Глава 5. Не по-пацански

— Да так, — с видимой невозмутимостью отмахивается Ангелина, инстинктивно пятясь назад. Ноги все еще дрожат, а низ живота безбожно пульсирует тем самым, неудержимым, передавшимся от Владислава желанием. Вот же похотливый засранец! И надо же было так «хапануть»! Какого хуя она вообще туда полезла?! — Ангелин, ну зачем же вы сразу, «с места и в карьер-то»? — его руки подхватывают Изосимову буквально в полуметре от все еще полыхающего кострища. Глаза молодого человека полны насмешливого, неподдельного, беспокойства. — Предупреждать нужно, бабонька. У меня там мультики есть и про то, как мы с Еленой трахаемся… — Ой, блять! — пренебрежительно отмахивается Изосимова, ловко выворачиваясь из объятий и обращаясь лицом к огню. Нужно ж погасить, «закрыть» работу, дабы духов местных уважить, неплохо подсобивших им в деле непростом. — А вы что, ревнуете? — раздается сзади с усмешкой, с вызовом явственным. — Делать больше мне нечего! — слишком яростно — слишком эмоционально усмехается колдовка, снимая платок с головы и на угольки, все еще скалящиеся рыжеватыми огоньками, его возлагая. — Это у вас в головах одна пошлость. Не письки — так сиськи, не сиськи — так эти… Хвостики, которые в жопу вставляются. — Ну-ну, — взрывается весьма недвусмысленным смешком чернокнижник. Ангелина в сердцах разворачивается — совершенно внезапно, совершенно трагически падая в руки этого дьявола — и каким-то блядским непостижимым образом врезаясь в его горячие, мягкие, абсолютно довольные подобным раскладом губы. Ангелина охуевает. Ангелина очень, очень хочет оттолкнуть — да блядский узел внизу живота еще не успел развязаться и теперь настойчиво ноет и тянет вниз. Да губы его обветренные, шебутные, трепещущие, оказываются слишком, слишком уж наглыми — и Изосимова не понимает, в какой момент ее руки, точно заколдованные этим самым бесом, покорно и очень охотливо смыкаются на его чуть колючей, не покрытой шарфиком, шее. А целуется мальчик неплохо, очень даже неплохо. Языком хозяйничает во рту, словно у себя дома. — Вот зараза ж какая! — сквозь поцелуй хохочет она, чуть прикусывая его беззащитную нижнюю губку. Череватый матерится, но тотчас же припадает снова — словно бы источник нашел с родниковой водой и теперь не может напиться. Словно бы не целовался до этого дня всю жизнь, не меньше. Ангелина беснуется, безумеет, принимает — в горячем беспамятстве проводя по рукам и плечам чернокнижника своими зловеще-длинными ноготками. Повезло, как же крупно повезло ему, что он находится в курточке! Блять… Словно уследив за ходом ее не слишком-то праведных мыслей, мальчишка рывком тянет блестящую молнию вниз и притягивает ведьму к себе, с привычным ему озорством подбрасывая хвороста в огонь — в тот, что бьется-клокочет внизу живота, заставляя к груди его жаться, тереться об нее, подобно кошке дворовой. — Хватит. Не надо. Не надо здесь, — чужим, хрипловатым голосом шепчет колдовка, отрываясь и в глаза потемневшие вглядываясь взором затуманенным, убедительным едва. — Место священное. Накажут нас, — слова даются женщине с великим трудом. А сказать ведь есть что — и очень много. — Так пойдем в машину, бабонька! — обольстительно улыбается чертяга и Ангелина чувствует ледяной ушат воды, в одночасье обрушившийся на голову. — Пойдём, милый. Пойдем, — Изосимова спешно, не без помощи Владислава, собирает свои рабочие «побрякушки». Секс в таком месте — это, конечно, ощущения нереальные. Для чернушников — самое «оно». Но Ангелина пока еще не так сильно «законнектилась» с «минусом». Она еще хочет остаться в плюсе — если это еще возможно. Если этот уже облизывающийся на нее засранец не набросится на нее, как только они окажутся в салоне авто.

***

— Ну вот и все, бабонька! — торжественно объявляет Череватый, без особых проблем припарковываясь возле указанной женщиной, многоэтажки. — Конечная станция! — Ага, спасибо, — в трансе — как-то слишком отрешенно, слишком обидно после всей «жаришки» на перекрестке, отвечает она, ловко расправляясь с ремнем безопасности. На опыте — после мудака-то этого, который забирает ее после съёмок. Знаем уж. Плавали. Видели — и не один раз… — Что, не поцелуешь даже на прощание? На чай не позовешь? — Владислав, — смотрит устало, вымученно. Снисходительно — без сожаления бросая все, так рьяно теплящиеся на протяжении сего недолгого пути надежды в тартарары. Да… Надо было все же брать ее прямо там — «тёпленькую», пребывающую в легком беспамятстве от работ и его порнографических снов. А теперь она отошла, кажись. Теперь она вновь баба-кремень — и как, скажите, это возможно при такой невъебенной сексуальности? — Давай не будем, хорошо? — наклоняется все же. Руки его в свои вкладывает, гладит нежно так, издевается. — Взрослые люди же. У тебя Лена, у меня Сашка, получается, — усмехается — криво, обреченно будто бы. И Череватый не выдерживает. Череватый выдергивает одну ладошку из ее, ручки женские холодные ею накрывает и решается сказать-таки то, за что непременно получит «леща». — Нет, ну этот хрен, он несерьезно как бы, да? Его и кинуть в случае чего можно? — Матерь Божья, да за что мне это? — даже не бросив в сторону Влада ни единого грозного взора, вздыхает женщина, решительно открывая серую дверцу «Хонды». Хлопок кажется выстрелом — ударом в самое сердце, который, по степени поражения, не может сравниться и с тысячей несостоявшихся «лещей». Сука! И чего ж не пизданула-то? Пожалела? Нахуй ему сдалась такая жалость! Надо чтоб честно, уверенно, прямо в глаза — как на треклятом финале двадцать четвёртой «Битвы». Так определённо было бы легче — хотя летом при просмотре серии он не очень-то завидовал Левину… Осознание масштабов трагедии бьёт по башке, точно арматура гопника Васи, позарившегося в темном переулке на его айфон. Точно же! Левин!!! Бляяяять! Мысли обезумевшими зайчиками скачут по той самой, многострадальной головушке, а пальцы судорожно ищут в «ватсапе» до боли знакомый контакт. Матерь Толикова, что же теперь будет?! Согласно договору, Максим Николаевич должен был подъехать чуть позже них — дабы совершенно «случайно» очутиться на месте проведения «морокоснимательного» ритуала. А дальше все в духе тех самых дешевых русских сериалов: внезапная встреча, пылкая ссора, и не менее огненное примирение с пометкой «восемнадцать плюс» на радость тамошним Духам и ему лично… Едва поднявшаяся было планка настроения со свистом падает вниз. Да. «Удружил» он, конечно, дяде Левину. Не по-дружески это, не по-пацански — хотя, если подумать, у них с Гелей почти ничего не было. Ну поцелуй, ну с небольшим продолжением… Ай! Череватый матерится и в сердцах кладёт трубку, в очередной раз не услышав на том конце виртуального провода ничего, кроме изнуряющих длинных гудков. Да где же ты, блять?! Эта ситуация ему определённо что-то напоминает. Жаль только, позвонить Геле в этот раз не получится. Ведь в этот раз он проебал не какое-то там испытание в «Битве»… А любимую женщину. Еще какую, блять, женщину! Владислав в отчаянии бьет рукой по рулю и заводит ключ в замке зажигания. Ну его нахуй! А он еще делал что-то, старался организовать им свидание! Да не заслуживает он никаких свиданий! И Ангелины, стало быть, тоже. Дикая, первоначальная ярость неожиданно уступает место гнетущей сухой безысходности. Груз-то вины с него, конечно, снят, но что теперь делать с этим потенциальным домашним тираном? Или, не такой уж он тиран?.. Странно, но после проведённого колдовкой ритуала его и впрямь чуть подотпустило будто бы. Да. Только легче не становилось все равно. Ему, по-прежнему, отчаянно не хотелось отдавать Ангелину этому чертовому блондину — будто бы он уже «обозначил» ее своей. Точнее, их с Левиным — но, все-таки, немножечко его. Это пугало. Это, блять, бросало в паническую атаку — так, что хотелось нажраться до беспамятства. Так, что хотелось забыть. Левина. Ангелину. Блондина. И себя самого — каким-то непостижимым хуем дожившего до сего пиздеца без надежды на окончание…

***

— Ну, вы чего на перекресток-то не пришли? — хуй пойми зачем Череватый все же подходит следующим понедельником к Левину, преспокойно цедящему водичку из кулера. С похмелья опять, что ли? Впрочем, это уже не его проблемы. — Я ждал вас, вообще-то. — Ждал, говоришь?.. — голос Макса, кажется, несет в себе вес пятитонной плиты и отражает скорбь всего человечества. — Я тоже, знаешь, кое-чего ждал, — мужчина поворачивается — и чернокнижник едва не хватается за сердце, отметив его крайне потрепанный, наверное, ставший личным инфарктом стилистов вид. Глаза горят льдом всех существующих Антарктид и отбрасывают буквально на километр. Владу даже становится не по себе — хоть и понимает, что именно он должен здесь обвинять. — Я думал ты — нормальный пацан, а ты… — отмахивается небрежно, точно от мухи, залпом вливая в себя несчастный стакан. — Вы чего несете? — нет, то, что он вчера неплохо погулял — очевидный факт. Но до белочки ему же еще далеко… наверное? — Мы же договаривались с вами, что вы придете! А вы слово своё не сдержали, простите! Так кто еще из нас здесь «не мужик»? — Закрой «тявкалку», щенок! — не рычит даже — рявкает Левин, в одно мгновение превращая стаканчик в беспомощный комок его собранных нервов. Его собственной непримиримой злости. — Будет мне еще морали читать пизденыш, у которого молоко на губах не обсохло! — мужчина понижает голос на пару тонов — но это не делает его менее грозным. — Который чужое берет без спросу. Который с таким огнем на перекрестке его засасывает, что портки едва не слетают… — не говорит — выплёвывает Левин, в одно мгновение перемещаясь в другую сторону гримерки. А молодой человек так и остаётся стоять — ощущая себя словно бы без тех самых портков — посреди оживлённой улицы. Блять! Это же надо было так проебаться…