкивались ни я, ни он. С моей «мигренью» не работали стандартные схемы диагностики; по симптомам она не подходила ни под типичную опухоль мозга, ни под аневризму. Мы исчерпали все стандартные пути, перебрали все возможные варианты и ничего не обнаружили. Почему боль исчезла так же внезапно, как появилась, оставалось тайной, которую мы не могли разгадать, и это выводило из себя.       — Я увеличу дозировку фиорицета, а потом назначу приём на середину декабря, до рождественских каникул, — наконец, после долгого молчания произнёс доктор Эшельман. — У вас остались таблетки нуртека, которые я давал вам ещё летом?       — Да.       — Если такая боль вернётся, примите две таблетки за раз.       Глаза мои расширились, и я уже открыла рот, собираясь возразить, но он опередил меня:       — Знаю, дозировка высокая, но пока мы не разберёмся с триггером ваших приступов, вам необходимо иметь под рукой сильный обезболивающий препарат. Или же транквилизатор средней степени воздействия.       — А как же печень и почки? Что-то мне подсказывает, что они не будут в восторге от такого назначения.       — Мне жаль, Мара, но на данный момент это лучшее, что я могу предложить. Пока мы не выявим механизм возникновения боли, другого решения у меня нет, — он выписал рецепт на новую дозировку фиорицета, оторвал листок от блокнота и протянул мне.       Я лишь тихо вздохнула и коротко кивнула. Взяв рецепт у врача, я отметилась у девушек на стойке регистрации, оплатила визит и вышла обратно на улицу, погружённая в тревожные мысли.       Снимки были идеальны. Я видела их собственными глазами — ни опухоли, ни аневризмы, ни единого подозрительного серого пятна. Я была абсолютно здорова физически, а это означало, что оставалось только одно логичное всему объяснение: боль имела психологическую природу.       Мысль способна порождать боль.       Я собственными глазами не раз видела это у своих пациентов. Я видела женщин, чьё тело начинало вырабатывать грудное молоко, хотя беременности не было, просто потому, что они сами убедили себя в своём состоянии. Желание иметь ребёнка становилось таким сильным, что тело начинало реагировать физически. Странная и пугающая сила, которой обладал человеческий мозг была одной из множества тёмных загадок нашей психики. Именно поэтому она и казалась такой завораживающей. Однако я вовсе не ожидала, что мой собственный разум вдруг начнёт совершать предательство по отношению ко мне; причинять мне боль и страдание за грехи, о которых я и сама не подозревала.       Я чувствовала, как внутри меня поднимаются волны гнева и горячей досады, а та же ярость, когда я снова пыталась проанализировать случившееся, развернуть цепочку событий в сознании, вновь и вновь рассматривая все возможные физические и психологические объяснения. Что именно привело меня к этому? Меня бесила эта потеря контроля и неопределённость. Почему мой мозг предаёт меня в тот момент, когда ясность и рассудок нужны мне сильнее всего?       Почувствовав вибрацию телефона в кармане, я посмотрела вниз и невольно застонала от раздражения. Палец сам непроизвольно ткнул на красную иконку «Отклонить вызов», отправляя звонок на голосовую почту. Звонил прокурор по делу Тайлера, собираясь в очередной раз запросить его самые свежие медицинские показания. Я терпеть этого не могла. Ненавидела! Ненавидела! Ненавидела!       «Мы должны убедиться, что у подсудимого нет медицинских противопоказаний, и он сможет физически перенести процесс», — скажут они мне, как всегда. Что они хотят от меня услышать в ответ? Парень всего лишь подросток. Конечно, бейте его по голове так, как вы едва не забили насмерть того предыдущего Хайда, выступавшего на суде! Сломайте ему пальцы, проломите ему череп! Вонзите ему кинжал в бедро, как вы сделали это с матерью троих детей, всего лишь потерявшей контроль над своим Хайдом после тяжёлой послеродовой депрессии.       Монстры, вот кто они все. Эти бессердечные «нормальные» люди ничего не знают о том, каково это — жить мучительной жизнью Хайда, вечно находиться вне закона и быть непонятым. Они не осознают, что Хайды сами не хотят быть жестокими и непредсказуемыми. Что они хотят вести обычную жизнь и могут сделать это, если возьмут свою сущность под контроль. Но нет, все эти адвокаты и вершители правосудия видели лишь «чудовищ», выпущенных наружу всякий раз, когда их Джекилы испытывали стресс. И никто даже не задумывался о том, что именно их высокомерие и ненависть только усугубляют ситуацию.       Я знала, что в конечном итоге мне придётся передать медицинскую карту Тайлера. И если я не сделаю этого достаточно быстро, они станут ломиться ко мне в кабинет. Но мне было всё равно. Пусть приходят и пробуют забрать карту силой, если им хватит наглости. Я собиралась воспользоваться этой задержкой, если она хоть немного отодвинет назначение даты суда. Просто потому, что Тайлер не заслуживал дальнейших мучений после того, через что он прошёл.       Я ни разу не смогла выиграть этот бой с судебной системой для своих прошлых пациентов. Но, быть может, с ним у меня получится. По сравнению с другими пациентами, у него был значительный прогресс. Возможно, дело было в том, что разрыв связи с его Хозяйкой произошёл внезапно и неожиданно, и психологический кризис, в который он погрузился, в итоге сыграл ему на руку. Его стремление к нормальной жизни, потребность в равновесии, красоте и покое были сильнее, чем у моих прежних пациентов. Тайлер отчаянно хотел быть обычным парнем, учиться и существовать как нормальный человек, и это стремление в сочетании с его юным возрастом и глубокой неприязнью к Лорел, невероятно ускорило его восстановление и реабилитацию. Конечно, шанс был небольшим, но впервые я чувствовала, что у нас неплохие перспективы. Что на этот раз, возможно, удастся добиться отмены обязательного жёсткого физического освидетельствования перед процессом, применяемого к Хайдам.       Телефон снова завибрировал, и я сжала зубы так, что, казалось, они готовы были расколоться, прорычав в трубку:       — Что?!       — Чёрт побери! Кто плюнул тебе сегодня в кофе? — возмущённо спросил Эскильд, явно обиженный и раздражённый моей резкостью. — Я звонил всего лишь спросить, сможешь ли ты сегодня со мной пообедать?       Потерев переносицу и выдохнув, мысленно я досчитала до десяти, прежде чем ответить.       — Да, конечно. Поесть бы сейчас не помешало. Куда пойдём?       — Ммм, — задумчиво протянул он, пока я стояла на холодной парковке и копалась в сумочке с ключами от машины. На улице стоял такой мороз, что казалось, вот-вот пойдёт снег. — Может, сходим в Grenadiers?       — В Grenadiers? Ты предлагаешь так шиковать в обеденное время?       Он неодобрительно цокнул.       — Ну пожалуйста, когда в последний раз мы так здорово проводили обеденный перерыв и баловали себя?       — Две недели назад.       — День рождения не считается.       Я закатила глаза.       — Ладно, — согласилась я, поворачивая ключ в замке зажигания.       — Отлично. И надень что-нибудь приличное. Я отказываюсь снова появляться с тобой в пятизвёздочном ресторане, когда на тебе спортивные штаны и биркенштоки.       — Господи, хорошо, надену!       — Ура-а-а! Увидимся тогда примерно через часик. Целую! Пока-а-а…       Он повесил трубку, а я осталась сидеть в тишине, глубоко вдохнув и задержав дыхание на несколько секунд. Нужно было срочно успокоиться и перестать себя накручивать, так как ни к чему хорошему это не приведёт. Снова потянувшись за своим телефоном, на этот раз я открыла музыкальную библиотеку и принялась искать что-нибудь яростное и жёсткое, чтобы дать выход накопившейся во мне буре раздражения.       В таких случаях System of a Down всегда были идеальным выбором, а их песня «B.Y.O.B.» была моим личным фаворитом.       Нажав кнопку воспроизведения, я с облегчением улыбнулась, когда первые сумасшедшие аккорды гитары заполнили автомобиль. Вот оно, моё счастье, мой личный рай, в котором я могла раствориться, когда была зла или перегружена. Дикий, безудержный шум и яростное сумасшествие — именно то, что было мне необходимо, когда переизбыток стимулов перегружал мою голову настолько, что исполнительные функции и рациональное мышление просто отключались.       Чувствуя себя намного лучше, я выехала задним ходом из парковочного места и направилась домой. Пробки должны были быть небольшими, и я знала: стоит мне принять душ, красиво накраситься и одеться — и я тут же почувствую себя собой. Хорошие шпильки, губная помада и возможность громко выкрикнуть в пустоту что-нибудь о демонтаже американской олигархии — и любое горе тут же становится незначительным.

***

      Я не могла в это поверить. Даже тогда, когда посредине нашего обеда вдруг появилась Исида в ослепительно-белом строгом пиджаке, элегантных брюках и туфлях на каблуке — нет, даже тогда я ничего не поняла. Не поняла и когда она начала говорить, произнося самые нежные и прекрасные слова, какие я когда-либо слышала. Моё сердце кричало от счастья, но до меня всё равно не доходило.       Когда они успели это запланировать? Как они сумели от меня это скрыть?       Глядя на билеты в путешествие, я глупо и счастливо улыбалась, пока Исида везла нас домой. Как оказалось, все наши друзья ждали меня в Grenadiers, спрятавшись заранее и храня сюрприз в тайне. Исида планировала его долгое время.       Повернув голову, я любовалась ею в свете заходящего ноябрьского солнца, восхищаясь тем, как её тёмная кожа сияет в лучах, переливаясь оттенками розового, фиолетового и медово-жёлтого. Длинные волнистые волосы, губы насыщенного сливового цвета, красивые ногти.       Никто никогда обычно не задумывается обо всех тех мелких моментах и нюансах, пока не испытывает их в одиночестве, страстно желая компаньона рядом. Я хотела всего этого: хорошего и плохого, прекрасного, скучного и обыденного. Я хотела всего этого именно с Исидой. И я была безумно счастлива, что она тоже хотела этого со мной.       Исида переводила взгляд с меня на дорогу и обратно, задорно улыбаясь.       — Счастлива? — спросила она, и в её голосе вовсе не звучал вопрос, она заранее знала мой ответ.       Я кивнула.       — Очень.       Когда мы с ней познакомились, был вторник. Я помню точно, так как мировая политика была у меня вторым уроком, а расписание устроено так, что она у нас стояла первым, третьим и пятым уроком по понедельникам и средам, а по вторникам и четвергам — вторым, четвёртым и шестым. Я слушала Mojave 3 в наушниках с включенным шумоподавлением, потому что аудитории всегда казались слишком шумными до начала занятий. А потом я подняла взгляд от телефона и увидела её. Она сидела за партой и читала. А золотистый утренний свет солнца окутал её фигуру, словно обожая её. И этот солнечный свет постоянно струился за ней сквозь года.       — Чем займёмся, когда будем дома?       — Да чем угодно, — улыбнулась я, пойманная в нежную фиолетовую дымку. — Чем хочешь ты. Мне всё подойдёт.       Но ничто уже не было в порядке, и всё резко застыло в тот миг, как мы подъехали к дому. Окна ярко освещены, входная дверь распахнута, коврик у входа перекошен, будто его втянули внутрь. Два окна выбиты. А Медея пряталась в палисаднике за гончарным кругом Тайлера, уже давно не использовавшимся.       — Мара, не надо... — начала было Исида, но я уже быстро отстёгивала ремень и выходила из машины. — Мара!       Что-то было не так. Я сразу это почувствовала. Знакомое ощущение электричества от нежданного гостя. Это чувство покалывало кожу, заставляло волосы становиться дыбом на затылке. Возникло странное чувство, будто чьи-то пальцы крепко сжали кожу на моей шее — щипали и тянули так сильно, что захотелось передёрнуться и хрустнуть позвонками, дабы избавиться от неприятного ощущения. Схватив из палисадника толстую деревянную скалку, которой Тайлер раскатывал глину, я сжала её крепче, будто вернулась в школу и готовилась отбить подачу.       Войдя в собственный дом, словно на минное поле, я остолбенела, увидев последствия погрома. Стены покрыты глубокими царапинами когтей. Портреты и фотографии сорваны и разбросаны, а картина маслом с изображением двух обнажённых любовников в музыкальной комнате безнадежно изуродована. Моё фортепиано разбито на куски. Солярий превратился в месиво, лишь несколько растений уцелели. Перила у лестницы оторваны. Медея нервно и отчаянно рычала и шипела где-то наверху, давая понять, что тот, кто сделал это, всё ещё находился в доме.       Услышав тихий хруст позади, я окаменела и лишь облегчённо выдохнула, когда рядом появилась Исида с тяжёлой красной алюминиевой бейсбольной битой, которую мы держали в багажнике вместе с лопатой и электрошокером. Мы начали осторожно проверять первый этаж дома, обострённо чувствуя каждое движение воздуха и каждый шорох. Снова на моей шее будто сомкнулись те призрачные пальцы, стискивая затылок. Снова это жуткое ощущение, будто кто-то кусает мои нервы — грызёт и рвёт, заставляя мышцы невольно подёргиваться и биться в судорогах.       «Зло. Зло.», — я ясно услышала шепчущий голос своей матери, её ладони упёрлись мне в плечи, поворачивая меня и направляя. — «Стой на дороге твёрдо и ровно, не доверяй глазам безусловно... Не доверяй глазам безусловно...»       — Где корни рвутся из-под земли, там под деревьями спят мертвецы... — прошептала я, пытаясь вспомнить старую детскую присказку. Мои глаза медленно поднялись к потолку. Он скрипел и натужно стонал. — Где корни рвутся из-под земли...       Чьи-то невидимые ногти провели по деревянной панели потолка, следы от царапин отчётливо проявлялись, хотя там никого не было.       — Мара... ты это тоже видишь? — с ужасом прошептала Исида.       Приоткрыв рот, я еле слышно произнесла:       — Где корни рвутся из-под земли, там под деревьями спят мертвецы. Под деревьями... Мертвецы... — слова замерли на губах, когда меня поразила внезапная догадка. — Там тело! Мама!       Я бросилась бежать через дом, преследуемая невидимым существом, за мной раздавался отчётливый стук когтей. Увидев у бассейна безжизненно лежавшую фигуру, я закричала во весь голос:       — Мама!       Ещё раз позвав её, я уже знала, что это она. Леденящий страх и отчаяние затопили меня так внезапно, что я начала в них тонуть. Длинные каштановые волосы в стиле Фарры Фоссетт. Чёрные джинсы-клёш и лёгкая пёстрая блузка. Старые замшевые коричневые ковбойские сапоги, которые я в шестнадцать лет всегда таскала из её шкафа во время визитов домой. Нет, нет, пожалуйста, только не это...       — Мама! — снова закричала я, упав на колени рядом с ней.       Кругом была кровь. Очень, очень много крови, и я вся задрожала, когда с мучительным стоном перевернула её на спину. Из моего горла вырвался клокочущий болезненный звук — мама была ещё жива. Искра жизни в её прекрасных сапфирово-голубых глазах уже угасала. Живот и руки были глубоко изрезаны, глубокие раны покрывали спину, плечи, лицо. Я ощущала, как её слабое дыхание стремительно истончается, покидая тело. Скинув с себя белый пиджак, я начала прижимать ткань к самым тяжёлым её ранам, отчаянно стараясь остановить кровотечение.       Я умоляла её. Рыдала навзрыд, в то время как она тихо вздыхала, шепча моё имя; её усталые глаза искали меня, на бледном лице была слабая улыбка, а из покрасневших глаз текли слёзы. Во время нападения её голову сильно ударили обо что-то твёрдое — вероятно, в самом доме, — потому что с правой стороны лба кожа была содрана и обнажила окровавленную кость черепа. Страшную рану сначала скрывала её густая чёлка, и лишь когда мама неловко дёрнулась у меня на руках, я её увидела.       Я почувствовала тошноту. Захотела рухнуть лицом вниз и опустошить свой желудок, когда увидела, как сквозь глубокие порезы на её животе проглядывают внутренности. Нападавший действовал в дикой, безудержной ярости. Это не было бессмысленным насилием. Эту жестокость и злобу явно спланировали и направили намеренно. Мама стала целью нападения. Кто это был — я не знала. Но я всё ещё ощущала его присутствие, чудовище по-прежнему было здесь.       — Маравилла, — прошептала мама. Из её бледных губ хлынула кровь, а взгляд её утратил ясность. — Мара, до… дочка… моя милая девочка…       Она подняла окровавленную руку вверх, я следила за её движением, не в силах даже пошевелиться — шок полностью парализовал меня.       — Мара… — её рука коснулась моей щеки, окрашивая её в тот же алый цвет, что и её раны, потом скользнула к моей шее. — Не... не доверяй глазам безусловно…       Её пальцы крепко сжали мой кулон из обсидиана, и глаза матери мгновенно почернели.       Её голова резко откинулась назад — так резко, что я услышала хруст, а моя душа ненадолго покинула этот мир. Меня забросило в воспоминание о последних минутах этой жестокой битвы.       Я видела, как мама паркует машину возле боковой части дома, стремительно выходит и бежит ко главному входу. За ней гонится что-то рычащее и воющее, пока она всё быстрее и быстрее несётся к двери, выкрикивая моё имя. Когда дверь распахнулась, видение стало расплывчатым.       Я слышала крики.       Короткими вспышками я видела человеческое лицо, сменяющееся кошмарным ликом разъярённого Хайда с глазами, полными ненасытной кровожадности.       Мама понеслась по лестнице наверх, пытаясь меня найти. Чудовище было уже близко. Медея зашипела и набросилась на монстра, и он отбросил её через всю мою спальню. Это дало маме шанс бежать. Но тварь нагнала её, вломилась в комнату и столкнула мать вниз по лестнице. Ковыляя через раздвижную стеклянную дверь, мама пыталась сотворить призывающее заклинание, чтобы вызвать своего фамильяра, но было уже поздно. Её душераздирающий крик оборвался на середине, когда Хайд нанёс ей удар сзади, насквозь проткнув живот. Мама беспомощно упала на колени и только беззвучно хватала ртом воздух. В последнем жестоком действии монстр схватил её за голову, радостно и безумно рассмеялся и ударил её лицом о край бассейна, разодрав кожу и проломив череп.       После этого существо долго тащило её уже почти безжизненное тело туда, где оно теперь лежало. Наконец, оно исчезло, оставив после себя лишь горстку чёрного пепла.       Очнувшись от видения, я поняла, что мама уже мертва. Она использовала свою последнюю искру жизненной силы, чтобы предупредить меня, вызвав видение. Я отлично знала это лицо, которое я видела в промежутках между вспышками страшного Хайда. Я выросла, видя эту женщину у нас дома, и…       Холодок пробежал по моему телу, усиливаясь с порывом ветра. Исида испуганно выкрикнула моё имя, и я, вздрогнув, повернула голову в сторону разбитой двери. Кожа покрылась ледяной изморозью, кровь мгновенно отлила от моего лица, когда я увидела, как замеченная мною ранее кучка чёрного пепла закрутилась вихрем вверх, формируясь и принимая ужасающие очертания. Там, словно по моему мысленному призыву, возник Хайд.       — Мара, беги!       Я задрожала от его оглушающего яростного рыка, развернулась и, спотыкаясь, побежала изо всех сил к лесу в безопасное место. Стая Эскильда патрулировала эти лесные угодья и ближайший городок, очищая их ото всякого зла. Я громко позвала его по имени. Монстр преследовал меня, я снова громко закричала, и в моём голосе были отчаяние и надежда. Наконец, облегчение волной захлестнуло меня, когда из зарослей у границы леса появились громадные волки размером с медведей.       Вот он. Лес совсем рядом.       Я почти успела.       Но "почти" оказалось недостаточно близко.       Меня согнуло пополам, когда длинный острый коготь пронзил моё тело насквозь, словно копьё. Я захрипела, глядя вниз, и почему-то отчаянно захотелось смеяться. И я и вправду рассмеялась — когда, наконец, вспомнила её лицо. Вспомнила улыбку этой женщины из моего детства, от которой всегда пахло розами. Я знала эти глаза. Знала этот взгляд, похожий на зелёную траву весной.       — Тётя Фран… — выдохнула я с трудом, когда тварь, рыча, приблизила пасть к моей шее и глубже всадила коготь мне в тело. — Почему…?       Но в этот миг, завывая, появились волки: огромные, рычащие, с бешеным убийственным взглядом. Прежде чем они добрались до нас, Хайд исчез, распавшись облаком чёрной пыли, которую тут же унёс ветер. В мгновение ока трансформировавшись обратно в человека, Эскильд подхватил меня, когда я начала падать. Всё происходящее выглядело как плохо написанная трагедия.       Её парфюм. Тот запах роз. В памяти возникло отчётливое воспоминание, где и когда я ощущала его раньше. Почувствовав, как сердце делает последние жалкие попытки прокачать кровь, я горько улыбнулась. Эскильд что-то говорил, умолял меня держаться, отдавал приказы стае вызвать помощь, но я его почти не слышала. В памяти я снова ощущала этот неповторимый аромат — аромат роз и туберозы. Именно он окутывал тело моего отца, лежавшее на снегу тем давно забытым ужасным зимним днём, после того как его выбросили через окно моей спальни много лет назад.       — Скажи… скажи Уэнсдей… — прошептала я, слабо сжимая ладонь Эскильда, чувствуя, как моё тело остывает. — Скажи… Уэнсдей… и Тайлеру. Они должны знать… И Мортише скажи… Это всё тётя Фран.       Зрение темнело, а лёгкие сжимались, будто их сдавливали тисками. Сердце совершило последний болезненный удар и замерло.       Вот так. Так всё и кончилось.       — Мама?..

Уэнсдей

      Я не могла заснуть. Сегодня особенно.       Что-то выдернуло меня из сна посреди ночи, отчего мурашки пробежали вдоль позвоночника. Глядя через плечо Тайлера, я молча смотрела, как часы переключились с 3:44 на 3:45. В комнате было тихо. Только с улицы иногда доносилось уханье сов, а лунный свет окрасил комнату в серебристый цвет, отчего она казалась неуютной и чужой. У меня в голове стоял статический шум, не дававший сосредоточиться, перекрывая здравые мысли.       Меня преследовало ощущение, что где-то случилось что-то страшное.       Чтобы хоть как-то убить время и не сойти с ума от ощущения тревоги и неизвестности, я принялась считать родинки на полуобнажённом теле Тайлера, который, казалось, почти слился с матрасом. Он лежал на животе, а простыня едва прикрывала его спину и бёдра. Даже его сонные очертания выглядели завораживающе красиво, словно специально созданные для того, чтобы отвлекать мои мысли, пока я лежала, полная уверенности, что сон сегодня не придёт.       — Почему ты не спишь? — прошептал вдруг Тайлер хриплым сонным голосом, слегка приоткрыв один глаз, чтобы взглянуть на меня. — Ты в порядке?       Я кивнула, придвинулась к нему ближе, и, не желая нарушать тишину, прошептала в ответ:       — Всё нормально.       — Точно? — глядя на меня пристально, он чуть нахмурился. — Что случилось?       Я задержала на нём взгляд, наши с ним глаза встретились в абсолютном понимании друг друга.       — Я чувствую… гул в голове.       Его взгляд тут же напрягся, челюсть сжалась.       — Это она?       Я медленно покачала головой.       — Нет. Другое. Новое ощущение… Когда одновременно и тепло и холодно. Это чувство теперь у меня в костях и отдаёт в шею и затылок.       Тайлер встревоженно нахмурил брови. Это явно было нечто новое, неизведанное ранее. Он не знал что это. Я тоже. Именно поэтому нас обоих так волновало происходящее — мы понятия не имели, к чему именно приведёт подобная манифестация. Придвинувшись ближе, Тайлер осторожно вынул руку из-под простыни и провёл пальцами по моим волосам, заботливо касаясь моей щеки и пытаясь хоть как-то помочь мне успокоиться.       Мы ожидали с замиранием сердца появления видения, но оно не приходило. Что-то было решительно не так. Я чувствовала, как нарастал гул. Сначала это был отдалённый, пронзительный звук, словно игла, протыкающая моё правое ухо. Я резко села на кровати, Тайлер вскочил следом, уже держа меня за плечи.       Кто-то громко застучал в дверь, и внезапный шум окончательно перегрузил моё сознание. Я болезненно застонала и согнулась, хватаясь руками за голову. Всё последовавшее затем потонуло в хаосе раздражающих звуков и ощущений: Тайлер отвечал кому-то из коридора, надевал на меня футболку, пытаясь помочь одеться. Тело пронзила внезапная резкая, нетерпимая боль, и я снова согнулась, пытаясь собраться и понять хотя бы что-то из происходящего.       Тайлер натянул на меня свои чёрные спортивные брюки, пока я тихо стонала от боли, после чего оставил меня и побежал открывать дверь.       — Уэнсдей… ты меня слышишь?       Я лежала неподвижно, не сводя мутного взгляда с потолка.       — Мара?       — Уэнсдей, тебе нужно меня выслушать.       — О, Боже… — прошептала я. Почему я сейчас слышала её голос так же отчётливо, как и голос Гуди? — Мара?.. Что происходит?       — Мисс Аддамс, вам нужно немедленно отправиться с нами, — строго произнесла директриса Од, быстро поднимаясь по лестнице на чердак и направляясь ко мне. Глядя, как я инстинктивно отступаю назад, слушая голос Мары, звучащий у меня в голове, директриса не могла скрыть растущей паники за внешне хладнокровной маской. — Вам необходимо срочно покинуть Академию. Невермор больше не является для вас безопасным местом.       — Что?.. — выдохнула я.       Тайлер перебил её встревоженным голосом:       — Подождите, как это — покинуть? В смысле?       — В общежитии уже собирают ваши вещи. Скоро всё будет готово к переезду…       — Что значит "для неё здесь небезопасно"?!       Голос директрисы резко зазвенел в голове, перебивая слова Тайлера:       — У нас нет времени и разрешения объяснять вам это, мистер Галпин. Мы обязаны уехать немедленно, иначе…       — Она никуда с вами не пойдёт, пока вы не объясните, что здесь происходит! — почти закричал Тайлер.       — Уэнсдей… — спокойно сказала Мара, вытягивая меня из реальности и погружая в умиротворённую глубину моря в моей голове. — Ты слышишь меня?       Я кивнула, чувствуя, как в уголках глаз начинают собираться жгучие слёзы отчаяния и гнева.       — Всё хорошо. Всё будет хорошо…       «Мне страшно…», — прошептала я мысленно, обращаясь к ней. — «А тебе?..»       Но прежде, чем я успела договорить, меня заполнила удивительная, чистая, тёплая любовь — чувство такое яркое и сильное, какого я прежде никогда не испытывала. Оно было настолько мощным, и охватило меня столь неожиданно, что я невольно расплакалась. Тепло распространилось по телу, укутывая меня в самое нежное объятие, какое только можно представить. Энергия моей кузины обняла меня с любовью и заботой, словно материнские руки посреди страшного ночного кошмара. Я почувствовала, как она коснулась губами моего виска, а затем любяще прижалась своим лбом к моему.       — Всё будет хорошо, — мягко повторила она. — Я тебя защищу.