Глава 4. Перекрёсток

Владик находится в маленькой полутемной комнате. Спальне, если быть точнее — если судить по роскошной кровати, да тумбочке с парой стоящих на ней ароматических свечей. Он мечется по комнате, точно ополоумевший: он знает, что где-то здесь, среди теней должен непременно находиться Левин. Только вот… Где? — Максим Николаевич! — в непрекращающейся молитве (прости Господи) призывает чернокнижник, отчего-то не имея возможности выбраться — даже за дверь заглянуть, дабы посмотреть, нет ли его снаружи. — Максим Николаич… Левин, ты, блять, где? Черт. Опять забухал, что ли? — Солнце мое, ты чего орешь-то? — молодой человек аж вздрагивает, разворачиваясь, уже заранее точно зная, кого увидит перед собой. — Ебанулся что ли со своим старым пнем? — смотрит с улыбкой, ласково, снисходительно. Гладит глазами, словно кота паршивого — а он и замурчать готов. А как не замурчать тут — если Изосимова стоит перед ним в халатике шелковом, легком, прикрывающем ноги лишь в качестве нелепой формальности? Длинные между прочим ноги, красивые, аппетитные, Толик их побери. И какого же члена она вечно скрывает сие великолепие под уродливыми бабскими юбками? — Ну я… — произносит — точнее пытается произнести сквозь ком, намертво вставший в горле. Или, быть может, слюну, едва ли не капающую на пол? — У меня к нему дело… Ведьма смеется — громко, заливисто, до дрожания стёкол и делает два уверенных шага вперёд — столько, сколько необходимо для того, чтобы подойти вплотную и дотронуться тыльной стороной ладони до его небритой, тотчас же покрывшейся мурашками щёки. — Я, конечно, не могу утверждать, мой яхонтовый, — а черти в глазах пляшут, извиваются коварной каре-зеленой змеёй. И кто из них тут, скажите, с бесами «в десна бахается?» — Но мне кажется, со мной дела вести гораздо приятнее, — ее смех журчит, разливается по спальне чистой родниковой водой уже где-то совсем близко с ухом — и Череватый неожиданно ощущает на себе такую же воду, блядской испариной выступившую на лбу. Женщина смотрит снизу вверх, просяще, так очаровательно, так по-женски закусывая нижнюю губку. Шею его обхватывает и в мгновение ока притягивает к себе, растворяя, топя, разнеживая в поцелуе — словно хлебный мякиш в легендарной салатной жижице. Владислав и сам плывёт, растекается, превращаясь в ту самую жижицу, на автомате обхватывая руками пышную талию женщины. У-у-у, какая мягонькая. Щупает, изучает, поглаживает — не в силах оторваться, намяться, насытиться… — А бесы, а бесы-то просыпаются, — уже не журчит — вовсю хохочет Ангелина, поглаживая руками спину Владика, когда тот до шеи добирается, целуя самозабвенно. — Не томи их, покажи, что умеешь! Руки предательски блядски скользят по шёлку. Да пошел он на хуй! Молодой человек одним движением скидывает его с плеч колдовки, с нескрываемой радостью обнаруживая… То бишь, совсем не обнаруживая на ней какого-либо белья! Череватый беснуется, рычит и заваливает женщину на кровать, ощущая руки нежные, шаловливые, лихо расправляющиеся с ремнем его брюк, да то и дело задевающие пульсирующую до шума в ушах изрядно затвердевшую плоть…

***

…Влад просыпается в холодном поту. Ленка мирно сопит рядом — значит, все хорошо. Значит, он дома. Изосимова, стало быть, тоже. Дрыхнет и знать не знает, что стала героиней его безумных порнографических сновидений. Он усмехается, резко принимая вертикальное положение. Однако ж… Бабонька-то действительно огонь! Охуеть, насколько огонь — если низ живота еще блядски ноет и хранит в себе память о внезапной безбашенной во всех смыслах этого слова близости. Это ж надо было! Молодой человек даже встаёт и топает на кухню. Надо попить водички. Охолониться. Прийти в себя и все-таки уснуть. Завтра ему предстоит непростой день. Завтра ему предстоит «день свидания» — Ангелины с ее непростой запойной судьбой. Неплохо, очень даже неплохо, что Изосимова предложила ему «снять морок» на погосте. Осталось, как и положено, прийти туда с Гелей, чуть «поколдовать» и ждать «внезапного» появления Максим Николаича, который, согласно договоренности, сделает все, как надо. Пора бы уже! А от ишь, козел, распоясался! Встречал опять после съемок готзала вчера! Хорошим казаться хочет! Скотина. Руки сжимают почти опустевшую кружку так, что той впору бы треснуть. Ну, ничего. Скоро все исправится. Скоро все будет на своих местах. Главное, сейчас сходить в туалет да завалиться спать — до утра чтобы наверняка. Чтобы нормально встать завтра — и сделать все в самом лучшем виде. И никак иначе. Будет она с Максом или нет — выбор уже ее. Главное, сейчас вырвать ее из рук этого коварного домашнего тирана…

***

— Вот мы и пришли почти, — не без легкого облегчения объявляет Изосимова, вплотную подбираясь к уже наработанному, занесенному приличным слоем снега перекрёстку. Здесь, за чертою города, вдали от мирской суеты весна наступает значительно позже. Но оно и правильно, оно и нормально. Холод — к холоду, мертвое к мертвому. Живое к живому — и в этом распределении — в этом разделении зерен от плевел и состоит вся жизнь человека. Человека ремесла — уж точно. — Здесь? — Череватый прячет руки в карманы любимого синего пуховика и изумленно озирается по сторонам. — А чего не нравится, радость моя? — Ангелина пока пытается говорить спокойно — но ее спокойствия едва ли хватит недолго. Ну, вы посмотрите, какова принцесса! Будто одолжение ей делает. Будто это на ней морок висит — бесовской, дурно пахнущий, вполне способный «подгадить» не только в «Битве», но и самой реальной жизни. И какого черта она согласилась? Ей же выгодно это было по сути. Ай… Какая разница? Она уже на месте, при «инструментах». Да и Сашка свалил по делам, связанным кажется… со старшей, вполне уже взрослой дочерью и они не смогут провести этот вечер вдвоём. Значит, все сложилось так, как нужно. — Да ничего, — мнется и топчет на месте он, заглядывая в насыщенно-синее сумрачное небо. — Просто… Далеко. Потом еще по темноте назад идти… Ангелина не может удержаться от рассыпчатого звонкого, слишком неприличного для подобных мест смеха. — Я не могу!... Давно ли чернушник темноты боится? — лицо рукой закрывает, читая в глазах его карих недоумение на грани вопроса. — Ладно. Давай работать начинать, пока день с ночью встречается. Чудесное времечко-то, как раз для работок, — объясняет терпеливо, все самое необходимое из сумищи своей извлекая. Все, все здесь найдётся — от подводки до серпа и ритуальных ножей. Все. Кроме… Дровишек, но это вполне поправимо. — А ты чего уставился, как баран на новые ворота? Хворосту что ль, натаскай пока. Костер из этого, что ли, разжигать будем? — показывает на… Паспорт? И за каким же хуем он оказался здесь?.. — Давайте. И вы официально станете бабонька-огонь! — уже вовсю ржёт этот мелкий пиздюк, но все же кивает, отправляясь в сторону ближайшего деревца. Все ж таки мужик — в отличии от «всеми обожаемого» Максима Николаевича. Постарался же, козлина. Ей жизнь испоганил — и мальчику теперь еще хочет. А уж этого она никак не допустит — пусть Череватый хоть трижды обойдет ее в турнирной таблице! — Готово, бабонька! — торжественно опускает скудное, но какое уж есть топливо на снег, с чувством выполненного долга отряхивая руки. — Можете начинать свое «встань-поднимись, встань-поднимись, встань-поднимись» — передразнивает — и тут же смеется, улыбкой своей дьявольской грядущие пиздюли перекрыть пытаясь. — Вот ты ж посмотри, зараза какая! — ворчит, но совсем не злится Изосимова, раскладывая свои «рабочие» принадлежности вокруг уже успешно разведённого костерка. — Сейчас мы всю дурь из Владислава-то выбьем! Всю бесятинку-максимятинку! — причитает, уже нож ритуальный свой нагревая, энергией огня места этого чудного, наполняя. — Оморочку сымем и перекинем на башку этого деятеля недоделанного, чтобы все начинания в тартарары спускались, а хуй как вставал, так и опускался. Ух! — уже не говорит — хохочет Ангелина, ощущая как Сила та самая, родимая, колдовская невидимыми нитями ее оплетает, в теле женщины прорастая и продолжением — корнем ее становясь. — Сейчас мы все узнаем, миленький, — в абсолютном, «рабочем» беспамятстве шепчет она, подходя ближе к парню, да принюхиваясь — капитально, тщательно, профессионально. Ух ты ж блять! А Левин постарался неплохо. Работка сильная, хорошая. Грязненькая — но когда у нас Максим Николаевич умел играть по правилам, не марая рукавов? То-то и оно. Странно, что мальчик не почувствовал воздействия — не первоклассник ведь уже. Впрочем, Максимка у нас психолог нехуевый — знает, куда бить, чтобы обезоружить, в ступор ввести — а там уж жертва сама обманется и будет тому рада. Она сама когда-то на эту удочку попалась — и ведь поверила, что этот ловелас может быть любящим, искренним и чутким… Что может сделать ее счастливой. Женщиной. Соратницей. Женой. «Силу зову, Силу призываю, Силой себя наполняю» — читает, ножичком ритуальным перед носом застывшего в том же трансе паренька чертит-водит, морок пытаясь заметить, выцепить взором орлиным, цепким, с ее внутренним слившимся воедино. Опачки! Вот и оно! Поддевает, подцепляет черную, отдающую тиной родных питерских болот пленочку, срывает с глаз его затуманенных, да прочь смахивает, заклинание читать продолжая, до конца все дерьмо вычищая… «Да будет так, вовеки-веков, аминь». Вот, кажется, и все. А Владик стоит, смотрит на нее, не мигая, в трансе не отступившем еще пребывая будто бы. Открытый, пока еще открытый. Ведьмой вдруг завладевает темное, возможно, продиктованное все еще клокочущими за спиной местными (не очень добрыми духами), озорство. Отчаянное, почти ребяческое любопытство. А почему бы и?.. Как же в душеньку не заглянуть — к «величайшему чернокнижнику двадцать первого столетия?» Кто ж удержится-то от такого соблазна? Стало быть, не грех. Стало быть, нужно подозвать еще чуть-чуть Силы — дать ей осесть, «раздухариться» на кончиках пальцев и начать постепенное несанкционированное погружение… Кадры пролетают один за другим картинками так обожаемого ею в детстве калейдоскопа. Так… Что тут у нас. Жестокие побои отца… Задувающий три свечки на торте, розовощекий сынишка… Сама Ангелина в той «цыганской» золотистой накидке. Стоп! Это же совсем свежие воспоминания! Съемки в какой-то студии, поход в ресторан с женой… В общем-то все по классике, ничего интересного… Ангелина уже хочет было вырваться из этого головокружительного потока — оставить, наконец, бедного мальчика в покое, как вдруг замирает на полувыдохе — неожиданно узрев себя в его слишком уверенных слишком страстных объятиях. Таких она ему не позволяла еще точно! Еще бы! Ведь он откровенно ее здесь лапает — за грудь, за живот, за бока, да еще и целует — развязно, жарко, взахлеб, добираясь не то что до шеи — до ключиц, ведь сие вполне позволяет шёлковый, легкий, совершенно проститутский халатик. Пошлость какая… Охота вынырнуть, закрыть глаза «переключить» этот блядский «канал для взрослых», но… Легко ли это сделать? Тем более, что мальчишка опускается поцелуями все ниже и, в конце концов, срывает с нее халатик, под которым… Матерь Божья! Конечно же, нет белья! Но та, «воображаемая» Ангелина очень даже довольна. Она довольно стонет и обнимает его в ответ, залезая шаловливыми руками под рубашку. Она с удовольствием (конечно же, не без его помощи) заваливается на кровать, еще и пытаясь разделаться с его брюками, под которым все бурлит и вожделеет. Под которым все горит и желает ее — и это желание уже плещется в глазах его карих бесстыжих, залитых теперь беспросветной дурманящей чернотой. — Зря ты бесов моих не любишь, бабонька, — Владислав неожиданно опускается на колени, удобно, не без полученного одобрения, устраиваясь между ее, уже широко разведённых, бёдер. — Сейчас и узнаешь вот, на что же они способны… — хохочет — дьявольски, озорно, припадая, наконец, к разомлевшему клитору проворным, без умолку пиздящим языком, начиная нежные поступательные движения… Земля начинается качаться и уплывать из-под ног. Так! Все! Хватит! Резкое движение ножом — и Ангелина окончательно «отрезается» от молодого человека. Моргнув, он тотчас приходит в себя. Он удивлён, если не сказать — шокирован. — Что это было, бабонька?..