Глава 25, часть 1, Within the Umbra Pt.I/В сумерках души I* (Маравилла)

Маравилла

      — Привет, пап, — произнесла я негромко, обращаясь к мягкому, неслышимому для других ветру. — Ты слышишь меня сейчас? Как видишь, я тоже почти….       Балансировать где-то на краю смерти — занятие довольно забавное, даже комичное. Как будто тебя отделили от тела и погрузили в какое-то странное состояние приостановленного существования, пока решается твоя судьба. Несмотря на снег, покрывавший семейное кладбище Аддамсов, светило солнце, но я этого не чувствовала. Не чувствовала ни мягких, ласковых лучей, коснувшихся моих щёк, ни пронизывающего декабрьского холода, царившего в утреннем воздухе. Я даже не ощущала прикосновения ветра, пробегающего через лес вокруг сакральных могил.       Так я и существовала почти две недели: застывшая в невесомости, не способная ни уйти, ни вернуться обратно в своё раненое тело.       Теперь я отчётливее видела духов, что раньше появлялись передо мной лишь лёгкими огоньками или силуэтами тумана. Сейчас их фигуры были ясными, чёткими и яркими; они продолжали жить свою вечность, не замечая меня, поскольку я ещё не перешла окончательно в их мир. Духи просто проходили насквозь, даже не замедляя шаг и не обращая на меня внимания, пока я неподвижно стояла у надгробия отца. Вскоре рядом похоронят маму, которая умерла от нанесённых ей ран. В этом я уже не сомневалась. Последний раз, когда я «проверяла» своё собственное состояние, с моим телом дела обстояли также.       Исида не отходила от меня ни на шаг с той самой минуты, как меня перевезли из операционной в реанимацию. Она бережно мыла мне волосы чистой водой и шампунем, читала мне вслух, пела. Она спала рядом со мной в палате, заботливо ухаживала за моим телом, которое безвольно лежало в коме. Нежно массировала мои суставы, рассказывая обо всём, что она успела сделать за день, хотя свободного времени у неё было немного. И каждую ночь я видела, как она плачет у моей кровати. Слушала её горькие всхлипывания и болезненные вздохи до тех пор, пока не могла больше их выносить.       И поэтому сейчас я стояла у могилы отца. Возле него уже подготовили два других места. Одно — для матери, второе — для меня.       Мне совсем не хотелось умирать так рано. Я рассчитывала, что впереди ещё пара десятилетий жизни, а может и больше. Мы с Исидой планировали много работать, досрочно уйти на пенсию в возрасте пятидесяти пяти, а потом, наслаждаясь плодами наших трудов, посвятить золотое время жизни изучению необычных, маргинальных существ и явлений. Мы собирались купить маленький домик для отдыха в Марокко, на родине её матери, а также вместе путешествовать по Африке, посмотреть все сотворённые человеком чудеса, а потом отправиться за моря в Камбоджу, Таиланд, на Тасманию. Мы собирались пройти все неизведанные дали, пока не станем старыми, умудрёнными опытом и покрытыми сединой. А потом, в самом конце нашего пути, она поцеловала бы меня в лоб перед тем, как я закрою глаза в последний раз, а чуть позже отправилась бы сама вслед за мной, держа меня за руку, и мы вместе шагнули бы в бесконечность…       Именно так я должна была уйти из жизни. Так я представляла конец моей истории.       Но судьба часто надсмехается над нами, и мечты молодости имеют привычку возвращаться к нам, как призраки. Моё юношеское предчувствие сбылось: я умирала молодой, оставляя красивое, не тронутое временем тело. Да, я ещё не умерла окончательно. В этом мире удерживала меня тонкая, как волосок ниточка, которая почти перетёрлась.       У меня не было пути назад. Уже не будет ни свадьбы, ни детей, ни домика у подножья Атласских гор, и покойной старости.       Здесь и заканчивается моя история, а моему телу пришлось признать поражение.       Всю свою жизнь я и моё тело провели в долгой и упорной борьбе. Мы пережили страшные времена раннего подросткового возраста, агрессию против себя и собственные попытки причинить себе вред. Мы преодолели юношескую глупость и саморазрушительное поведение, которым сопровождались периоды алкогольного забвения. Покорили университет и магистратуру, начали собственную практику, стремились получить степень доктора философии. Преодолели огромное количество бессонных ночей, заполненных тревожными навязчивыми мыслями, дней полных одиночества и разбитого сердца в вечном вопросе о том, сможет ли кто-то по-настоящему меня полюбить.       Но первоначальный шок от смертельной травмы давно прошёл. И я не чувствовала больше ни гнева, ни боли, ни страха.       И всё же есть те, кто очень нуждался в моральной поддержке и утешении. Это Тайлер, Донован и Уэнсдей. Я была привязана к ним неразрывно, несмотря на то, что меня так грубо и внезапно вырвали из жизни. Я, конечно, не стану утверждать, что была для них самым важным человеком в мире, но за лето и последовавшие месяцы мы успели стать семьёй. Мосты были восстановлены, сердца раскрылись, связи обрели новую прочность, а разрушенную когда-то семью удалось отстроить заново.       Но теперь весь наш мир оказался внезапно и безжалостно уничтожен.       Я заранее составила завещание, где написала, что если со мной вдруг что-то случится, то дядя Гомес станет законным опекуном Тайлера, а Исида продолжит его терапию вместо меня. Моя практика должна перейти к ней, и она продолжит начатый мною труд. Мы изучали «изгоев на периферии» вместе, писали об этом свои работы. Я не сомневалась, что она сможет отлично вести лечение Тайлера. Но кто залечит сердечные раны? Кто позаботится об их внутреннем мире?       Донован лишь пять месяцев назад полностью отказался от алкоголя. Он успел признаться мне, что относится ко мне как к родной дочери. И Тайлер испытывал ко мне тёплые чувства. Я считала дни до суда, и оставаться беспристрастной в отношении Тайлера становилось уже практически невозможным.       И, наконец, Уэнсдей. Моя дорогая, любимая, вечно терзаемая тревогами Уэнсдей. Ласковая младшая сестрёнка, которой у меня никогда не было, но о которой я всегда мечтала. Этот невыносимый ребёнок вытворял всё, что только можно представить, никогда не говоря ни слова. Она лишь хитро улыбалась, когда её ловушки обнаруживали в нашем дворе или в лесу. Странная, дерзкая девочка, слишком яркая и глубокая, предпочитающая закапывать свои чувства поглубже, только бы не дать эмоциям заслонить разум.       Со временем Уэнсдей незаметно выстроила вокруг себя стену, прозрачный барьер между эмоциями и внешним миром, который никто не мог пробить. Даже я, несмотря на все мои силы и способности ясновидящей, моего дара воро́ны, так и не смогла достучаться до неё полностью. Я могла бы попытаться связаться с тётей Мортишей, но сейчас она слишком глубоко погружена в своё горе, оплакивая мою мать — её любимую старшую сестру.       Однако я была обязана продолжать попытки, хотя чувствовала, как сильно Уэнсдей сопротивляется. Её сердце отказывалось принять правду. Она не желала видеть меня такой, не хотела верить в неизбежное. Но чем дольше она отвергала эту истину, тем больше опасности угрожало самой Уэнсдей. И не только ей, а им всем.       Вздохнув, я покинула кладбище.       Я вышла за ворота и пошла по зимнему, утратившему краски саду, среди покрытых белым снегом высоких зелёных изгородей из самшита. Меня посещали странные чувства, когда я гуляла сейчас здесь, находясь в полумёртвом состоянии. В детстве я бегала по этим лабиринтам живых стен, гонялась за лягушками у кувшинкового пруда, лежала на полянах, усеянных фиолетовыми цветками космеи, наблюдая звёзды, мерцающие в ночном небе. Это место часто служило мне домом. Здесь всегда было уютно и безопасно; внешняя серая и мрачная оболочка поместья вводила в заблуждение любого постороннего, заставляя думать, что здесь может процветать только тоска и печаль. Но много десятилетий именно здесь царила любовь. Столько ночей дядя Гомес бегал за мной по нашему длинному коридору, а тётя Мортиша читала мне перед сном рассказы Лавкрафта. Здесь я ловила бабочек и с научным интересом преследовала по дому нашего рыжего кота, называя это занятие «наблюдательной наукой».       Я тихо рассмеялась про себя. Провела пальцами по лепесткам роз, но ничего не почувствовала. Отчаяние вдруг охватило меня, когда я обнаружила, что шипы даже не ранят мою кожу. Захотелось заплакать, но и это оказалось невозможным. Как оказалось, духи не умеют плакать, пока окончательно не уйдут в мир иной. Поскольку я была пока только на краю смерти, я не могла проливать слёзы.       Парадную веранду украшали композиции из чёрных и белых роз, а на большой входной двери красовалась толстая чёрная лента — негласный символ траура. Я даже представить не могла, какую скорбь сейчас испытывала тётя Мортиша. Сёстры Фрамп уже давно не общались. Они сильно поссорились много лет назад. В то время я была слишком маленькой, чтобы понять, в чём была причина их скандала. Но отчётливо помнила, что мама плакала. Не от печали, нет; обычно она не плакала от грусти. Она могла плакать только из-за гнева — когда её злоба становилась слишком сильна, чтобы держать её в себе.       Но мама также плакала, когда умерла у меня на руках. Возможно, это снова был гнев — она не казалась грустной. Скорее, разочарованной, как и я. Хотя в моём уходе присутствовала щепотка саркастического юмора.       Но тот, кто совершил нападение, не смог завершить начатое. Теперь он пожнёт бурю, которую сам посеял.       И я собиралась убедить нашего врага в том, что женщины из рода Фрамп способны на жесточайшую месть, если кто-то посмеет обидеть нас или наших близких.       Переступив порог дома, который когда-то был моим замком вдали от родного дома, я услышала грустную, скорбную музыку, играющую из старого проигрывателя. Здесь всегда звучали мелодии подобного рода, но сейчас даже в них слышалось ещё больше печали, ещё больше меланхолии, чем обычно. В доме царила абсолютная тишина; бледный свет неподвижно лежал на полу, пробиваясь сквозь высокие окна. Стёкла слегка запотели из-за морозного зимнего воздуха на улице.       Я остановилась у подножия лестницы, не решаясь подняться наверх. Наверняка я могла бы попросту телепортироваться сразу в комнату Уэнсдей. Я ещё не пробовала, но была почти уверена, что призраки умеют это делать.       Осторожно поставив стопу́ на ступень, я ощутила шквал эмоций, когда знакомые воспоминания мгновенно вспыхнули в памяти. Перед глазами появлялись образы детства и отрочества: вот я совсем маленькая, бегаю, смеясь, по этому самому коридору с друзьями из детского сада; вот, уже подростком, вместе с Эскильдом. Насквозь промокнув после летнего ливня, мы носимся вверх по лестнице; вот мне уже шестнадцать, и я чуть не сбиваюсь с ног, вылетая из дома, чтобы «просто потусоваться» с друзьями — другими словами, напиться вусмерть на подростковой вечеринке у костра в темном лесу.       Ухмыляясь, я посмотрела вслед призрачной фигуре своего прошлого, узнав нашивку Cramps на спине моей джинсовой куртки. Эта куртка до сих пор висит у меня дома в шкафу. Надеюсь, Уэнсдей заберёт её себе. Она ей тоже хорошо подойдёт.       Ещё мгновение я провела неподвижно глядя на дверь, а затем вновь обратила внимание на лестницу. Нужно было закончить начатое. Нет смысла больше медлить. Нельзя упускать ни секунды.       Шаг за шагом — именно так я часто советовала поступать моим пациентам, когда им предстояло встретиться с давно забытыми травмами и скрытыми глубоко внутри страхами. Вот и я сама теперь, буквально следуя собственному совету, ступала осторожно, шаг за шагом, ощущая, как всё моё существо движется вместе с каждым моим движением. Это было самое печальное возвращение домой за всю мою жизнь, когда я, наконец преодолев последнюю ступеньку наверх, остановилась в конце длинного коридора, глядя на спальню Уэнсдей.       Её комната находилась в самом конце восточного крыла, дальше всех от покоев её родителей, расположенных позади меня в конце западного коридора.       Что же, лучше сделать это сейчас.       Не позволяя себе задумываться о том, кем или скорее чем я стала, я собрала всю решимость, прошла по коридору к спальне Уэнсдей, снова глубоко вдохнула, затем сделала шаг и прошла сквозь закрытую дверь.       Уэнсдей неподвижно лежала на кровати. Она не спала, глаза были красными, а волосы распущены. Щёки её ещё были сырыми от слёз — вероятно, она совсем недавно перестала плакать. Она была в пижаме, которая изначально принадлежала Тайлеру. Пижама была ей явно велика: футболка свободно болталась на её миниатюрном теле, а штаны пришлось дважды подвернуть на щиколотках.       Уэнсдей лежала неподвижно, как статуя. Ни один мускул на её лице не шевелился, глаза её уже давно высохли от того, что она слишком долго не моргала. Но я знала, что она чувствует моё присутствие. Это было понятно по тому, как она чуть крепче сжала подушку под головой. По тому, как затаила дыхание, когда я сделала шаг вперёд. Уэнсдей чувствовала меня, и моё сердце разрывалось, заметив вновь блеснувшие в её глазах слёзы. Преодолев расстояние между нами, я осторожно присела на кровать рядом с её ногами.       — Привет, — сказала я вслух.       Уэнсдей не ответила и не пошевелилась. Лишь продолжала смотреть в одну точку на стене. Глотая собственное горе, я почувствовала, как дрожат мои губы, пытаясь выразить скорбь, на которую моё нынешнее состояние оказалось неспособным.       — Пожалуйста, Уэнсдей. Не игнорируй меня. Мне и без того очень тяжело.       Она резко втянула воздух; слёзы стремительно побежали по щекам, и её миниатюрное тело задрожало. Быстро выдохнув, я осторожно улеглась рядом с ней, обняла её, прижимая своё лицо к её плечу, пока она всхлипывала всё сильнее. И впервые с того момента, как Франсуаза пронзила своими когтями моё тело насквозь, я снова что-то ощутила физически. А если почувствовала я, значит, и Уэнсдей тоже.       — Уэнсдей…       — Я не готова к этому, Мара, — выдавила она, задыхаясь, её голос слабый и уязвимый, словно она ожидала выговора или упрёка. — Пожалуйста. Я ещё не готова.       — Я тоже не готова, маленький росточек. Но у нас обеих уже нет выбора.       Уэнсдей тяжело вздохнула, её тело содрогалось в сильных рыданиях. Повернувшись, она крепко обняла меня в ответ. Мы обе удивились, насколько я оказалась ощутимой физически, но ни одна из нас не заостряла на этом внимания. Вместо этого мы продолжали лежать в объятиях друг друга, желая, чтобы вся эта история оказалась кошмаром, от которого утром мы бы избавились навсегда. Моя родная странная кузина Уэнсдей, моя малышка-сестрёнка. Я так хотела, чтобы всё было иначе, чтобы в ту ночь я не села за руль, и мы с Исидой остались бы в городе. Но мы находились здесь, неспособные изменить прошлое и не желающие встретить будущее.       — Тебе было больно?.. — хрипло спросила Уэнсдей, вцепившись ногтями в тот самый белый пиджак, который был надет на мне в тот судьбоносный вечер. — Надеюсь, нет. Я не хочу… не хочу, чтобы тебе было больно…       Я бережно убрала пряди её волос назад со лба и нежно поцеловала её в лоб.       — Я почти ничего не почувствовала. Я как будто уснула, — я нежно покачивала её в своих руках и ласково гладила её по спине ладонью. — Всё хорошо, Уэнсдей. Я уже смирилась.       — Не ври.       Я тихо рассмеялась от неожиданности. Даже в самом глубоком горе моя родная кузина оставалась острой и проницательной, как идеально наточенная бритва.       — А остальные… как у них дела? Я никого больше не видела.       — В трауре, — ответила Уэнсдей. — Мать заперлась в семейном склепе и не выходит. Отец не отходит от неё; три дня подряд он ночует возле двери.       — А Пагсли?       — Не знаю. Всё общение между нами прекратилось после того, как меня насильно отправили домой, сказав, что в академии Невермор стало слишком опасно для меня. Иронично, учитывая тот факт, что в прошлом году они, наоборот, старались удержать меня взаперти в её стенах.       Странно. Это было крайне странно.       — А Тайлер? — я пересилила себя и всё-таки спросила, мгновенно пожалев об этом, ощутив, как с новой силой сжались её пальцы на моей одежде и свежая волна слёз потекла у неё по щекам. — Уэнсдей?       — Я пыталась ему дозвониться, а также писала смс и оставляла десятки голосовых сообщений, — всхлипнула она. — Я столько ночей провела без сна, просто ожидая его звонка, его голоса. Но он не отвечает. Может, он стал ненавидеть меня? — вслух задумалась Уэнсдей, плечи её мелко дрожали от рыданий. — Может быть, он устал от всего этого? — она так громко сглотнула, что я отчётливо услышала, как комок прошёлся вниз по её горлу. — Скорее всего, он больше меня не любит. Я понимаю почему. За долгий период разлуки он наверняка одумался и наконец осознал, что я…       — Нет, Уэнсдей, прекрати. Перестань додумывать за других и вкладывать им в уста слова, которых они не говорили.       — Он ни разу не позвонил и не написал, не пытался увидеться! — прохрипела Уэнсдей с надломом в голосе, таком натянутом и хрупком, будто ещё немного, и он сломается. — Тайлер не любит меня! Он исчез, и я не могу его увидеть, — всхлипывала она. — Не могу чувствовать его, Мара. Я потеряла вас обоих…       — Ты не теряла нас.       — Тайлера нет рядом, а ты… ты мертва.       — Я пока не умерла, а Тайлер… Ну, тут ничего не известно наверняка. Ты понятия не имеешь, что с ним произошло после того, как тебя насильно забрали из Невермора. Возможно, его тоже изолировали, и он сейчас испытывает ту же боль, что и ты.       — Тогда он всё равно бы не стал меня игнорировать! Он бы что-нибудь сказал!       — Ты не знаешь, в каком он сейчас положении, Уэнсдей, — тихо произнесла я, замолчав, чтобы дать ей возможность успокоить дыхание. Затем, вздохнув, продолжила: — Я найду его и поговорю с ним. Мне всё равно нужно переговорить с Донованом. Он совершил огромный прогресс, но теперь я очень боюсь, как бы он не сорвался…       — Сорвался?       — Донован бросил пить ради Тайлера, чтобы построить для них обоих лучшее будущее. Но теперь его жена воскресла из мёртвых и пытается убить собственного сына и его девушку, — я слегка подалась вперёд, почувствовав, как она снова всхлипнула. — Это кого угодно заставило бы снова сорваться, а Донован не пьёт всего лишь с начала лета. Ему будет очень тяжело… — я легонько коснулась носом макушки её головы, нежно поцеловала в лоб и тихо спросила: — Хочешь, чтобы я с ним поговорила?       Уэнсдей медленно кивнула, сильнее вцепившись в меня. Затем почти неслышно прошептала:       — Да. Но не сейчас. Останься со мной ещё ненадолго. Хотя бы пока я не усну…       — Я поступлю лучше, — улыбнулась я ей в волосы. — Я останусь здесь до тех пор, пока ты не проснёшься. Чтобы утром ты не была одна. Договорились?       Она снова кивнула.       — Хорошо. Попробуй поспать, ладно? На вид ты как смерть, которую слегка подогрели в микроволновке, — я шуточно ткнула её в бок, за что тут же получила от неё лёгкий удар кулачком.       Успокоившись, мы обе замолчали, и постепенно Уэнсдей расслабилась, отпуская напряжение из своего уставшего, измученного тела. Я негромко напевала ей песенку, пропуская пряди её волос между пальцами и прижимая её ближе.       — Мара… — прошептала Уэнсдей совсем тихо.       — Мм?       — Я люблю тебя…       Сжав её крепче, я легко коснулась подбородком её макушки.       — Я тоже тебя люблю, росточек. Моя маленькая сестрёнка. Я всегда буду тебя любить. До последнего вздоха.       — И я тоже, — прошептала она ещё тише, сильнее прижимаясь ко мне. — Всегда.