Глава 6. Адово пожарище

— Уважаемые экстрасенсы! — повышая градус царящего в готзале напряжения до максимума, продолжает Башаров. — Я даю вам последнюю возможность разрешить Александру Шепсу получить свои баллы и за это испытание, и за будущее… — Я разрешаю! — конечно же, едва не выпрыгивает из штанишек «Орех». Остальная вереница экстрасенсов подхватывает эхом. — Если хотя бы один из вас проголосует против — мы не засчитываем баллы. Владик понимает, что это значит. Владик немедленно скрещивает руки — в жесте категорического протеста. — Владислав Череватый против. Владислав, у вас какие-то личные счеты с Александром? — Башаров тотчас подкидывает в костёр поленьев. Нарвется же когда-нибудь на проклятье, собака старая! — Я вообще считаю, что это все ерунда какая-то, — в возмущении разводит руками чернокнижник. — Саше можно было бы засчитать баллы, если б с Красновым и Викторией отправился Максим, — Череватый опускает глаза, всеми силами пытаясь не бросить и случайного взора в сторону потерянного до невероятности Левина. Молодой человек не брался даже представить, что ему сейчас приходится переживать — и если бы только из-за этой херни с баллами… Наверное, для него сейчас это самое меньшее из зол. А самое большое стоит сейчас в толпе невольных судей и пытается сделать все, чтобы как-то спасти ситуацию — себя от этого нелепого до смехоты невыносимого позора, обрушившегося на него ебучей снежной лавиной. Кто бы мог, блять, подумать, что он когда-то вляпается в такое? Что он так смехотворно попадёт в ловушку — расставленную, считай, им же самим? И ведь он же совсем не собирался «отбивать» у Левина Гелю, целовать ее, делать что-то еще… Ууууух! Владислав набирает побольше воздуха в грудь и в бессилии закрывает глаза, стараясь выкинуть из башки память о будоражащем, предназначавшемся совсем не для него рандеву. Воистину, ему еще никогда в жизни не приходилось уводить баб у друзей! Впрочем, «дружба» — это, наверное, не совсем про их отношения с Максом. Но все равно. Мерзко это, неправильно. Не по-пацански — хотя девяностые он почти не застал и про «Слово Пацана» знает разве что из сериала. — Таким образом, все прошли бы этот круг и остались довольны. — То есть ты предлагаешь спустить Максиму с рук его аморальное поведение? — конечно же, Якубович. Молчала бы лучше, феминистка недоделанная. Точнее, переделанная. — Как по мне, ошибиться может каждый, — невозмутимо разводит руками Влад. Исправить ничего он, конечно же, не может. Но как же руку помощи не протянуть — когда вся толпа на одного кидается? Когда он по-настоящему и очень сильно виноват… *** — Максим Николаевич! — Владислав все же решает подойти на «проходке» к Левину — сегодня особенно мрачному и отстранённому. — Давайте все же поговорим… — С мамой своей говорить будешь, — криво усмехается тот, поднося к губам сигарету. Смотрит — и от его презрительно-холодного взгляда молодого человека опять прошибает ознобом. — Или с Гелей, м? По возрасту там примерно одно и тоже. — Максим Николаевич, ну вы понимаете… Блять! — Череватый не выдерживает. Череватый закуривает тоже — до боли, до изнеможения, не поднимая глаз. — Ну недоразумение же это, ну! Все же иногда творят хуйню! Все же ошибаются! — Ты прав, сынок, — сигаретный дым мешком картошки ложится на плечи — вместо ожидаемого облегчения. — Ошибаются все. Но далеко не все ошибки достойны прощения, — Максим кидает дотлевший окурок в урну и удаляется прочь — оставляя Владислава наедине с насмешливой, выкалывающей глаза темнотой — с угрызениями, не знающими теперь конца и пощады… *** — Ангелина Юрьевна, здравствуйте! — слава Анатолию, она берет трубку после парочки гудков. На сей раз Владислав ограничивается обычным звонком — ведь мало кто знает, что тот видео-вызов в автобусе колдовка приняла далеко не сразу — а после многочисленных звонков редакторов, с великим трудом убедивших женщину в целесообразности столь странной меры. Но больше она на такое едва ли отважится — как он и он едва ли согласится на подобный подвиг еще раз — хотя желание увидеть ее снова зудит и теплится под рёбрами ничуть не меньше, чем тогда. — О, Владислав, приветствую! — звуки до боли знакомого, грудного голоса чуть придают навалившемуся пиздецу позитивных нот. — Даже представить не берусь, чего тебе может быть надобно. — В смысле? Откуда вы уз… взяли, что я вас собираюсь о чем-то просить? — взволнованно чешет голову Череватый, наматывая круги по пустующему обычно в данное время, кабинету. Она смеется — и это лучистый безоблачный смех разъебывает сильнее, чем когда-либо. — Дай-ка припомнить, когда ты обращался ко мне по имени-отчеству в последний раз? Мммм… Ты знаешь, склероз настиг чего-то. Ну, или этого попросту не было. Ладно, — выебисто-игривые нотки в ее голосе словно бы выдувает порывом безжалостного, ледяного ветра. — Ты чего хотел-то, дорогой? Явно ж не просто поболтать позвонил. Хотя я б не удивилась. — Я… — к своему удивлению, теряется Череватый. Падать в уже знакомую до мутноватого тумана глазах ментальную яму оказывается неожиданно больно — хоть и знал он, на что идёт. Хоть и выхода другого уже рассматривать не приходилось. Ведь долгожданного облегчения так и не наступало — чего бы он не делал. Ведь дышать с каждым днём становилось все сложнее. Все сложнее становилось засыпать ночами после многочасовых изматывающих съемок; все сложнее становилось натягивать на лицо маску беззаботно-ебанутого придурка; все сложнее становилось не раздражаться на повседневные бытовые мелочи, до того воспринимающиеся вполне спокойно и с любовью. Ленка вроде бы относилась к его новым «заебам» с относительным пониманием, принимая на веру бредни супруга про непомерную загруженность в проектах, только вот понимать самого себя Владик, кажется, перестал совсем. И ведь виниться, блять, ему совершенно не в чем — ничего просто-напросто не успело произойти! К сожалению. Нет, оно, конечно же, к счастью. Но так, хотя бы, было бы менее обидно… — Вы постарайтесь выслушать хотя бы, окей? — уже не мечется — бегает по кабинету Череватый. — А потом уже можете орать, материться — или что у вас там по плану?.. — Владисла-а-ав! — блять, кто б ему недавно сказал, что от одной интонации может бросить в дрожь — ни за что б не поверил! А теперь вот, знает не понаслышке. — Ангелин, да я по поводу Левина всё, — предвосхищает свои дальнейшие бурные реакции молодой человек, прыгая «с места в карьер». — Ну мучается же мужик! Помогите ему, а? В кафе с ним сходите, побеседуйте. Он не такой уж хреновый, правда. И вас до сих пор любит — это ж слепому видно! Ну дайте ему шанс, а? — Блять… — ее грудной размеренный голос отобразил в себе целую гамму тонов — от громкого возмущения до тихого бессильного принятия. — Владислав, мы, кажется, с тобой это уже обсуждали. В мою личную жизнь носик совать не надо — оторву с корнем всё без разбора. Это понятно тебе? — Да, да, понятно, — чернокнижнику требуется немало сил для того, чтобы не заржать с последней, уже ставшей мемом, фразочки. — Я и не собираюсь лезть к вам в трусы, Ангелин! — блять, допиздится ведь! И без носа оставит, и без трусов, и без того, что под ними быть должно. — Просто Левина жалко. Как бы в запой опять не свалился из-за нашего с вами поцелуя… — Из-за нашего… Чего? — Изосимова чуть не захлёбывается в своём возмущении, тотчас же понижая голос до шёпота. Точнее сказать — до шипения разъярённой пантеры. — А как… Как он узнал-то? — Это неважно сейчас! — пытается отнекиваться Череватый. — Вы поймите, главное, что… — Это ты ему все рассказал?! — кажется, трубка в руке вот-вот взорвется от напряжения, вдруг накалившегося на том конце провода. — Значит так, Владислав: ты, конечно, можешь рассказывать своим «друзьям» за кружкой пива все, что угодно, но я вообще-то думала, что дружу с мужиком, а не бабой Глашей у подъезда! — ух, а бабонька-то распаляется все сильнее! Это уже не огонь — это настоящее адово пожарище! — Неужто ума не хватило не распространяться хотя бы среди коллег? Ты понимаешь, что я теперь просто не смогу тебе доверять? — Он сам! Он сам все увидел на перекрёстке! — закрыв глаза, на одном дыхании выдает Череватый. Какого, спрашивается, хуя?.. Неужто не сумел придумать ничего более правдоподобного? Неужто ему так важно ее это блядское доверие? — Как это сам? Как он там оказался? — да, выебала бы эта фурия его знатно. До ужаса, крови, потери пульса и сознания. До невозможности встать с кровати — вернуться к жене и нормальной жизни. Впрочем, это едва ли теперь получится и без ебли. — Ну не знаю я! — из последних сил пытается брыкаться чернокнижник, в измождении плюхаясь на стульчик, так-то для клиентов предназначенный. — Я вам клянусь, Ангелин! Анатолием, бесами, всеми небесными Архангелами нахуй! Ее суровый, хрипловатый смех раскатом подступающей грозы пронзает перепонки. — Вот именно. Именно «нахуй» святые тебя и пошлют. Ибо так пиздеть — в Рай не попасть точно, — скорее грустно, нежели возмущенно отвечает женщина, шлифуя острую шуточку красноречивым безрадостным вздохом. — Ладно, рассказывай давай, чего вы там с Николаичем намутили. Поржу хоть, что ли, перед сном. — Хорошо, — обреченно вздыхает Владик, вытирая взмокшее уже лицо ладошкой. Может, и неправильно, может, он и предает второй раз дядю Левина. Но, видит Дьявол, нести этот блядский, тяжеленный груз, клонящий душу к земле уже на протяжении нескольких недель, становится просто невыносимо! Тем более, что выхода-то не предвидится — ведь пойти на примирительный ужин с Левиным (о чем он и хотел попросить Гелю) она теперь не согласится ни за какие коврижки. — Короче, слушайте…

***

— Ну привет, Максим Николаевич, — кривовато усмехается Ангелина, изящно, точно Екатерина Вторая на трон, опускаясь в одно из многочисленных кресел — по какому-то глупому стечению обстоятельств нашедшему свою локацию напротив Максима, успевшего за эти дышащие позабытой вечностью секунды просверлить в ней хорошую дырку. Изосимова и не против почти. Изосимова готова. Давай, Максим Николаевич, вываливай весь свой пиздец…