Глава 3. Как мама...

«Да, мое сердце занято, — звоном апрельской капели сочится в уши знакомый до боли, совершенно безжалостный смех — на фоне радующего око, такого милого и трогательного без ху́евой тонны косметики, лика. — Это высокий мужчина. Блондин». — Блять, — Владик ругается и в сердцах выходит из режима видеозаписи, обнаруживая внизу еще одно сообщение от пользователя «Максим Левин» — того самого, кто и отправил ему минутой ранее эту «сенсацию века». «А Ангелина Юрьевна-то молодец», — строчки короткого электронного письмеца пышут чистым сарказмом. — С козырей пошла. Ишь ты! Видимо, на ревность хочет пробить меня. Или тебя.» «Думаю, все же вас, — Череватый, до того преспокойно попивающий кофе на кухне, передёргивается так, словно бы наебнул два ведра мороженого — не меньше, вспомнив о сделанном несколько дней назад, «открытии». Ну его нахуй! Но душа зудит и требует немедленных «злодействий» — после такого-то видоса! — Интересно все же, что там за хмырь?» «Придет время — узнаем» — хлюпает чем-то в динамике Левин, а Владом вдруг завладевает искристое, почти ребяческое любопытство. «А давайте глянем, а?» «О чем ты?» «Ну как же, — воодушевлённо ерзает на стуле молодой человек, практически потирая ручки. — На что нам силушка дана наша «темная»? Толя вовсю уже рвется в бой, лапки, вон, даже чешутся!» На том конце «провода» слышится раскатистый, слишком безоблачный для такого серьёзного дела, смех. «Э, нет, братан, — кажется, Максим опять собирается слиться — и это уже начинает раздражать. — Только не сейчас. Я то испытание пробухал, конечно, но… Если реабилитируют? Если шанс дадут, четвертым к кому засунут? А я все силы на эту фигню растрачу. У меня больше нет права на ошибку, ты знаешь…» «Блять, точно. Вы ж не проходили еще испытание в этом круге» — черт, черт, черт. Кажется, придётся подождать. Неделю, две может. Нет! Пожалуй, он не вытерпит столько. Пожалуй, в этом нет даже смысла — ведь он вполне может сделать все сам! Правильно! На хера ему, такому охеренному чернокнижнику, Левин?! — Ты к себе? — кричит из зала супруга. — Да, клиент позвонил. Срочно посмотреть нужно! Влад закрывается в кабинете и достает из шкафчика все необходимое. Свечи, платок, зеркало. Пожалуй, все. Пожалуй, можно и начинать. «Не во имя отца, не во имя сына, не во имя Святого Духа…» »…Открывай, открывай, открывай…» Сила бурлит, трепещет, набирает обороты, окутывая пространство до боли знакомой сероватой дымкой. Но и она размывается, развеивается, расступается, точно звезды перед ясным утром, отворяя взору пока ещё не слишком чёткую, но уже крайне занимательную картину. Какую-то мрачную, пропитанную неблагополучием и запахом сигарет кухню. Мужчину… Высокого, его роста, наверное. Здорового — в плане телосложения, скорее, а что касается физического — хер его знает. Лица не видно — показывают только со спины. Показывают и бабоньку. Странную, измученную, постаревшую будто бы. Видимо, она пытается что-то ему объяснить. Не получается, переходит на крик. Этот шкаф молчит. Встаёт. И бьет ее по лицу так, что женщина едва не падает со стула. Но нет. Бабонька у нас кремень. Она, напротив, поднимается — пусть и не очень уверенно. Шипит — разъяренной кошкой, готовой немедленно атаковать противника. И она атакует — царапая лицо, руки, затылок — все, что попадается под ее безжалостные опасно-длинные ногти. Впрочем, опасность их отчаянно, катастрофически меркнет перед суровой мужской силой. Силой, которая способна в мгновение ока оттолкнуть ее от себя — и бросить на застланный линолеумом, но очень уж сильно отдающийся болью при столь небрежном столкновении пол… Она кричит, проклинает — такими словами, что даже Толя рядом не стоял. Дрожит, пытается не плакать — до крови, кажется, закусывая губы и щеки со внутренней стороны. Смотрит — враждебно, яростно, с опаской. Со страхом смотрит — ведь он приближается с каждой секундой. Ведь он хватает ее длинные смоляные волосы, в одночасье наматывая их на кулак. Волочит к стене, точно мешок с картошкой какой-то — под бурные непрекращающейся, но абсолютно безрезультатные попытки к сопротивлению… Череватый мгновенно задувает свечу, силой выдергивая себя из «сумрака». Он просто не может это смотреть! Он слишком хорошо знает, что будет дальше — знает на собственном опыте, на шкуре собственной, не раз пострадавшей от рук «безмерно любимого» папаши. Тому похуй было, за что бить. Уроки не выучили, в комнате не прибрались, взглянули «без уважения»… За все пиздил — и всем, что под руку попадалось. Мать заступалась, да. Но лучше б не заступалась — ведь тогда им с сестрой приходилось спасать от отцовской ярости уже ее… А к ней относился вообще, как к собаке. По полу валял, с ножом мог по дому гоняться. К соседям убегать приходилось, пережидать у них самые «острые» периоды. То бишь, периоды когда лил в себя все, что горит. А другие случались крайне и до обидного редко. Сухая горькая усмешка смолой застывает в горле. Да, в те сладкие моменты он становился совершенно золотым отцом! Обнимал, целовал, просил прощения. Обещал сводить в зоопарк, купить морскую свинку, мопед, велосипед… Чего, конечно же, никогда не делал — ведь куда проще опять нажраться в сопли, чем найти работу и хотя бы попытаться что-либо изменить… Молодой человек открывает окно, ощутив вдруг острое, нет — острейшее желание закурить. И хочется сказать, что все прекрасно. Мать ведь развелась тогда — за что ей, конечно, спасибо. Но кто вернет ему десять лет жизни, втоптанных в грязь вонючими, до сих пор отдающими болью в рёбрах кроссовками «адидас»? Кто вернет ему детство? Чернокнижник в сердцах выдыхает в манящий своей недостижимой голубизной небосвод пары излюбленного табачного дыма. Больно. И непонятно. Какого хуя женщины терпят подобное отношение к себе и своим детям? До сих пор ведь терпят — и до последнего не могут уйти! До последнего не могут понять, что их «единственный» — такой вот мудак! И она не понимает, наверное. Сейчас вся в любви, в экстазе, в оргазме. А потом — уж поздно будет. Они же проявляются далеко не сразу — надо чтобы жертва поверила, поплыла, влюбилась… Черт! И какого хуя все несправедливо-то? Череватый тушит сигарету о дно пепельницы и резко подрывается с места, ощутив внезапный, мощнейший прилив сил. Готовности — к самым отчаянным, самым решительным действиям. Да! Сейчас-то он уже не тот десятилетний дрыщ. Сейчас он может все изменить — или хотя бы попытаться! Дай Бог, Геля еще не увязла в этом болоте, что называется, «по самые уши». Дай Бог, услышит. Дай Бог, поймет, что ее этот Саша — далеко не ангел во плоти — и он ничуть не лучше нашего Левина! Ну и, конечно, его самого — но это уже совсем другая история. Главное, сейчас поговорить — поговорить как можно скорее…

***

«Может, встретить тебе сегодня?» — черные буквы на сине-белом фоне «Вконтакте» так и веют теплом. Мужиком веют. Странно. Почти незнакомо. Приятно, черт возьми. "Солнце мое, давай не будем баламутить людей" — отвечает женщина текстом — а не привычным голосовым. В гримерке ведь полным-полно людей, а «уши погреть» охота здесь каждому. — Уж сама доберусь как-нибудь. Или Олег меня заберут с Сашкой». «С Сашкой? — упс, а упоминание Шепса старшего, пожалуй, было здесь лишним. — Так все-таки, значит, мне забирать?» Изосимова смеётся — заливисто, от души, наплевав уже на всех с Пизанской, а то и с Эйфелевой башни. Все-таки повезло ей с ним. Ох, как повезло — и никакие Левины тут не стояли рядом… — Можно? — Ангелина поднимает глаза и видит перед собой Владислава, вопросительно указывающего на стульчик рядом с ней. — Да конечно, садись, чего спрашиваешь, — махает рукой ведьма, однако напрягаясь на каком-то интуитивном уровне. И не напрасно — ведь через минутку молчаливых «поглядок» в сторону женщины, он все же выдаёт: — Поговорить надо, — бросает — небрежно будто бы. Изосимова в одночасье поворачивается к нему, откладывая телефон в сторону. А мальчик молчит, мнётся, на ноги свои смотрит, словно обнаружил их у себя впервые. — Ну, и?.. — кажется, разговор будет не из легких. Впрочем, если мальчишка влюблен — иначе быть и не может. — Вещай, добрый молодец! — Владик прыскает в кулак, кажется, на миг забыв о цели начатого разговора. Но он, все же собирается с мыслью. — Ангелин, вы взрослая женщина, — начинает все-таки. Чешет за ухом, так и не осмеливаясь заглянуть ей в глаза. — Умная. Я надеюсь, что вы меня поймёте нормально. Не будете кричать там или что-то типа того… — Солнце мое, да что ж ты переживаешь-то так? — колдовка не выдерживает все же. Руку его берёт, до того на коленке покоящуюся, да в свою аккуратно вкладывает, другой поглаживая — нежно, бережно, ни к чему не призывающе. — Не монстр же я какой, в конце концов! — а сердце начинает биться неровно, через раз. Кажется, она невольно «стягивает» его волнение. Да что же происходит-то?... Ну не в любви же он ей признаться собирается! Не дурак же совсем… — Ангелина, все-таки, это очень серьёзно, — Владислав с заметным усилием, но все же выдергивает свою руку. Смотрит так проникновенно, что расплакаться впору. — Я понимаю, любовь там, все дела. Но вы в омут-то не бросайтесь с головой! Если будут какие-то звоночки — не терпите, хорошо? — он отворачивается опять, а Ангелина едва ли может скрыть охватившее ее, возмущение. — Не будьте, пожалуйста, как моя мама… — Твоя мама?... А причем тут она? — колдовка не понимает, определенно ничего не понимает. Но и злиться на него все же не спешит. Все-таки мальчик никогда не желал ей ничего дурного, хотя и подобное вмешательство в личную жизнь женщине совсем не по душе. — У меня все хорошо, Владик, — как можно более уверенно, но в то же время достаточно мягко проговаривает Ангелина, ласково проходясь рукой по широкой мужской спине. — Меня никто не обижает. Да и почему должен-то? — Изосимова морщится, улавливая своим «экстрасенсорным» чутьем запахи болотной северной тины. Работок запахи. Причём до боли, до кошмара знакомых. Женщина невольно наклоняется ближе, едва ли не утыкаясь чернокнижнику в шею. — Ангелина, вы?... — кажется, мальчишка аж взмок. Но Изосимовой слишком не до того сейчас. — Ай да, Максим Николаевич! Ай да, бесовод-затейник! — хохочет привычным ведьминским смехом, медленно «выгружаясь» из слишком спонтанного транса. — Поработал над тобой Максимка? Мороку нагнал бесовского? Я же говорила тебе — не водись с ним, козленочком станешь! — Я не… — кажется, мальчишка слишком обескуражен. А глаза бегают, словно бы скрывает чего. Впрочем, какое ей до того дело? Объебет его Максим Николаевич, без штанов оставит — сам все поймет, придет плакаться. — Блять, ну чего вы?! — отмахивается, да ржёт уже привычно, обезоруживающе, от души. А все же правы, правы его фанатки полоумные — за этот смех ему можно простить многое. — Ангелин, ну вы серьёзно, что ли? Я победитель первой «Битвы Сильнейших». Какой морок? — Стандартный вполне, классический. Довольно простой, я скажу. Я такие по пять штук в день с себя скидываю. И с тебя могу — коль ты не хочешь заметить очевидного. — Я?... — он взмахивает своей длиннющей ручищей так, что Ангелина едва ли успевает увернуться. — Ну вы совсем ебу дали, конечно! — А может, я просто кому-то не дала? — поднимается с места, взирая на него по-королевски, сверху вниз. — Ты решай, давай. Я два раза предлагать не буду. А то поймёшь потом все — да поздно будет. Левин раз — и окажется сверху… Череватый думает долго. Мельтешит, пьет воду, бесконечно бегает в курилку. Но под «занавес» этого длинного, нелегкого понедельника, все же подходит к ней — с крайне торжественным видом. — Так и быть, бабонька. Толя не против. Толя весь ваш! — улыбается — широко, обольстительно, как истинный дьяволёнок, до кучи скрещивая руки в жесте молитвы. — Во Славу Божью, вовеки-веков, Аминь…