Часть XIV. Похорони меня глубоко в своём сердце

Let me wake up in your arms,

Hear you say it's not alright

      Ей вновь снилась родина.       По облезло-жёлтому полю ползла тяжёлая синяя тень. Испепеляющее солнце скрылось за облаком, дав небольшую передышку, прежде чем снова опалить своим светом. Ветер стих, что было неестественно для этого времени суток. Жар сковывал движения, замедляя, опустошая.       Белая косынка туго обтягивала голову, а тёмная тяжёлая коса лежала на спине. Собственные руки, всегда такие крепкие и надёжные, теперь едва ли могли удержать грабли в руках. Казалось, один только черен весил тонну, не говоря уже о тяжёлой сушёной ботве картофеля, нанизанной на зубья грабель. Было скошено только половина поля.       После смерти деда огородом пришлось заниматься её родителям и ей. Дом всё ещё фактически принадлежал по документам бабушке, но она там не жила уже несколько лет. Лишь вороны вили гнёзда на чердаке, каркая и растаскивая синтепон из старых подушек.       Она каждый раз упрашивала Андрея, своего молодого человека, поехать с ней, просила его помочь, но столичный парень, в жизни не держащий в руках и лопаты, лишь снисходительно ухмылялся на её «деревенские замашки». Он говорил об «абсолютно бестолковой идее работы на поле», обещал купить столько овощей, сколько она попросит. Несмотря на её просьбы, в деревню он не приехал ни разу.       А работа на поле выматывала. Собирать картошку, — особенно если та была грязной и приходилось очищать каждую от земли, — или же сажать было делом нелёгким. К вечеру руки тряслись от тяжести вёдер, а мышцы сводило так, что поднять руку к лицу считалось подвигом. Но вместе с тем боль веселила: с матерью она смеялась над их ходьбой «как роботы», а отец говорил, что на следующий день «сможет двигаться только на транквилизаторах». Все хохотали, тут же скрючиваясь от боли в спинах.       Присевший на один бочок дом стоял, мирно дожидаясь новых владельцев. По утрам мимо пробегали куцые лисицы, ищущие кур, что обычно тут жили.       Порой она просыпалась рано, около четырех часов утра: небо уже было светлым, затягиваясь молочно-оранжевым с востока, а в середине неба ещё сверкали звёзды. Тогда она, двадцатиоднолетняя, выходила в сад и подолгу сидела на мокрой от росы лавочке. Смотрела в никуда, в который раз прокручивая в голове мысли: «Андрей опять не приехал, хоть я и просила. Завтра нужно будет уже копать, отец один не сможет. Похоже, придется в несколько дней выкапывать…». Правильно ли она сделала, что выбрала парня «не по себе»? Сын директора столичного завода, отправленный в филиал своим отцом в маленький городок, где жила молодая девушка, явно не собирался работать в огороде. Андрей всегда был сухопарый, вытянутый, он не особо отличался хорошей фигурой, но на лицо был симпатичный: прямой короткий нос, глаза цвета зелёного чая, пухлые губы, веснушки и русые, почти блондинистые волосы. Они смотрелись вместе странно: его высокая и тощая фигура, что была полна жеманных жестов. И… она: приземистая, с сильными ногами и широкими бёдрами, с «клювом» меж глаз и «совиным взглядом». Друзья Андрея не жаловали девушку из маленького городка, она казалась «слишком мрачной» для солнечного эксцентрика, имела «бабкино имя» и много стеснялась, хоть и любила ходить с ним на гулянки. Её порой не воспринимали за человека, не то что девушку: кто-то делал вид, что её вовсе нет рядом, кто-то предпочитал лишь здороваться. Она думала, что виной этому сам Андрей — он сам-то не всегда относился к ней с уважением, порой выпивши предпочитая игнорировать её, играя в телефоне. В один из таких вечеров она сидела в обнимку с другом своего парня: они пили из одного стакана, пьяно шутили, а позже — грязно целовались прямо при Андрее. Оба стоили друг друга — и Андрей, и *****.       Из сна её вырвало мягкое движение на голове — кто-то гладил её по макушке, зачёсывая волнистую чёлку назад. Проснулась женщина зажатая с двух сторон: в нос уткнулось что-то тёплое и твёрдое, пахнущее… мужчиной и маслом, отдалённо напоминающим миндальное. Спину раскаляло чьё-то мерное дыхание где-то в районе лопаток, а чужие острые коленки уткнулись в заднюю поверхность её ляжек. Раскрыв глаза, женщина наконец вспомнила: и «своё» имя, и, что она находится в логове местного охотника на рогатую дичь, и… то, что было перед отходом ко сну.       Обледеневшие снаружи стены убежища нисколько не держали тепла. Маленькая масляная лампа едва отогревала угол малой комнаты, в которой собрались спать все трое. Стелла вновь разместилась на столе ближе всего к ночнику, сделав настолько самодовольное лицо, что Вивиан аж поплохело. Но самоуправство наглой блондинки длилось недолго.       Ян и Ви решили спать вместе, перед этим рискнув разложить диван. Как они заявляли, ими руководила логика: в помещении холодно, а вместе — тепло; к тому же… женщина может проверять самочувствие раненого мужчины, лёжа рядом. Никто не признавался, что после сна в обнимку днём ранее им хотелось повторить: вновь ощутить тепло чужого тела, чуждые касания. Это оставалось очевидным лишь для Стеллы, которая, пребывая почти в полудрёме, ехидно прошептала: — Мне-то можете не говорить, но хоть себе признайтесь, что готовы вылизывать друг друга, как собаки. Ну, или в жопу смотреть. — и добавила, уже серьёзнее, на выдохе: — Романтика…       Пара так и застыла над разложенным диваном, не в силах взглянуть на подростка, что так резко и болезненно вскрыл гнойник их тихой тайны. Они медленно повернули головы друг к другу, робко пытаясь взглядом нащупать отражение собственных эмоций: интерес, симпатию, нужду в близости. Вивиан взглянула на Яна: его лицо было вполовину скрыто тенью от огня лампы, свет играл на щеке с ветвистым шрамом, а единственный глаз, что был виден… женщина впервые видела столько нежности во взгляде чуждого ей человека. Чёрный зрачок был расширен, жёлтый блик мерцал на тёмной радужке, казалось, будто глаза Яна слезятся.       Ян же видел серые, почти прозрачные глаза Ви — в отблеске огня они казались ещё более эфемерными, магическими. Высокая скула переливалась жёлто-красным, а кончик носа блестел в тёплом свете. Большие глаза женщины и её худоба долго и муторно напоминали Яну британскую модель 60-х годов — Твигги. Фотографиями этой девушки были завешаны многие улицы его родины, а её подростковая фигура отождествляла хрупкость. Только внешность Ви была не миловидной, а вытесанной словно из камня — прочного и холодного. Она походила на мраморные статуи ангелов, что украшали церковь, где когда-то пела мать Яна: такая же глубокая печаль засела на лице Вивиан, будто несколько тысячелетий она оплакивала грехи смертных.       Мужчина и женщина легли на диван рядом, почти не касаясь тел друг друга: Ви расположилась на животе, уткнув лицо в локоть левой руки. Ян лёг привычно, по-армейски: прямой корпус, руки на животе, бледное лицо уставилось в потолок. Стелла, наблюдая за этой картиной, фыркнула носом и, заносчиво улыбаясь, буркнула: — Тебя бы ещё в гроб положить. Вылитый граф Дракула.       Вивиан, очевидно раздражённая гомоном мародёрши, с усилием, сонно проговорила: — Стелла, во-первых… заткнись и спи. Во-вторых… будет сложно найти гроб таких размеров. Спокойной ночи.       Девчушка хихикнула коварно, на манер злодеев из старых мультиков, поворочалась на столе и уснула…       Ненадолго. Проснулась спустя некоторое время: замёрзшая до зубного стука, скрюченная в попытке согреться. Плед, что она отняла у раненого охотника под предлогом «Мне нужнее, ты скоро сдохнешь», почти хрустел на теле, задубев от мороза. Стелла вновь пробовала согреться, попыталась высмотреть промёрзшую «сладкую парочку» на диване (они же тоже должны мёрзнуть, да?) и замерла:       Два взрослых человека на диване напоминали смятый комок глины: было абсолютно непонятно, где заканчивается конечность одного и начинается тело другого. Из-под пледа, едва освещаясь лампой, торчала худая пятка в шерстяном носке — Вивиан. Проследив взглядом вверх по ноге, Стелла увидела… силуэт согнутой в колене ноги охотника. Около бока мужчины виднелось очертание тонкой руки, а голова с тёмными масляными волосами была уткнута почти в подмышку Яна. Мародёрша едва сдерживала смех.       Правда, ехидничала Стелла недолго: она вновь застучала зубами от холода, узкие кости затряслись во всём теле. Девушка медленно замерзала.       Мародёрша видела, что Ян и Вивиан не трясутся от холода. Что они, легко посапывая, — мужчина глухо из-за заложенного носа, а женщина тихо и спёрто, — лежали вместе, впитывая тепло друг друга. Что им… хорошо? Это сбивало с толку: возможно ли, что два человека находили утешение не в тишине и одиночестве, а друг в друге? Что сочетались они в тихом нахождении рядом, а не громких стонах и визгах? Стелла не могла понять этого, такие мысли были для неё дикими. С самого детства её мать показывала пример, — плохой до безобразия: никто никогда не сможет принять тебя, хорошо может быть только одному. Мать была редкостно спокойна, когда смотрела телевизор и ей никто не мешал. Когда же она находила очередного «знакомьтесь, это мистер Тё-о-нер!», то поначалу, была слишком громкой: стучала посудой и хлопала дверьми, кричала невпопад и бегала, как заведённая. Позже, по мере знакомства… крики принимали другой характер: отчаянные стоны, глухие удары в стену, скрип железной койки. Стелла изо всех сил пыталась заткнуть уши, лишь бы не слышать, как трахается мать.       В голове юной мародёрши крутилось множество вопросов, сводящихся к одному: как эти двое, настолько непохожих, насколько это возможно… чувствовали себя комфортно друг с другом? Как могли спать, переплетясь конечностями и телами, словно змеи для зимовки? Как не боялась эта пустоголовая горгулья насилия над собой, разве не думала, что этот баклан может просто перевернуть её и взять силой? А он сам? Не боялся, что слетевшая с катушек тёлка просто достанет нож и прирежет его? По мнению молодой девушки, это была самая настоящая беспросветная тупость — вот так довериться незнакомому человеку. С иной стороны… им было тепло, их челюсть не звенела зубами от мерзлоты, мышцы судорожно не сокращались, бегая под кожей, как мыши, а руки не тряслись. Им было… тепло. Не только физически.       Вмиг Стелле захотелось быть сопричастной к этому: также почувствовать мягкое, тяжёлое тепло на теле, будто прогретое перед сном одеяло, которым укрываешься морозным вечером. Чтоб пахло не спиртом, резким потом и безразличием, а спокойствием, тёплым воздухом и — хотя бы немного — терпким вкусом уюта. Хотя бы чуть-чуть.       Стелла пьяно приподнялась на трясущихся руках, едва не смахнув длинной ногой масляную лампу. Посмотрела на спящих людей: волосы охотника закрывали его лицо, лишь длинный нос торчал из-под чёлки. Грубый подбородок смешно смялся, голова, склонившись, лежала на груди. Лица женщины не было видно: лишь кривой пробор густых волос, блестящих, словно чёрные водоросли на дне реки. Стелла вмиг вспомнила, погрузилась в терпкие воспоминания: когда-то в детстве она была на речке — ей тогда едва ли было пять лет. Худая уже тогда, высокая не по годам, она бегала в огромной футболке матери по пляжу, мазюкая грязным песком короткие блондинистые волосы. Чуть ранее мать постригла её налысо, ведь у Клинта завелись вши, а тратить деньги на средства от них родительница не считала нужным. Девочка тогда походила на странную общипанную птичку: длинные руки и ноги, худое тело с узкими плечами, торчащие вразнобой белые клоки волос, точно пух. И они — чёрные, абсолютно пустые глаза. Мать боялась смотреть в глаза дочери, иногда в пьяном угаре рыдая о собственной незавидной судьбе: «Отец твой… х-х-х… послушником при церкви был. Или священником? Не знаю… А вот только грех этот мой! Моя расплата — ты! Глаза страшные, как у Сатаны! Я бы выковыряла их, на твоём месте. Проклятые глаза».       Девушка замерла. В ней кипели отчаяние, уязвимость и вселенская усталость — ей безумно осточертело быть замёрзшей, холодной, отброшенной. Зачем ей место в этом мире, если она никому не нужна? Кровные узы нисколько не спасли её от травмы не то что душевной, а даже физической — теперь у неё не было указательного пальца. А эти двое… Могли бы они принять её, как не смогли принять братья и мать? Что они могли ей дать?..       Вдруг Стелла почувствовала прикосновение к руке — ледяное и точное, словно игла. Она дёрнула головой в направлении касания, уже готовясь к гневной тираде, как… — Стелла? Что такое?.. — хриплый от кашля мужской голос резанул тишину, разрушая сказку в голове девушки. Она зажмурила глаза, пытаясь сдержать ярость на саму себя: теперь нужно было объяснять, почему она вскочила со стола, почему стояла над ними, почему смотрела…       Вдруг женский глухой голос откуда-то из-под низу зазвенел, натягиваясь, словно струна: — Замёрзла, наверное… Такой холод, жуть. Надо делать отопление.       Стелла замерла, как молнией поражённая: ни смеха, ни насмешек она не услышала. Лишь констатацию факта и… планы на будущее. Девчушка стояла над ними уже минут пять не шевелясь, что было как минимум странно, но двигаться она боялась. Тогда Вивиан, окончательно проснувшись, скатилась с тела Яна, протёрла зажившей рукой лицо, словно стирая остатки сна, и заговорила: — Иди сюда, Стелла. Не хватало, чтоб ты ещё замёрзла здесь. Я землю под твою могилу долбить не буду.       …И отодвинулась, отдавая место между собой и Яном. Мародёрша посмотрела на предоставленное место, непривычно для себя неуверенно пролепетав: — Я… так и быть, лягу. Но с ним, — Стелла ткнула средним пальцем правой руки в мужчину, — рядом не буду спать. Он стрёмный.       И добавила, уже вернув свой наглый тон: — А ещё посередине яма неудобная. Сама там спи, раз такая умная.       Ви издала звук, средний между смешком и вздохом, придвинулась вплотную к возмущённому Яну, без капли смущения уткнувшись носом в его горячую шею. Тот сонно повернулся, шмыгнул носом, прижав тяжёлой рукой едва тёплое тело женщины. Стелла устало закатила глаза, глядя на это, запрыгнула ногами в дырявых носках на диван и рухнула позади женщины, закутавшись в общий плед. Поёрзала, устраиваясь удобнее, и засопела.       Вивиан вынырнула из своих мыслей, возвращаясь в реальность: она, зажатая меж острыми коленками Стеллы сзади и тёплым плечом Яна. Движения на голове успокаивали: холодные пальцы — точно охотника — зачёсывали короткую чёлку к затылку, поглаживая кожу головы лёгкими касаниями. Давление на голове было едва осязаемое, мужчина явно старался контролировать свою силу. Ви потянулась руками к его ладони, прижала к груди, пытаясь согреть его почти мёртвую конечность. Ян просунул другую руку под её талию, сильнее прижимая Вивиан к себе. Тёплые мужские губы коснулись холодного лба женщины в сухом поцелуе. Они оба чувствовали тихую грусть от хрупкости этого момента: за стенами их укрытия были полчища заражённых и толпы мародёров, что могли добраться до них в любой момент. Ви боялась и ждала каждого следующего шага в их отношениях, словно прихода Мессии: такой же ужас лизал её кости, но светлое чувство не покидало душу — спасение. Она хотела изучить этого мужчину, выучить всех его чертей поимённо, узнать его тело, его боль. Вивиан не хотела быть ни для кого спасением — порой её саму нужно было спасать. Но голодное желание познать Яна поселилось в груди, молило и крутило в робкой надежде на принятие. Женщине хотелось верить, что этот изящный, но обманчиво грубо выглядящий мужчина и правда старался понять её. Всю свою недолгую жизнь Ви хотела найти человека, который хоть каплю был похож на неё: сдержанный, с похожим юмором, способный на любовь и с нежным сердцем. Ян… был похож на это. Вот только не обманывает ли Вивиан сама себя, пытаясь натянуть личину выдуманного, нереалистичного мужчины на жутковатого охотника на демонов? Но вот же он: лежит рядом с ней, тепло и мягко прижимая к себе. Нравилась ли она ему в прямом смысле этого слова? Или лишь испытывал интерес? Игрался, как забавной зверушкой, непохожей на остальных? Вивиан выдохнула. Какой сложный мужчина.       Стелла позади Ви заворочалась, глухо и недовольно засопела. Вдруг рвано вскочила, садясь прямо: — Я не могу так! От него воняет дохлым медведем!       Вивиан и Ян разлепили глаза, смотря друг на друга шокированным взглядом. Женщина перевернулась на спину, сведя брови, хрипло спросила: — …От кого?       Молодая девушка не растерялась, гневно ткнула пальцем в согнутое колено мужчины, правой рукой с отсутствующим пальцем зажав нос: — Он! Воняет! Иди помойся!       Ян насупился, растерянно переводя взгляд с Вивиан на Стеллу. Вивиан лишь пожала плечами: — У меня слабое обоняние. Едва ли что-то чувствую…       Ян оттянул ворот безрукавки, принюхиваясь к ткани. Его чёрные брови нахмурились, он выдал почти растерянно: — Потом пахнет, но не критично. Всё-таки я не мылся почти две недели.       И добавил, натягивая уголок губы в ироничной улыбке: — Знаете, как-то не до этого было.       Стелла, не унимаясь, продолжила злобно тыкать пальцем в Яна, шепелявила, плевалась слюнями и бормотала о «вонючих охотниках на несвежие носки». Вивиан хихикала, пытаясь отстоять Яна, который прямо утверждал, что «ничем не воняет», пока… они тоже не почувствовали запах. От стены, прямо под окном, шла самая настоящая вонь: терпкий запах, что поначалу девчушка приняла за запах пота. Все трое решили разбираться в причинах неприятного аромата: Стелла двигала стол в угол, Ян отодвигал диван от стены, а Ви — подносила ярко разгоревшуюся масляную лампу в темноту.       Троице открылась неприятная картина: раздутый и пухлый трупик мыши, уже сочащийся жидкостью и кровью из пасти. Мародёрша выскочила первой, гремя железным листом на выходе и — уже на улице — издавая звуки тошноты. Женщина сглотнула неглядя, боясь, что тоже побежит блевать. Мужчина забрал лампу из её рук, отодвигая Ви к стене, загораживая нелицеприятный вид собой. Вивиан обхватила талию Яна руками, утыкаясь носом меж его лопаток, вдыхая его личный запах: мужской мускусный пот и спирт. Намного приятнее, чем пахла мёртвая мышка. В сотни раз приятнее.

***

      Ближе к утру «семейный совет» в лице «я не буду на это смотреть!» Стеллы, «убери эту гадость как можно дальше от нас» Вивиан и «вынужденного уборщика» Яна избавился от тухлой соседки. Маленькое вздутое тельце мышки было поддето ненужной железкой, закинуто на газету и максимально быстро выкинуто на улицу раненным мужчиной. Ви перед этим повязала на лице Яна свой платок со словами: «Чтоб не нюхал. Не наблюй на него только». Как только «охотник» покинул помещение, женщина с бешеной скоростью вылила трясущимися руками приличную долю спирта на половицы, где минутой назад лежала зверюшка. Вивиан брезговала.       Смертное пятно было с усердием оттёрто пыхтящей женщиной, что позже и вовсе начала скрябать размокшие половицы железной крышкой от консервной банки. От этого занятия её оттащил Ян, не без усилий, конечно.       Уже днём весь состав жильцов (за исключением мыши) решился на грандиозный поступок: нужно было колоть антибиотики. У всех троих были плохо заживающие раны, из-за чего микробы и прочая дрянь спокойно могли проникнуть в кровь, вызвав гангрену, некроз и столбняк. Никто не хотел себе такой участи.       Как оказалось, Ян принёс с собой не только шприцы и спирт, но и антибиотики в маленьких склянках. Вивиан с ужасом смотрела на хрустящую упаковку, мышцы живота подрагивали от страха — она боялась уколов. С тихой надеждой уставилась на мужчину, что вертел небольшой шприц меж пальцев. Наконец, заговорила: — Я не умею ставить уколы. — голос Ви задрожал. — Ты умеешь? У Стеллы даже спрашивать боюсь. — Я умею! — шепеляво отозвалось из другой комнаты. — Многие приятели братьев обращались ко мне, когда нужно было нетрясущимися руками вколоть очередную дозу гер… — Стелла, спасибо! Очень красочный рассказ. — женщина криком перебила мародёршу, сделав недовольное лицо, под аккомпанемент хриплого смеха мужчины. Ян, пользуясь тишиной, принялся рассуждать: — Антибиотики нужно колоть в мышцу: ягодицу или, — на крайний случай, — бедро. Я проходил курсы первой медицинской помощи… справлюсь, наверное?       Вивиан взглянула на него с ужасом: раненый мужчина, что едва ли держался на ногах и не чувствовал рук, собирался делать инъекцию. А ещё у него было лёгкое сотрясение, что могло и вовсе отразиться на мышлении… вдруг он ткнёт в вену и запустит воздух? Или в седалищный нерв? Женщина выглядела с каждой минутой всё мрачнее и мрачнее, представляя себе зверства и расплату за собственный длинный язык: исколотая в синяки задница, с фиолетовыми дырками и кровоподтёками. В голове лишь прокатилось: «Наподкалывалась, класс. Теперь получишь по жопе. В прямом смысле этого слова».       Ян со Стеллой уже обсуждали дозировку: мужчина упрямо, но мягко доказывал, что стратегия «чем больше — тем лучше» выигрышна только с запрещёнными веществами, но девчушка была непреклонна. Ви вздохнула с тяжестью, сравнимой лишь с ношением на спине пятитонного валуна, сказала: — Ладно, давайте лечиться. Надеюсь, у тебя «легкая» рука.       Ян заносчиво улыбнулся, приподняв бровь, подпёр щёку рукой, сладким голосом проговаривая: — При том, что я рук не чувствую? Очень смелое заявление.       И теперь Вивиан точно поняла, что легко не будет.

***

      Ян и Ви долго спорили, куда лучше — и удобнее — ставить укол: в ягодицу, где проходит седалищный нерв, или в бедро? Решили для каждого по-разному: Ян колет инъекцию сам себе в бедро — так удобнее, да и мышцы ляжек у него мощные, — так заявила женщина, из-за чего уши мужчины полыхнули малиновым. Вивиан делают инъекцию в ягодицу: она не увидит самого процесса, к тому же у неё осталась небольшая прослойка жира на этой части тела, отчего «охотник» точно не попадет в вену. Насчёт Стеллы мнения разделились: Ви утверждала, что для неё будет лучше укол в верхний квадрант ягодиц. Ян считал, что бедро — самый безопасный для неё вариант. Сама же девчушка гневно метала молнии из глаз на мужчину, шипя сквозь зубы: «Только подойди… Я свою задницу на растерзание не дам!».       Настало время процедур. Выступить в качестве тренажёра неожиданно вызвалась Вивиан: легла на живот, послушно оголив верх левой ягодицы. Обработала поверхность спиртом, как Ян и учил: от центра к периферии. Уткнулась всем лицом в подушку, закрыла уши руками, почти забыв, как дышать. Затаилась.       Мужчина же старался не показывать волнения, хоть оно и раздирало — чужая жизнь в собственных, мёртвых руках. Он сам, трясущимися пальцами, вскрывал ампулу, набирал в шприц антибиотик — на упаковке значилось название «Цефтриаксон». Для почти зажившей, но всё ещё воспалённой раны женщины рассчитали дозировку ровно в одну ампулу — на пробу. Никакого обезболивающего не было, поэтому Ви почти вся сжалась в комок, ожидая боли. Ян увидел это, грустно улыбнулся, положив руки на голую поясницу женщины. Надавил пальцами, промассировав круги, пытаясь расслабить зажатые мышцы. Отметил взглядом ямочки на пояснице: словно кто-то давно выжег клеймо на коже, что успело затянуться. Сказал тихо, его голос опустился до интимного шёпота: — Тш-ш-ш. Дыши, всё хорошо. Я быстро.       Вивиан расслабилась. Не из-за его слов, а потому что осознала: чем больше зажмётся, тем больнее будет. Расслабила ягодичные мышцы, выдохнула и замерла. Ян понял это как приглашение к действию: на всякий случай вывел остатки воздуха из шприца — препарат выступил бледными каплями на игле. Затем перехватил шприц удобнее — так ему показалось визуально — и вогнал в бледную плоть на ⅔ иглы. Вивиан сдавленно задышала.       Мужчина потянул поршень на себя, и в прозрачной колбе не показалось красного — Ян отчего-то думал, что попал в вену. Он старался не торопиться, но почти скулящая женщина под ним не давала и минуты на раздумья. Ви сжимала кулаки, скручивала стопы, мычала от боли. Стелла, стоявшая над ними, не находила себе места: то смотрела на разворачивающуюся на её глазах экзекуцию, то нервно грызла ногти, то ходила по комнате, нервируя всех троих. Мужчина ввёл весь препарат, сопровождали процедуру приглушённые маты и скрябанье ногтей о подлокотник дивана. Когда игла покинула тело Вивиан, Ян сразу зажал проступающую каплю крови чистым бинтом — кровь была ярко-красная, что навело мужчину на некоторые размышления. Он задумался, глухо спросил, не надеясь на ответ: — Какая… у тебя группа крови?       Женщина, едва отойдя от шока процедуры, сперва не поняла смысла вопроса. Села на правый бок, уставилась пустым взглядом на Яна, а спустя пару мгновений, обработав запрос, медленно, словно жуя, ответила: — Третья… третья положительная.       Ян кивнул. Он уже отсоединял иглу, откидывая шприц на тумбу кухонного гарнитура. Сказал, будто между делом: — У меня четвёртая. Резус-фактор не помню. Вивиан фыркнула нервно, голова мелко затряслась, словно соглашалась: — Прямо как у Иисуса Христа. Умеешь превращать воду в вино?       Мужчина оглушительно чихнул, шмыгая носом. Затем искренне улыбнулся, уже распаковывая новый шприц: — Не буду пробовать. Перспектива оказаться прибитым к кресту выглядит не очень весёлой.       Пара тихо усмехнулась, позабавившись собственными фразами, как из угла послышался фырк, а затем — высокий хохот, словно кто-то скрипел резиновой подошвой кроссовок по лакированному полу. Оба обернулись, увидев скрюченную Стеллу, закрывающую себе рот и издающую сдавленный, захлёбывающийся смех. Ви, проморгавшись, всё же решила уточнить: — Стелла… всё хорошо?       Ян, уже вскрывший новую ампулу с антибиотиком, глядя на мутное вещество, бросил неряшливое: — Надо же. Хоть кто-то оценил моё чувство юмора.       Вивиан шикнула на Яна, легенько треснув его ладонью по плечу, словно надоевшего супруга. Повернулась к мародёрше, вглядываясь внимательнее. Меж тем молодая девушка выглядела странно: красное от смеха лицо, слезящиеся глаза. Она затыкала себе рот ладонью, но сквозь пальцы то и дело вырывался сдавленный смешок, словно без разрешения хозяйки. Женщину пугала эта картина: Стелла выглядела, будто у неё нервный срыв. А значит, поставить ей укол будет проблематично.       Вивиан решилась приблизиться к ней осторожно, словно к раненному зверю: тихие, но чёткие шаги, правая рука вытянута будто бы в вопросе. Она подошла к трясущейся девчонке, аккуратно приседая перед ней на корточки — Стелла уже полулежала на полу, задыхаясь. Ви положила руку на согнутое колено мародёрши: жест одновременно и присутствия, и успокоения. Задала лишь один вопрос: — Ты… нормально?       Едва отдышавшись, девушка замолчала. Её лицо впервые выглядело расслабленно, почти отрешённо. Чёрные глаза были прикрыты, прозрачные ресницы мокро блестели. Краснота щёк постепенно спадала, возвращая облику первоначальный, почти внеземной вид. Сдавленно сглотнув и почувствовав себя явно не в своей тарелке после истерики, Стелла сбивчиво зашептала, неожиданно уставившись именно на Яна: — Он сказал… Мать всегда говорила, что шутить над этим — грех. Однажды даже отлупила меня. А он… сказал так смешно. И я подумала, что… Мать всё равно же сдохла, да? Можно и посмеяться. Ну типа… Она вдруг увидит… оттуда, — девушка задрала лицо к белому потолку, — Увидит, что меня никто не бьёт за это. За смех.       Вивиан и Ян переглянулись, и в их взгляде вмиг стало больше смысла, чем во всех сказанных до этого словах. Оба понимали, что изувеченный собственной матерью ребёнок — теперь их ответственность, хоть и оба не хотели брать её на себя. Понимали, что они — единственный шанс Стеллы сохранить ту искру человечности, что осталась в ней. Вивиан и Ян не смогли бы стать полноценными родителями для неё, — девчушка и сама бы отказалась от такого «подарка», — но… Они могли научить её принимать себя: со странным юмором, с нетипичной внешностью, с чудаковатым характером. Со всем тем, с чем они жили всю свою жизнь: учась, принимая, взращивая. Могли попытаться научить быть собой.

***

      Следом за Вивиан инъекцию себе принялся ставить Ян: выгнал всех из комнаты, подпёр дверь столом, и лишь тихое шуршание одежды слышалось за стенкой. Вышел мужчина спустя минут двадцать: в чистых бинтах на голове, чересчур пахнущий спиртом. В руке он сжимал увесистую охапку старого бинта, которую прятал за пазухой и поспешил почему-то выкинуть подальше — Ви не поняла этого жеста. Вернулся «охотник» в убежище уже к началу концерта: Вивиан загоняла дулом винтовки Стеллу к стене. Девушка рычала и бесилась, словно недавняя истерика помогла ей восполнить запас сил. Юная мародёрша отчаянно сопротивлялась и очень активно была «против» укола антибиотика. Женщина же, громогласно пересказывая все побочные эффекты заражения, упрямо настаивала на прививке. Почему-то Ян этому даже не удивился: эти две женщины поразительно не уживались друг с другом. Возможно ли, что дело было в похожих характерах?       Оттолкнувшись от стены, мужчина сначала прокашлялся, а затем спросил: — Что у вас тут, девочки? Бой без правил?       Стелла глянула на него с призрением, а затем, хватая направленное на неё дуло рукой, обратилась к обоим: — Вы чокнутые, оба! Если вам нравится протыкать друг друга, то я не в восторге от этой идеи! Идите нахрен со своими противовирусными! — Антибиотиками. — Поправил Ян. — И с ними тоже! — отозвалась мародёрша. Обошла злющую Вивиан сбоку и, кое-как нащупав дверную ручку со спины, выбежала на мороз.       В комнате повисла тишина. Ви швырнула дуло винтовки на стол — оно скатилось, громко звякнув об пол. Женщина вздрогнула, мучительно выдохнув. Медленно подошла к дивану и бухнулась на него, словно мешок — ни грации, ни силы. Лишь усталость.       Ян присел рядом — их разделяло около полуметра пространства. Ему было забавно ощущать расстояние меж ним и Вивиан, ведь совсем недавно они доверили уязвимое состояние друг друга — сон. А теперь? Подпустит ли его ближе? Позволит его неотзывчивым рукам трогать её? В голове Яна не было извращённых мыслей — почему-то мозг работал лишь на тактильное восприятие её кожи: насколько нежная и чувствительная у шеи? А у плеча? Мужчине хотелось почти в детском жесте упереться лбом в её кожу под челюстью, ощущать тепло дыхания, мягкость тканей на себе. Ян парадоксально видел её и личностью, и телом, и одно шло нераздельно от другого: короткие волосы ассоциировались с её практичностью, большие глаза — с эмоциями, постоянно кипящими и вылезающими наружу, а плоский нос — с горчинкой, чертовщинкой её характера, что проскакивала, когда Ви смотрела на его тело. Ян не был глухим и точно не был слепым — он ловил каждый взгляд женщины, направленный на него. Только видела ли она в нём Яна, а не брошенного всеми мужчину? Понимала ли, что жалости к себе Ян не приемлет? И не было ли это тем же состраданием, что и по отношению к Стелле — будто к сиротке? Мужчина привык замалчивать свои проблемы: никого не должны волновать его беспокойства. Правда, прошлая молчанка обернулась адом: он получил ранение, а женщины рискнули жизнью ради ничего. Второго раза Ян допустить не мог, поэтому, собравшись, прервал затянувшееся молчание: — Когда Стелла мучилась в ломке, я схватил тебя. Заметил, у тебя был после этого синяк. Прости.       Вивиан очнулась от своих размышлений: она упорно подбирала стопроцентный вариант, как заставить Стеллу делать укол. Её глаза округлились, она почти поверила, что у неё слуховые галлюцинации: настолько неожиданной и точной была фраза, поразившая женщину прямо в голову. Значит… он и правда думал об этом. Переживал ли? Возможно. Женщина мысленно сделала пометку «пройдено» и галочку рядом, ведь ещё несколько недель назад задумывала проверить «охотника» на сострадание. Проверка удалась, мужчина и правда беспокоился о слишком большой силе, приложенной к женскому предплечью.       Ян поднял руку, касаясь большим пальцем начала бинта на женском запястье. Прикосновение лёгкое, почти невесомое, в сравнении с его скрытой мощью. Вивиан задумалась о том, что пора бы уже, наверное, снять швы, что держат её плоть скреплённой почти месяц. Она представила, как мужчина кропотливо склоняется над её рукой, как крупные, но цепкие пальцы орудуют небольшим ножом, срезая чёрные петельки швов. Как Ян старается не сделать ей больно. Ви обхватила мужчину за палец, сильно стискивая его в ладони, зажмуривая глаза, будто от боли. Рвано выдохнула, уголок губы несколько раз дёрнулся. Резко расслабила мышцы, заговаривая надтреснутым голосом: — Всё в порядке. Синяк давно уже прошёл. Это было не так обидно, как твоё молчание после.       Ян кивнул, не в силах что-то ответить. Понимал, что оба наделали глупостей, и теперь им с этими глупостями жить. Только вот в чём вопрос: жить вместе, пытаясь притереться друг к другу, или же бросить эту затею, пойдя путём наименьшего сопротивления, и разойтись? Две недели назад мужчина бы с уверенностью ответил, что им не стоит больше пересекаться: он опасен, она — тем более. Вот только сейчас, сидя на одном диване, словно во времена до переворота мира с ног на голову, Ян почувствовал едва ощутимую нить, что уже соединяет их. Никакие обстоятельства, ложные причины и искусственные условия не сравнятся с чистым, искренним и почти животным стремлением людей быть вместе. Это не про любовь. Это про тепло, про принятие, про комфорт. И чёрт с ним, если этот комфорт Ян чувствует в компании русской беглянки с военной базы и осиротевшей наркоманки-выскочки.       Они сидели рядом, держась за руки, словно подростки, пока за их спиной вновь и вновь рушился старый мир. Отродья сдирали кожу с людей, выковыривая внутренности порой ради забавы. Заражённые стаями нападали на людей, почти не оставляя ничего от плоти, кроме застывших в тишине криков. Мародёры отнимали последнюю еду, жестоко и с пристрастием убивая даже сильных людей.       А они были вместе. Приземистая Вивиан с «совиным взглядом», что так подходила Яну с его мощной фигурой и хитрыми глазками. И их угловатая девочка-подросток с глазами Сатаны.       Не-и-де-а-льно.