Часть XVII. Наш дьявольский экстаз

In our diabolikal rapture we live on and on

And death keeps knocking at our door

— Вставай, осёл.       Низкое гудение люминесцентных ламп и холодный свет бесили больше, чем корявый акцент соседа по койке. Поворот на бок, к стене, не сделал ситуацию лучше — вокруг завозились, громкие зевки сопровождались матами и похрустыванием суставов.       Под тонким казённым одеялом было холодно. Приходилось сгибаться калачиком, пытаясь сохранить тепло и не морозить пятки.       В спину прилетело что-то тяжёлое и твёрдое, рухнув с кушетки на бетонный пол. Раздался громкий задыхающийся смех с разных сторон. Кто-то громко гаркнул: — Эй, отвалите от него! Его и Скуратова вчера чуть Ллойд не сожрал за побег с занятий. Всю ночь ангар вымывали.       Пришлось вставать.       Спина слабо горела после удара. На полу валялся расшнурованный берц привычно большого размера — сорок шестой.       На фоне тёмного бетонного пола ноги казались чересчур белыми. Ноготь на большом пальце левой ноги был сине-чёрный — последствия одного из провальных учений неделю назад. Скоро ноготь отвалится, и придётся чем-то бинтовать. — Хилл, шевелись давай. Иначе в этот раз под отработку наказания попадут все, а не только ты и Скуратов.       В дверях стоял назначенный к их группе командир — Дмитрий Ллойд. Привычно ровный, словно когда-то в юности проглотил черен от лопаты и никак не мог вытащить. Ян, в отличие от него, сутулился, пытаясь уменьшить вытянутость фигуры, или попросту в попытке не врезаться лбом в косяки. Плечи его всегда были чуть завёрнуты внутрь, и никакая муштра не могла этого исправить.       Мимо проскакал на одной ноге силуэт: не слишком высокий, слегка сжатой комплекции парень. Серовато-русые волосы в военной стрижке «андеркат» растрепались во все стороны и падали на лоб, перекрывая обзор. Парень бурчал себе под нос на чистом русском «…тётка их подкурятина!», на ходу натягивая носок. Он резко обернулся, подхватил немаленький берц с пола и сунул в руки ещё не до конца проснувшемуся Яну: — Давай-давай, двигайся! Затеи — это одно, но сегодня я хочу ночью спать, а не вылизывать сраные шкафы и вытряхивать дохлых крыс!       А Ян ещё не пришёл в себя окончательно. Да и в принципе — не хотел. По природе он был «совой»: тяжело вставал по утрам, но мог работать ночью с удвоенной энергией. А сейчас… не было ни сил, ни желания вставать. Да и что это даст? Он сбежал от своего кровного диктатора, но освободился ли на самом деле? Едва ли. Муштра и правила в военной академии были понятны, доходчиво вдалбливали в голову одно: слушай командиров, выполняй их указания, даже если они нелепы и глупы. А Ян… Оторванный от грубой руки отца, он впервые почувствовал свободу. Но продлилось это недолго: нескольких парней, будто дошкольников, запихали в автобус, отходящий от элитного лицея. Затем — долгий перелёт в сопровождении, после которого курсанта Хилла, и ещё нескольких таких же подростков его возраста передали в руки преподавателя военной дисциплины. Ни шагу в сторону, ни одного взгляда на гражданскую жизнь. А дальше — казармы, полные растерянных парней, чужого запаха пота, дезодоранта и потных ног. Соседство с толпой гормональных подростков не прошло даром: затевались склоки, ссоры и травля. Ян с силой сдерживал себя, но зачастую поддавался их настрою — юношеский максимализм, нереализованная злость на отца, обида… Всё сливалось в единый коктейль, отчего часто Ян, с малиновым от натуги перекошенным лицом, спорил и взрывался на месте.       Могло показаться, словно молодой мистер Хилл — полнейший раздолбай, не способен к дисциплине, хоть и довольно тих и безобиден по себе. Ян выделялся на фоне остальных парней: не было азарта военной карьеры в глазах, он не зачитывался литературой о тактике и ведении боя, кое-как писал конспекты — с чёртиками и кривыми воронами на полях — и совершенно не стремился к званию офицера. Преподаватели качали головой, молча осуждая. Сокурсники — смотрели долго и брезгливо. Они считали, что сынок богатого папочки пристроился в тёплое место и теперь тупо занимает место какого-то талантливого парня, возможно, более горящего делом. Но, вопреки всему, Яну удавалось еле-еле сдавать зачёты, а физические показатели были, как ни странно, выше средних по группе.

      Ян ещё в интернате не имел друзей. Он не был совсем отщепенцем, но смотрел немного со стороны на общество детей олигархов, будто не причисляя себя к ним. Первоначально он был… довольно заносчивым, пытаясь влиться в компанию. И его воротило от каждой собственной фразы, от каждого жеста, предающего самого себя. Переходный возраст, вопреки популярному мнению, подействовал отрезвляюще: Ян стал прислушиваться к «внутреннему» себе, ощущая гнилостное чувство в груди. И тогда… он просто отпустил всё. Он стал тихим и незаметным, словно сливаясь со стеной, насколько это было возможным с его ростом. Он стал наблюдать: одноклассники, которых «перевоспитывала» система, то унижая их, то возвышая особо богатых; девушки, начавшие проявлять к Яну… странный, будто бы сталкерский интерес; отец, пытавшийся прижать его к ногтю. И всё это — в голове совсем маленького на тот момент Яна… Психика пыталась справляться с этим всем, обработать, но в голове набатом кричала единственная фраза: «Беги!».

      И он побежал.       Спустя около полугода обучения в военной академии подослали его.       Павел обладал удивительным качеством с порога вызывать раздражение. И это не прошло бесследно: первоначально они невзлюбили друг друга. Напряжение нарастало: Павел докапывался и был потрясающе беспардонным, Ян в ответ бросал колкие фразы на оксфордском сленге, которые Скуратов не понимал и вполовину, и всё заканчивалось почти-что-дракой. Однажды они даже подрались, и один из их сокурсников, видя потасовку, заехал Яну в челюсть с кулака. Ян, обомлевший от неожиданности, даже растерялся… но не Павел. С рычащим русским криком «Ты что, пидор, охуел?!» налетел на бедного курсанта, свалив того с ног. А Ян остался стоять рядом, потрясённый сразу несколькими вещами: 1) его ударили; 2) за него впервые отомстили; 3) тем, кто отомстил, был Павел.       С этого и началось: они постепенно «снюхались», как ехидно замечал Павел. Но были не теми благородными товарищами, как некоторые их сокурсники, а язвительными, саркастичными, с энергетикой «двух братьев». Скуратов мог спокойно ночью спуститься с верхней койки и резко дёрнуть Яна за ступню под одеялом. В ответ получал пинок в живот такой силы, что отлетал на пол с грохотом, и называл Яна «необъезженной кобылой» около недели. Сам Ян, обладая несколько скрытным характером, не ломился напролом, а действовал хитростью. Любую просьбу Павла он выполнял, но с оговорками: стул, который курсант Хилл «занял для курсанта Скуратова», мог оказаться с погнутой ножкой и рухнуть прямо посреди мероприятия. Из сумки Павла могла неожиданно пропасть тетрадь с важными конспектами, а когда Скуратов доходил до ручки и начинал истерить, оказывалось, что Ян «случайно сунул её в свою сумку». Их «приколы» соблюдали негласный регламент: «смешно, но не издевательства». Выходки не должны мешать учёбе.       А потом их взял «под крыло» любезный мистер Ллойд — на тот момент ещё в звании капитана. В отличие от преподавателей, он старался относиться к дуэту Хилла и Скуратова как к людям: не сюсюкал, но и не издевался. И даже несколько забавлялся их выходкам: английский джентльмен и русский богатырь, казалось бы, что между ними общего? Как оказалось, немало: совместное желание прогуливать пары, влипать в неприятности, портить учебное оборудование и воровать сигареты из кабинета Дмитрия. Эти двое настолько быстро срослись корнями, что разделять их казалось мучительно больно, ведь дуэт «Арлекин и Пьеро» выглядел неразлучным. И капитан Ллойд принял решение.       И Хилл, и Скуратов к последним курсам оклемались и взялись за учёбу, отчего Дмитрию пришлось договариваться с преподавателями дисциплин начальных курсов для пересдачи неудовлетворительных оценок первого и второго курса, дабы не портить статистику. А после — с довольно средними результатами — оба молодых офицера были отправлены под командованием Ллойда проходить службу. Согласно контракту — три года.       Дмитрий прекрасно знал о происхождении каждого из парней из личных дел. Павел был сиротой: отца никогда не знал, мать родила его, будучи совсем молодой, не пережила какой-то личной травмы, быстро иссохла и умерла, едва выкормив Пашу. Единственная бабушка, которая его воспитывала, тоже умерла, когда ему было восемь. Паша воспитывался в рязанском детском доме, где уяснил одно правило: толчок, подсечка — лежи, не вякай. А ещё — что бить надо только за дело, по справедливости. Иначе какая жизнь-то тогда будет?       Дмитрий, изучая личное дело Яна впервые, ужаснулся: богатый отец, наследство. Чем ему не угодила такая жизнь? Сидел бы в дорогущем костюме и такой же, не менее дорогой жопой в дорогом кресле, рассуждал бы о росте прибыли, об экзотических любовницах и какой-нибудь ереси вроде золотой ручки. А потом Ллойд копнул глубже: смерть матери, что пела в церковном хоре. Возможно, отец повернулся после этого? Ведь Ян не выглядел как счастливый наследник. Он был… диковатым, ироничным, даже злободневным парнем. Ни следа от английской чопорности, лишь сдержанность и скрытность — были ли это черты характера, или всё же нанесённая отцом травма?       Все трое, как могло казаться со стороны, дружили. Хохотали, курили, учили Яна русскому мату и фразе «й’а ль’юбл’ю тье’бя» для «тотального поражения намеченных целей» — русских девушек. Ян отмахивался, а позже, выпив, выдавал что-то вроде: «Я бы, наверное, не смог найти общий язык с русской девушкой… Они же все… как вы…», но мысль договорить не успел, да и сам понял, что сам себе противоречит: с Павлом и Дмитрием он же дружил.       А потом… тот день, который стал поворотным в жизни трёх мужчин.       Ян много и часто задавался вопросом: что было бы, если он и Павел всё-таки взяли Дмитрия в тот бар? Но Ян мысленно кривился от этой мысли: сидеть и видеть, как эти двое общаются, обходя его? Нет, на это он был не согласен. После такого «отдыха» два русских могли оставить Яна за бортом, а вновь остаться одному… Он не хотел этого всей душой, если она в нём была.       Но жизнь бывает непредсказуемой и злой.       Отец Яна умер за несколько лет до окончания службы.       Павел умер как личность на глазах Яна, оставив после себя лишь телесную оболочку, что мучила и сдирала лоскуты кожи с тела наравне с другими заражёнными. Боль оттого была мучительнее — она имела лицо близкого друга, когда-то вставшего на сторону Яна. И его глаза: некогда светло-карие, искрящиеся и живые, что стали блёклыми и матовыми, словно у мёртвой рыбы. В них не было жизни.       А Дмитрий… Он направил пистолет прямо на него, на Яна. Ещё на живого, дышащего и мыслящего человека без следов заражения. Просто из вредности, как и отправил их в эту дыру, полную заражённых? Или действовал из приказа? Боялся за себя?       Ян долго задавался вопросами. Ведь это было единственное, что не давало ему сойти с ума — его тело теперь было покрыто заплатками тварей, что жрали людей. А Ян носил их, как свою кожу.       И вновь остался один. Без смысла жизни — просто для существования. Просто, чтобы быть. Чтобы прятать от людей лицо со шрамом. Чтобы не пугать ростом и крепким телосложением. И прятать свою новообретенные нечеловеческие силу, скорость и координацию.       Постепенно… жизнь начала приобретать странные, совершенно непредсказуемые очертания.       Ручной ворон? У Яна он появился, и обладал до жути наглым характером — ровно, как и у Павла.       В развалинах старого киоска Ян нашёл маску печального мима — и с этого начался его путь становления как «охотника на демонов» — неизвестно откуда взявшегося борца за справедливость, убийцу отродий.       А потом из неоткуда появилась она.       Не была особенной, а просто очередной жертвой отродий — возможно, даже добычей, если бы не вмешался Ян.       Худая, с большими серыми глазами, почти умирая, разве могла она и подумать, что останется в живых? Что вызовет непосредственный интерес Охотника?       Интерес Яна первоначально строился на изучении силы: как может в таком мире и в таких условиях жить человек, столь желающий жить? Был ли это инстинкт самосохранения, трубящий о дерзкой отдаче, когда девушка отбивалась от рогатой нежити, или же нечто иное? То, что она хранила в себе, как дневной свет, искрящийся в груди, отражающийся в прозрачных глазах? О чём думала та молодая женщина, ожидая свой последний миг? Теперь Ян чётко осознал: о Родине. О церковных колоколах, о сером небе — таком тёмном и низком по зиме, — о родных голосах и земле, к которой хотелось припасть губами. Из любви к крохотному месту, где родилась, где выросла и жила, где каждый закоулок и сучок — друг и брат, а каждая кочка да ямка — любимая сестра.       В Вивиан было столько нерасплёсканного света и горя, сочетающихся в себе, что Ян мысленно осознал — её меланхолия ему знакома. Как и её взрывы агрессий, что он понимал как никто — сам был таким же. И её чувство юмора, подколы и тычки, то совсем безобидные, то едкие и злые. А после них — моменты отчаянной нежности, будто впервые за сотни лет Вивиан смогла найти предмет для безоговорочной любви — слепой и бесконечной. В её взгляде было столько тепла, сколько горя, боли и злости на жизнь вместе взятых. И Яну до закипания ярости хотелось оградить её от бед, от напастей, от горестей. Ведь она… тонкая и нежная, будто дикий нарцисс, растущий где-нибудь на склонах Уэльса. Дикая, гибкая и манящая — на такую хочется смотреть и запоминать.       И Ян смотрел.       Смотрел, как она поправляет растрёпанные густые волосы — уже несколько отросшие за время пребывания в убежище. Как чешет плечо под пальто — кожа не мыта больше трёх недель. Как смотрит на Стеллу — с родительской снисходительностью, ласково и озорно. А потом переводит взгляд на него, и… всё меняется: комната исчезает, условности растворяются. Остаются только их взгляды: скрещенные зелёно-карие, тёмные в тени из-под нависших век, и серые, бледные в свете огня, с мерцающим бликом. Яну казалось, что она его примагнитила, приворожила, околдовала. И он бы сдался без боя, попроси она его голову на завтрак: лично бы вложил в её крепкие ладони лезвия, попеременно целуя холодные пальцы. И позволил бы творить с собой бесчинства: она захватила его волю и разум, и Ян был только рад. Она командовала парадом, она вела их сражение. И Ян добровольно сдавался в плен, мечтая о теплоте прохладных губ, о жадных руках и касаниях. Он был её.

***

      Стелла — другое. Стелла наглая в другом смысле, не боящаяся высказаться против, язвительная и ехидная. Стелла тыкает в недостатки, обнажает зажёванные конфликты, видит реальность в другом, более негативном, а возможно, и реалистичном ключе. Она пошловата, слегка асоциальна, склонна к физической агрессии. Но она — такая же отверженная, как и Вивиан, и Ян. Такая же брошенная, неподходящая на роль, которую ей заготовили. Никогда не дочь, никогда не мародёрша, никогда не сестра. Лишь сумрак, образовавший смутный силуэт девчонки лет семнадцати. Неприветливая, тонкая, бледная, злая, обидчивая, хамоватая… И Ян добавляет: «…но наша». И этим словом сказано всё: годы унижений, побоев, уничтожения личности — это всё — теперь их общий крест. И нести они будут его вместе.

***

      Ян проснулся ночью резко, выныривая из кошмара. Вокруг него — две головы. Сонное сознание бредило: вот русское лицо со светлыми глазами и тёмными волосами — совсем как у Дмитрия. Справа — бесцветный ореол волос с вытянутым черепом — совсем как у Павла.       Лишь проморгавшись, Ян признал: рядом Вивиан и Стелла. Павел мёртв как три года, а Дмитрий — теперь генерал.       Он вновь рухнул на диван, тот под резким движением скрипнул. Закрыл глаза — от яркого пламени масляной лампы стали выступать слёзы. Возможно, не из-за лампы.       Никто не сказал ни слова. Всем было понятно и без этого: бывают тёмные ночи и тяжёлые времена.       Стелла привалилась сбоку, отворачиваясь спиной — не смогла близко спать, боялась и брезговала близостью к мужчине. Вивиан застыла на несколько мгновений, чуть слышно вздохнула. Натянула рукав кофты, стёрла щекотящие слёзы с висков. Бесшумно прижалась губами к плоской щеке — не поцелуй, а скорее печать, разрешение, клятва. «Ты не один. Нас много, но мы — рядом с тобой». Легла головой на его бесчувственное плечо, положив руку на вздымающуюся мужскую грудь. И прижала ладонь, словно боялась, будто сердце этого большого человека сейчас выскочит из грудной клетки.

***

      А на утро Вивиан уже поторапливала всех на стройку-установку печи. Стелились железные экраны, ограждающие деревянный пол от возгорания. Стелла укладывала кирпичи у стены «ёлочкой», как её учил Ян. Проверялась тяга: бледная, чуть дрожащая рука единственного мужчины тянулась к вентиляции. Меж пальцев была зажата тонкая горящая спичка. Пламя вспорхнуло, заколотилось на деревяшке и повлеклось в металлическую трубу. Вивиан ухмыльнулась: вспомнилась фраза, нацарапанная на газовом котле в родном доме — «тяга есть — котлом пользоваться можно!». Значит, пока всё гладко. На постамент водрузили пузатую красную бочку, плотно покачав со всех сторон — на кирпичах стояла плотно. Стеллу заставили нарезать полоски из железа с помощью кусачек: выходило криво-косо, но получалось надёжно. Ян делал теми же кусачками большую дыру гвоздём — вколачивал, когда не получалось сквозное отверстие. Получался самодельный жгут-стяг. Пришлось возвращаться на первые этажи квартир в поиске чего-либо стоящего. Нашлись ржавые болты и гайки, выкрученные Стеллой играючи из гнилой панцирной кровати, да несколько труб газового отопления, что Яну пришлось вырывать с хрустом из стены.       Работа в убежище шла слаженно: Ян держал конструкцию, Вивиан стягивала самодельным хомутом, придавливая болт плотнее к гайке. Конструкция держалась, но была негерметичной: первая растопка обещала запустить клубы дыма в жилое помещение.       Решение проблемы созрело не сразу. Ян долго думал над составом герметика, Стелла прямо предлагала «измазать стыки соплями. С троих как раз хватит». Вивиан вспомнила, как чинила некогда дырявый таз, в котором мылась. Резина могла перекрыть все дыры в стыках, что она тут же и предложила — найти подходящую резину. Ян отверг эту мысль, медленно пробормотав: — Нужно… найти негорючий шнур. Термостойкий. Например, асбестовый.       Такого шнура не было в убежище. Посему Ян и Вивиан отправились в удивительное приключение — на поиск жертвы для хотя бы частичной герметичности системы отопления.       Собирались быстро, ещё быстрее выходили из убежища, словно бежали. Вивиан куталась в длинное большое пальто, потрясываясь от холода. Уши Яна от мороза стали малиновые, и Ви с материнской усталостью смотрела на это: «Дурачок, хоть в платок бы закутался…». Они двигались тихо, стараясь не привлекать внимание возможных соседей: военных, отродий, заражённых или же мародёров — не важно. Все были одинаково опасны.       Голову Вивиан, — и без того забитую каждой важной мелочью, — не покидала мысль о тех ампулах, что забрал себе Ян. Пять блестящих стекляшек так и барахтались на дне её рюкзака, прикрытые вещами и скромными медикаментами. Где были другие пять — загадка, чья отгадка постижима лишь Яну. — Ты сейчас просверлишь во мне дыру. Нашла недостаток?       Нарочито весёлый тон Яна в этой нервной, траурной тишине звучал натянуто и несколько жалко. Вивиан хотелось глубины, честного разговора по душам, а не нарочито «лёгкого» разговора ни о чём. — Ян… Как ты думаешь, что нас ждёт? Не человечество. «Нас».       Лицо Яна расправилось. Он спрятал руки в карманах, упёр взгляд в пол. Задумался. — Я видел твои документы, «Вивиан Хельми Грейсман», рождённая в Хельсинки, Финляндия.       А груди Вивиан похолодело. Она стиснула челюсти от злости, зубы проскрежетали друг об друга знакомо, с силой. От напряжения мышцы на щеке пошли в пояс, напоминая о легкомысленно забытом нервном тике. Как оказалось, вновь вернувшемся. — … Ты копался в моём рюкзаке…? — голос звучал предательски тонко, словно голосовые перемычки в глотке сжали. Глаза широко распахнуты, а в зрачках — мольба и надежда: «скажи, что это неправда, молю!». Вивиан не хотела верить тому, что только что услышала от… от кого? Любимого человека? Того, кому хотелось верить? Цепляться за него, как утопающий за прутик? Ян вселял надежду. И, видимо, её же отбирал. — Частично взглянул. Ночью… Дня два назад проснулся от шорохов. Стелла что-то искала в твоей сумке. Я вскочил… — мужчина вздохнул, набрал в лёгкие больше холодного воздуха, — Я знал, что ты хранишь ампулы на дне рюкзака. Когда увидел, как Стелла рыщет в глубине — испугался, что найдёт то, что не должна. А она… искала документы. Лично для себя хотела знать, что ты — Вивиан. Что не притворяешься.       Женщина вздохнула. Буря внутри, затеваемая паникой и злостью, отступила. Ян знал ровно то, что должен был знать давно.       Слова с губ Ви срывались тяжело, муторно. Она будто мучилась, выговаривая часть той правды, что стала её личностью: — Документы… подделка. Ненастоящие. — Я догадался. Слишком всё гладко, леди Грейсман из Хель-син-ки.       Вивиан улыбнулась расслабленно, напряжение спало. Она подошла к Яну, улыбка не сходила с её лица, поднятого к мужскому. Серые глаза искрились под густыми бровями, придавая строгий, но искренне облегчённый вид. Ян вынул руки из карманов, положил безответные ладони на женскую талию. Заговорил глубоким, рокочущим голосом: — А по поводу «нас» ждёт… Я не могу тебе ничего дать, Вивиан. Ни стабильности, ни гарантий. Лишь я — плоть и кровь. — Мне этого будет достаточно. Знать то, что ты… «мой».       Зрительный контакт продолжался, и оба знали, что такой контакт требовал законного развития — поцелуя. Напряжение не спадало, пальцы Яна поглаживали шерстяную ткань её шинели, розовые от мороза ладони Вивиан легли на лацканы мужского пальто. Слюна во рту плескалась, хотелось украдкой облизать сухие губы. Возможно, чужие…       Первым отошёл Ян. Несколько шагов назад, его руки — по траектории от женской талии, по узкой грудине к локтям, а затем — к мёрзлым, небольшим, но крепким ладоням. Слегка сжать и отпустить — как закрепление контакта. Связь. — Идём. Где-то на верхних этажах я оставлял моток асбестового шнура.

***

      На чердаке, казалось, было холоднее, чем на улице. Промозглым ветер выдувал всё тепло, кое-как накопленное телом. Черепица звенела от порывов, грозясь оторваться в любой момент.       Было ужасно пыльно, темно и жутко, словно в фильмах ужасов. Вивиан старалась держаться ближе к Яну, хватаясь за рукав его пальто, неосознанно выдавая страх темноты.       Ян видел это. И двигался осторожно, не делая резких движений, постоянно оглядываясь на тёмную голову в рыже-фиолетовом платке. Его подарок, что она носила. Робкая улыбка уколола губы.       Ви заговорила резко, словно отрывая пластырь от запёкшейся крови на ранке: — Ян… а те ампулы… Я должна, понимаешь? Меня могут убить. Попросту решить, что я сбежала с грузом. И убить.       Ян знал это. Осознавал всем разумом, что эта женщина, — казалось бы, его женщина! — в огромной опасности благодаря ему. Пять недостающих ампул лежали между ними как мина: взорвётся или нет? И Ян боялся. Честно боялся потерять её из-за каких-то стекляшек с зелёной жидкостью для заживления ран небожителей. Ведь не отдай их Вивиан — её могут убить, растерзать на глазах Яна, как это было с Павлом. Стелла не простит его. Вивиан, даже если выживет, не забудет. Как вряд ли забыла то, как он обошёлся с ней прежде: ушёл, оставив её со Стеллой одну. А если он отдаст ей эти колбы — возможно, навсегда лишится связи с ней. Держит её в убежище хоть что-то, помимо долга в пять сосудов и желания «не сдохнуть»? Её обида очевидна, и она имела полное право злиться и уйти от мужчины после такого. Вот только потерять её, когда она так крепко вжилась в плоть, словно кожа рогатой нежити… — Вивиан… Я не могу вернуть. Их уже не существует.       Для Вивиан это был печальный, но закономерный конец. Зачем держать такую добычу, если можно сдать? Вот только на что обменял их Ян? Голос её был ровный, но бесцветный. Не было больше жизни в глазах, лишь тоска и увядание. Желание коснуться губами губ этого мужчины казалось предательством самой себя. — Что… Что ты получил за них? — Всё, что смог унести в рюкзаке. Две потратил на выход и вход на территорию. Что-то уже съел по пути. Я долго шёл, Вивиан.       Дрожащая женская рука зарылась в волосы под платком. Это был крах, конец. Пути назад не было. Только бежать. — Это безрассудство, Ян! За пять ампул можно было взять кучу оружия! Они стоят жизни какому-нибудь бессмертному! И… стоят жизни мне.       Ян обернулся, поправил перчатки, всматриваясь в пустые серые глаза. Он хотел, чтобы в них теплилась жизнь. В них должно быть тепло, дом. Его дом. — Мы просто убежим, Вивиан. Все вместе, втроём. Никто никогда тебя не найдёт.       Это было ложью. Ви было необязательно знать о страхах Яна из-за её возможного бегства. Не обязательно было знать, что скрыться для Яна казалось проще, чем столкнуться лицом к лицу с проблемой.       Она не должна узнать, что ампулы спрятаны в подвальном люке первого этажа.

***

      Когда двое вернулись в убежище, Стелла уже готовилась к растопке печи, но, правда, по-своему: принесла сразу несколько банок тушёнки, вязанку сморщенной мороженой картошки, а в железном тазу — снег, прямо с горкой. Вивиан успела лишь молча поднять бровь, как Ян, нарушая неловкую тишину, бросил: — Уф, вот это подготовка. Готовишь суп?       Стелла злобно громыхнула металлической миской, прошипев: — Вас не дождёшься! Мотаетесь всё где-то... То ли сдохли, то ли трахаться ушли.       Ви невесело хихикнула, сбрасывая пальто, взглядом ища кусачки. Ян молчал, раскручивая принесённый с чердака асбестовый шнур. Тишина стояла мертвецкая.       А Стелла не понимала этой тишины. Она обвела их взглядом: женщину с надутыми губами от обиды и мужчину с видом нашкодившего щенка. Её бесила эта тишина меж ними, но ещё больше — что мародёрша была даже не в курсе причины их разлада. Непорядок.       Девчушка встала посреди комнаты, уперев руки в бока. Чёрные глаза бегали от сутулой женской фигуры, склонённой над печкой, к высокой и оттого неловкой мужской фигуре, отмеряющей размер шнура. Стелла психанула: — Суки! Вы меня уже просто достали!       Вивиан и Ян моментально повернули головы к ревущей мародёрше с лицами, полными изумления. Видя, что привлекла их внимание, девушка продолжила нарочито громко: — Вы правда уже осточертели! Я думала, что с братьями жить невыносимо, но вы, блять, побили все сраные рекорды! Что с вами, нахуй, происходит?!       Ян повернул голову обратно к печи, продолжая работу. Ви посмотрела на него и, видя, что он не собирается ничего объяснять, вздохнула как-то тяжело, печально. И начала тихий рассказ: — Так бывает, Стелла… Иногда… иногда люди тянутся друг к другу… хотят быть вместе… — Ну так будьте! А не прячьте морды в углы, как трусливые крысы! — мародёрша сразу нашлась, что сказать, перебивая женщину. Ей уже опостылели их игрища.       Голос Ви зазвучал тихо, немного рокочуще. Ей тоже всё надоело. Каждая минута жизни в этих грязи и холоде вызывала омерзение, а нахождение рядом со Стеллой и Яном — искреннюю привязанность и нежности. Душа женщины была расколота надвое. — Не всё так просто, Стелла… Быть вместе — это быть уязвимым, пойми. И, возможно, быть преданным. Или вынужденным предать.       Ян застыл на этих словах. Стыд ударил в щёки, вызвав краску на скулах и щеках. Он обманывал Вивиан из-за собственных слабости и страха, но считался ли он с её страхами? Совсем нет. Он не мог спасти её от военных или мародёров, как ни старался. И старался ли по-настоящему?       Стелла молчала с минуту. На её лице застыло неожиданно трезвое выражение задумчивости, анализа. Она сделала несколько шагов к Ви своей прыгучей походкой, внезапно чувственным голосом спросила: — Вы… вы хотите разойтись…?       Женщина и мужчина, резко подняв головы, скрестились взглядами на считанные секунды — в глазах обоих стояла растерянность, граничащая с испугом, — и хором почти крикнули: — Нет!       Крик подействовал на обоих: и Вивиан, и Ян были растеряны, но Охотник поспешил оправдаться первым: — Нет. Наоборот — мы хотим… быть вместе. Что бы это ни значило.       Стелла робко замялась, топчась на месте. Спросила тихо, стыдливо: — И я… С вами?       Женщина сделала несколько шагов и ласково окольцевала девушку руками. Улыбнулась нежно, по-матерински: — И ты с нами, Стелла. Без тебя… Без тебя скучно.       Мародёрша подняла взгляд на Яна, ожидая подтверждения. Тот кивнул один раз, улыбнувшись уголком губ: «Да, я тоже так думаю». Стелла выдохнула, сбросив напряжение, и сразу перевела тему: — Всё, хорош хуйнёй маяться! Я замёрзла и хочу жрать. А вы тут со своими соплями розовыми…       Ви мягко отстранилась, но взгляд, брошенный на Яна, был со льдинкой — обида за ампулы. Мужчина физически ощутил этот осколок льда, вонзившийся в сердце, будто он был Каем из сказки о снежной королеве, а Вивиан — женщиной из льда и снега. Стало больно.

***

      Все оставшиеся силы были брошены на последние шаги в установке печи. Троица быстро перекусила одной банкой консервированной фасоли, а Стелла ещё и погрызла сырой рис, жалуясь на застрявшие зёрнышки в зубах. Несколько зёрен выскочили из её щербинки прямо на пол, заставив Яна и Вивиан расхохотаться со скрежетанием, пытаясь скрыть смех.       Верёвка из асбеста лежала около печи, разрезанная на четыре равных жгута — по два на каждый соединительный стык. Ви использовала остатки воды из бутылки Яна, чтобы размочить асбестовый шнур, а затем — приложить к месту крепления и затолкать в щель между трубой и хомутом. Ян в это время перепроверял тягу в печи: открывал все задвижки и вьюшки, подносил зажигалку. Стелла, стуча зубами от холода и жалуясь на тормознутость дуэта, собирала по всему убежищу кусочки газет и щепки — для розжига. Несколько досок, ранее приколоченные к проходу в третью комнату (в которой Вивиан и Стелла никогда не были), были оторваны от косяка двери. Ян устанавливал доску на комоде так, чтобы половина свисала с поверхности. Девчушка держала руками, а мужчина упирался левой ногой, правой — с размаху ударял по доске. Слышался сухой треск, и тонкая доска ломалась пополам, но больное бедро Яна давало о себе знать горячей болью, а не до конца зажившая рана — каплями крови на брюках.       Когда всё было готово к запуску, Ян отодвинул Вивиан и Стеллу к выходу из убежища. Те не поняли, растерялись — мародёрша пыркнулась к печи, но Охотник схватил её за локоть, останавливая: — Нет. Мы не знаем, как пройдёт запуск. Возможно, пойдёт угарный газ, или печь вовсе взорвётся. Стойте ближе к выходу.       Ви посмотрела на Яна с каким-то печальным осознанием: этот мужчина был готов пожертвовать собой, лишь бы обеспечить им безопасность. Женщина вяло взяла девушку за ладонь, сделала несколько крохотных шагов назад, потянув руку на себя. И совсем не отводила взгляда от Яна — будто увидела его впервые за долгое время. Его монументальная фигура молча застыла в мёрзлом помещении, навсегда отпечатывая эту картину в глазах Вивиан: мужчина со шрамом на лице, фигурой греческого бога и печальными глазами. Ей хотелось коснуться его, запомнить тепло его тела и холод рук, крепость корпуса и мягкость касаний… Это было глупо, да? Думать о смерти от какой-то печки, когда рядом разгуливают толпы заражённых. Думать, что она, возможно, увидит его смерть. Думать о слабости обгорелого тела и страхе запомнить его не прекрасным, словно величественный Антерос, а умирающим на её руках…       Зажигалка в руке Яна щёлкнула, и скомканный лист газеты быстро загорелся — пламя живо поедало записи о фондовой бирже и новости из городской общины. Мужчина поднёс огонь к основанию дымохода, пытаясь прогреть воздух внутри трубы. Ян выложил внутри печки несколько щепок, ещё несколько листов газеты. Вивиан смотрела на это с лёгкой тревогой. Не выдержав, замялась, но проговорила: — Ян… осторожнее. Не обожги руки.       Охотник поднял голову, тяжёлым взглядом облизал напряжённое лицо Ви. Кивнул ей и вновь отвернулся. Забросил дрова, сложив их «колодцем», прикрыл дверцу печки, но оставил небольшой зазор — для циркуляции воздуха. И медленно отошёл к девушкам.       Вивиан, смотря на жёлтые всполохи в щели печи, прошептала едва слышно как ветер:

«Моли Бога о мне, святая угодница Божия Лидия, яко аз усердно к тебе прибегаю, скорой помощнице и молитвеннице о душе моей».

      Стелла широко раскрыла свои и без того огромные глаза, чёрные зрачки прыгали с печки на трубу, с трубы — на разгорающийся огонь. Слабым, дрожащим голосом спросила: — П-получилось…?       Огонь, словно в подтверждение, начал грызть сухую доску, становясь всё больше и ярче.       Ощущение было столь ослепительным и великим, что сравнения для него нашлось не сразу. Сердца трёх забились в восторге, глаза расширились от радости. Вышло! Получилось! Горячий дым выходил в трубу, не пытаясь вернуться в комнату. Это была победа.       Стелла, широко улыбаясь, — впервые искренне и радостно, как ребёнок, — закинула руки на плечи Вивиан, запрыгав вокруг неё на двух длинных ногах. Ви обхватила её под локти, затем обвила руками узкий торс, уткнулась головой в костлявое плечо. Мародёрша бросила взгляд на искренне восхищённого Яна, хитро сузила глаза и проскакала к печке — смотреть на пламя, оставив мужчину и женщину наедине.       Вивиан перевела взгляд на Яна, и в её глазах было столько тепла и нежности, что Охотник забыл обо всём. Ви сделала несколько шагов, положила ладонь на его шрамированную щёку. И смотрела: глаза в глаза, вновь тот контакт, вызывающий искры, подобные печным. Ян склонил голову, всматриваясь в голубые прожилки серых глаз. И рывком, — точно вор, — зелёные, тёмные и тяжёлые глаза рухнули вниз, на женские губы. Вивиан прошептала: — Спасибо, Ян. Ты… всё это — благодаря тебе. Ты молодец.       Ян склонился на дюйм ниже, чёрный завиток около уха щекотнул щёку. Дыхание учащалось, и совсем не от запаха дыма. Ви жадно сглотнула, левая рука на его рубашке сжалась — казалось, она сейчас просто швырнёт мужчину на себя. — Эй, тут дым повалил… Всё норм?       Голос Стеллы звучал бодро, будто ехидно. Она обернулась на пару и несколько растерялась: казалось, осознала, что испортила момент. Вивиан опустила голову, мышцы на щеке дрогнули, а губы распластались в неровной, нервной улыбке. Ян с поражением преклонил голову, прижавшись лбом к макушке Ви. Вздохнул тяжело, тёплое дыхание рассеялось по волосам. Ничего другого не остаётся. Нужно осмотреть печь.

***

      А потом пошёл быт. Пошёл семимильными шагами, подпрыгивая на ножке от радости освобождения. Ян, стоная и закатывая глаза, впервые за долгое время брился с тёплой водой. Стелла мочила свои жиденькие волосы в чашке, а потом недолго сидела около печи, сверкая румяными щёчками. Её бледные локоны быстро высохли, а чёлка наконец-то не висела сосульками.       Вивиан заставила всех чистить зубы. Тёплая, почти горячая вода, обрезки жёсткой ткани и собственный палец, на который и была намотана ткань — стартовый набор для процедуры. Они почти с благоговейным восторгом открыли зубную пасту, которую когда-то очень давно, когда ещё не было Стеллы (а казалось, она была всегда!), принёс Ян. Вивиан драила свои коротенькие, сточенные зубы, кривя лицо, когда задевала нервы. Но чистый, щипающий ментолом рот заставлял вытерпеть всё, лишь бы не чувствовать кислятину вновь. Ян с удивлением обнаружил, что его пломба пока ещё держится, но на одном из зубов уже развивался кариес. Стелла открыто демонстрировала отсутствующую «шестёрку» — выбила в драке с матерью. Ви пыталась скрыть свои короткие зубы, но юная мародёрша всё-таки увидела и расхохоталась: «Ха-ха! У тебя зубы как у котёнка! Ты жрать-то ими умеешь?»       Они сразу стали греть много воды. На стирку, на мытьё головы, на питьё. Снег с улицы сразу шёл через руки Яна к печке — и превращался в мыльную воду, в морс из варенья, в просто воду.       Вивиан начала стирку со своих вещей — считала, что каждый должен стирать своё. Сразу бросила спортивный топ в таз, несколько пар нижнего белья — пока вода чистая, надо стирать «исподнее». Потом, надев рубашку Яна на голое тело, начала оттирать замызганную футболку с принтом одной из групп треш-метала. И именно в этот момент подскочила Стелла: — Э-э-э… Это что за череп? Он держит криптонит?       Ви захохотала, нисколько не обидевшись. Расправила рисунок под водой, провела рукой по мокрой надписи. — Это альбом одной группы… Старый треш-металл восьмидесятых. Классика, можно сказать. Группа — «Мегадет».       Стелла скривилась, будто во всеуслышание перед ней зазвучали гитарное соло, треск барабанов, искусный бас, а главное — визжащий голос вокалиста, которые хотелось поскорее выключить. К сожалению, — а может, к счастью, — девушка не имела удовольствия знать, как звучит эта группа. — Ясно. Стариковская хуйня с древними обложками. Ску-ко-та.       Ви хмыкнула, бросив взгляд на Яна, который вновь, как когда-то очень давно, склонился над заевшей винтовкой. Казалось, жизнь налаживалась. — Вон… Иди до Яна докопайся. Он явно не скучает.       Мужчина поднял растерянный взгляд от механизма, сузил глаза и бросил небрежно: — Ян очень скучает. О-о-очень.       Вивиан фыркнула, Стелла выдавила недовольное «м-дэ-м», поднявшись.

***

      Как-то вечером, сидя у догорающей печи, Вивиан, кутаясь в плед, поднялась с теплого пола и поплелась к комоду, ничего не говоря. Достала несколько картошин — сморщенных от мороза, но крепких. Бросила их в миску, залила водой, которой сейчас было в избытке. Намыла, вылив грязную воду в специальную ёмкость — Ян не хотел оставлять хоть каких-то следов их присутствия вокруг убежища. Затем, ещё мокрые картошины обваляла в золе, лежащей в подзольнике. Стелла смотрела на это всё недоразумение с непонятливостью, чётко написанной на лице. Не выдержав, бросила вопросительный взгляд на Яна, тихо шепнув: — Она совсем чокнулась, да? Пока не буйная, может, свяжем?       Ян не усмехнулся. Он поднялся, сел рядом с Вивиан на колени. Взял одну из картошин, уже обваленную в золе, и, не спрашивая, закинул в догорающие угли. Стелла ахнула, видя в этом какое-то сумасшествие: выкидывать продукты в печь. Ви объяснила тихим, прижатым голосом: — На моей родине… так часто делали. Когда… после того, как листва опала и её сжигали, всегда оставались тлеющие угли. Этому меня научил отец… правда, тогда он был изрядно пьян и я его боялась.       Руки Яна, вопреки теплу вокруг, ледяным обручем сомкнулись на пальцах Ви. Ладони мужчины были испачканы в золе, как и женские. Ян смотрел на маленькие красные точки на угольках, говоря сдавленно, сквозь боль: — Мы тоже так делали. На заданиях, когда оставались одни в глуши, мой друг учил меня этому. Я тоже смотрел на него, как на дурака, — усмехнулся, посмотрев исподлобья на Стеллу, — Наверное, это было самое вкусное, что я когда-то пробовал.       Стелла всегда умела вычленять нужную для неё информацию из потока других людей. Гул углей прервал шепелявый голос мародёрши, будто звучащий откуда-то из-под земли: — …заданиях? Каких ещё заданиях?       Лицо Яна стало жёстким, но молчал он недолго. Пришло время всё рассказать. Его нечувствительные пальцы сильнее сжались на женской ладони. — Я учился в военной академии, Стелла. Очень и очень давно. Ещё подростком сбежал туда от отца, что меня ненавидел. Возможно, глупо. Но я не жалею об этом побеге.       В голове Вивиан пазл щёлкнул с поразительной быстротой. Вот откуда его выправка. Точные движения, физическая форма. Быстрота реакции и умение сражаться, даже при смерти. Ян — военный.       Рука Ви вырвалась из хватки, пальцы тряслись. Нервный тик исказил щёку, в голове всплыли воспоминания о Фабиане, его унижениях, оскорблениях, попытки… Нет. Ян не такой. Он не тронул её без разрешения, не взял её, когда она была без сознания. Он спал с ней рядом, касаясь нежно и ласково. Ян — не Фабиан.       Истерика отступила так же быстро, как и подкралась. Примитивное объяснение, доступное мозгу в состоянии паники, дошло до адресата. Женщина успокоилась, хоть и продолжала рвано дышать. Но Ян…       В его глаза было страшно взглянуть. Столько боли, страха, разбитой надежды… Он выглядел так, будто его собственный близкий человек предал его, прибив к кресту. Печаль такой силы засела в его глазах, что Вивиан ахнула: она видела его таким впервые.       Грязная ладонь женщины вильнула к шраму мужчины на щеке. Повторила траекторию, обведя рваную, ветвистую линию и три скобки. Теперь в глазах Яна стоял вопрос: «Простишь ли ты меня за прошлое, признав, что не я разрушил твою жизнь?». Ви уткнулась лицом в его плечо. Это был молчаливый ответ.       Стелла тем временем, смотря на эту стену, единожды бросила: «Хотя бы не трахаются при мне» — и заговорила: — Тогда… Несколько дней назад. Та женщина с… крыльями? Рыжая. Что это, нахрен, было? — Бессмертная. Ангел, судя по всему.       Голос Яна ни минуты не дрогнул, был ровный, как на отчёте. Вивиан нахмурила брови, рассуждая то ли с ними, то ли сама с собой: — Когда я ещё работала на военной базе… В последние года о бессмертных стали говорить всё чаще. А по нескольким накладным, в одном отряде… Кажется, генерала Ллойда… Было три бессмертных. Два демона и ангел.       Ян сглотнул. Услышать фамилию бывшего командира, направившего пистолет сначала на одного — и выстрелив, но не убив, — а потом и на другого друга, было жутко. Особенно слышать это из уст женщины, которая жутко нравилась. Это создавало ощущение бесконечной спирали: казалось, Ян куда-то двигался, что-то делал. Но проходил одни и те же маршруты, каждый обод которой был особенно болезнен из-за воспоминаний. Мог ли Ян избавиться от груза вины, злости и обиды? Но что, если не это, толкало его жить? Проживать каждый день под колпаком опасности? — Получается… Э-э-э… Сейчас везде такие придурки ходят? Стрёмная тёлка была, б-р-р… Я думала сдохну, если она не слиняет.       Казалось, Стелла не заметила внутренней дилеммы Яна. Как и Вивиан. Тем лучше: пока им лучше не знать о всей мерзости положения мужчины — вряд ли живые вставки кожи отродий вызовут восторг и улыбку.       Ян отряхнул руки в подзольник, вытерев остатки грязи об брюки. Кряхтяще поднялся, коленки скрипнули. Бросил короткое: — Принесу ещё снега. Завтра помоемся все.       И, накинув пальто и взяв оцинкованный таз, ушёл.       Грохнул железный лист на входе, и по полу потянуло холодом. Вивиан поёжилась в пледе, укутываясь сильнее, пытаясь усесться удобнее. Но внутри клокотало что-то неправильное, будто нарочно бесило в груди. Женщина поднялась, слегка пошатнувшись. Сбросила плед на длинные ноги Стеллы и принялась натягивать шинель. Завязала платок. — Не примёрзните только жопами друг к другу, как собаки, — резюмировала Стелла монотонным голосом. — Я вас расцеплять не буду.       Вивиан молча вышла на мороз.

***

      Порыв ветра всколыхнул грязную волнистую чёлку. Волосы попали в глаза.       На искрящемся в свете месяца снегу выделялась чёрная крупная фигура, складывающая снег голыми руками. Женщина фыркнула: мало того, что руки не чувствует, так ещё и, видимо, пытается приложить максимум усилий, чтобы они совсем отвалились.       Ян обернулся на фырк, растерянно посмотрев на лестницу. Видимо, не ожидал, что кто-то за ним выйдет.       Вивиан стояла на небольшом балконе-тамбуре, от которого начиналась широкая лестница. На этой лестнице Ян и она когда-то сидели после отравления… По этой лестнице Охотник возвращался в убежище.       Ян стоял ниже, на пристройке, служащей когда-то козырьком для входа в многоэтажный дом. Мужчине приходилось задирать голову, чтобы рассмотреть бледное лицо женщины в пёстром платке. Её голос звучал несколько насмешливо, но по-доброму: — Надень перчатки, старый дурак.       Пухлые губы Яна растянулись в ухмылке: это был вызов. — Я не такой уж и старый. В любом случае по документам, а не по ощущениям.       Вивиан хихикнула весело, по-девичьи. Казалось, она отпустила все невзгоды ради нескольких минут свободы и озорства. Она кокетливо протянула, опираясь локтями об перила: — Да-а? Сколько вам тогда лет, мистер… — Хилл. Тридцать два.       Послышался глухой свист, Ви подпёрла щёку розовым от холода кулаком: — Ого-о! Мистер Кочка тридцати двух лет. Гениально. Когда я только-только родилась, вы уже готовились к школе.       Ян мысленно посчитал: разница в пять-шесть лет. Немного. Мыслительный процесс перебил вновь звучавший голос женщины: — Я думала, ты младше. Ты такой... живой. Не закостеневший. Дикий даже… Будто сейчас сорвёшься, побежишь подскоком и взберешься на какое-то дерево.       Мужчина смотрел на белое пятно лица Ви и не мог отвести взгляд. Ноги сами понесли ближе, Ян встал на заснеженный выступ, оказавшись так близко, но так далеко! Его лицо было ниже на метр от нависшего над ним лица Вивиан, что всё ещё стояла на лестнице. Вдруг тишину разрезал глубокий, почти гортанный, серьезный голос женщины: — Ян… Давай поцелуемся? Я очень хочу.       И всё. Мужчине мерещилось, что за его спиной взрываются салюты и петарды, звучит гимн, а райские врата зовут к себе. Он пододвинулся ближе, почти свисая в бездну, мёрзлыми ладонями хватаясь за прутики перил. Ян пытался уловить шутку, насмешку в лице Вивиан, но та перевалилась через перила торсом, кладя руки на его горячие шею и щёки. Оба замерли, испуганные силой чувств, лишь снег крупными махрами падал на волосы, одежду, запутывался в ресницах.       Ян потянулся выше, кладя руки на плечи Ви, — боялся, что она перевалится совсем. Носы коричневых сапог женщины упёрлись в нижнюю перекладину. Не разрывая зрительного контакта, мужчина ласково положил ледяную ладонь на шею Вивиан. Та приластилась к руке, посмотрела нежно-трогательно и рывком прижала свои губы к мужским.       Сперва Ян, не успев закрыть глаза, увидел её чёрные ресницы и густые, почти сросшиеся брови чересчур близко. Потом — упругие, жёсткие, не слишком пухлые губы на своих. Она не ёрзала, лишь коснулась с каким-то страдальческим вздохом. А затем — начала.       Её лицо наклонилось вбок, захватывая нижнюю губу Яна. Зубы прошлись по слизистой, царапая, вызывая из горла обоюдный стон. Правая ладонь вцепилась в длинные волосы на затылке мужчины, жёстко, почти грубо, до боли сжимая в кулаке. Охотник, напротив, нежно гладил впалую щёку, осторожно смакуя её тёплые губы — ни спешки, ни голода. Лишь ласка.       А потом язык Вивиан очертил границу между слизистой и внешней поверхностью рта мужчины. И что-то сорвалось: руки Яна жаднее зарылись в складки платка Ви, он издал ещё один стон — густой, вибрирующий на зубах. Женщина свесилась с перил окончательно, начав почти жевать губы. Язык Охотника в ответ совершил украдкой озорное действо: погладил кончик языка Ви, вызвав скуление из её горла. Вивиан мигом оттолкнула Яна, отошла на несколько шагов к стене убежища, прижимаясь к ней. Лицо выглядело напуганным.       Мужчине подумалось, что он её напугал напором и голодом. Его лицо было искренне сожалеющим, он было раскрыл рот, чтобы извиниться, но Ви его прервала: — … Всё хорошо! Просто… Боже… Если мы не остановимся, то я тебя оседлаю прямо здесь. Это нехорошо, потому что я многого о тебе не знаю.       Яну не оставалось ничего другого, как утереть губы от её слюней, сглотнуть и кивнуть. Её тоже можно понять. — К тому же… — Вивиан отдышалась, — у меня очень давно не было мужчины. Боюсь, ты не выживешь, старик.       Уголок губы, откуда начинался шрам, дёрнулся в ухмылке. Проказница. — Это будет достойная смерть, мисс Грейсман.       Ви хитро сверкнула глазами, довольно улыбаясь. Развернулась ко входу, приоткрывая лист: — Пойдём домой, мой рыцарь. Дракон, наверное, заждался. Нужно кормить: мы в ответе за тех, кого приручили.