Глава 7. Будь здорова, соратница!

— А ты не изменилась совсем, — левый уголок его губ вдруг подскакивает вверх — неиронично, до боли знакомо почти. — Что тогда с часами не дружила, что сейчас, видимо, не можешь в айфончик глянуть, дабы вспомнить вдруг, что тебя ждут — и быть может, даже явиться с минимальным опозданием. — С опозданием? — псевдо-невинным голосом вопрошает Ангелина, невозмутимо забирая у официанта меню. — Что ж, значит, следовало бы задержаться еще на часок. Быть может, тогда бы ты понял, что я стала еще более «сучной» — или как ты там меня называл? — колдовка чуть хищновато щурится, пытаясь считать херову бурю эмоций, так успешно скрывающуюся за образом «несокрушимого брутала». — Вот здесь семи пядей во лбу иметь не надо, Геля, — усмехается, пытаясь держать маску. А сам то на губы смотрит, то на руки, на столе смиренно лежащие, то на ключицы, все-таки лукаво выглядывающие из-под не слишком глубокого выреза платья, которое ей, между прочим, подарил Сашка. Не отстал ведь, зараза. Встретил в тот день после съемок, домой к себе уволок, да накормил (охуенным, кстати, мясом по-французски) так, что Изосимова вдруг решила взглянуть на него как на… Кавалера? Спутника жизни. Хер его знает пока. Женщина не утруждала себя пустыми думами, без того хлопот сейчас предостаточно. Да и Сашка не торопил, робко — слишком уж трепетно для столь «огромного» мужчины стучась в дверь ее неприступной слишком для многих жизни. И Ангелина открывала. Ангелина впускала, однако, не торопясь посвящать «избранника» в особенно личные подробности. Такие, как эта почти деловая встреча. — Знаешь, о чем я сейчас жалею, Максимка? — отодвигает меню и кладет айфон на стол, не забыв предварительно включить «rec» на своем диктофоне. — Что не сдала тебя ЛисПалне. А мне ведь было, что ей предоставить. Ты б не то, что в «Битву экстрасенсов» — в сериальчики НТВ-шные не смог бы пролезть. Ходил бы сейчас, бутылки собирал. Или милостыню клянчил у ворот Исаакиевского Собора. Он смеётся. Звонко, раскатисто, мать его, харизматично. С умилением — позабыто, по-нереальному почти. — Ой, Гель. Ну ты даешь! Слушай, пора бы уже успокоиться, — Левин морщится, невозмутимо отхлебывая кофе из маленькой белой чашки. — Это было хуй знает сколько лет тому назад. Алиса, блять, с ТВ давно ушла уже! — Скорее уж «ушли», — ядовито ухмыляется женщина, на пару секунд переключаясь на принесенные ей «эспрессо» и штрудель — здесь их, черт возьми, готовят изумительно. Надо же разбавить хоть какой-нибудь сладостью горечь его измен? Совершенно чудовищных, туалетных измен. Измен, не знающих никакого прощения. — Сколько лет ей уже? Шестьдесят? Пенсионный возраст, конечно, подняли, но для нее он наступил ровно в тот момент, когда всевозможные косметологи и пластические хирурги утратили надежду сотворить из нее хоть что-то ебабельное. — Это ты мне будешь что-то говорить про ебабельность?! — неожиданно взрывается Левин. Он наклоняется близко — угрожающе, до боли вдавливая ее руки в дубовую ни в чем не повинную поверхность стола. — Ты? Та, которая вовсю флиртует с молодыми мальчишками и чуть ли не трахает их на перекрёстке? На ревность меня хочешь вывести, да? Так зря стараешься — кому нужна курага в саду, где цветущих персиков до едрёной матери? — Макс дышит тяжело, отрывисто, страстно. Как бы не лопнул, бедный — а то на лбу уже блестит-веселится испарина, а вены вздуваются, точно бока у змеи ядовитой. Изосимовой вдруг становится его бешено, нестерпимо жалко — как кота помоечного одноухого, как волчонка грозного, горделивого, невзначай отбившегося от стаи. Изосимова вдруг ладонью, не по погоде, не по делу мерзнущей, щеки его касается, вниз спускаясь, чуть о щетину покалываясь. Кажется, вот-вот — и заскулит, тереться начнет, как тот самый котяра плешивый, неласканный. Но нет. Максим Николаевич у нас упрямый. Максим Николаевич у нас гордый дохуя. Максим Николаевич никогда не покажет ей своих чувств — скорее, отстранится спонтанно, да холодом начнет привычным прожигать, обороняться. — Ты чего за цирк-то устроил с Владиком? — Ангелина все-таки принимается за десерт. — Что за козни по разрушению Карфагена? Только не говори, пожалуйста, что ты это затеял все, чтобы вернуть меня обратно. — Вернуть я могу только свою «ласточку» из автосервиса после «прошивки», — Мужчина вновь возвращается в родную «невозмутимость». Мужчина будто бы абсолютно спокойно принимает от официанта греческий салат и большой кровяной стейк, немедленно приступая к его методичной разделке. — А здесь так, хотел угнать, порезвиться. То, что плохо лежит — чего ж не взять, не погонять-то? — Ты судьбу-то, гонщик, не искушай, — устало выдыхает женщина, возмущенно — гневно ерзая на стуле. — Плохо лежит, блять… Если б под ним хоть разок полежала твоя нынешняя… Эмилечка, кажется? Ты пошел бы надолго и далеко… Левин напряженно, усиленно жует. Только Ангелина-то знает, что он сосредоточен сейчас совсем не на стейке. Что желваки, танцующие уже знакомую испанскую кадриль на его лице, предвещают неминуемую масштабную катастрофу — последствия которой, возможно, будет разгребать весь ресторан. — Зря выкобениваешься, Гель, — четко, по слогам произносит Максим, едва ли успев протолкнуть внутрь себя несчастный кусок стейка. — Кинет тебя все равно. Не выдержит. Как и пиздюк этот малолетний. Молодой, зеленый, дерьма не хлебнувший еще, — он усмехается, с какой-то странной горечью откладывая нож и вилку. — Но, знаешь, это все проходящее. Повзрослеет, розовые слоники станут саблезубыми тиграми, а карета — тыквой, — грозный «тигрище» вдруг берет со стола зубочистку, погружаясь в безрадостное, слишком тяжелое для него, раздумие. — Жажда экстрима сойдёт на «нет». А без нее тебя терпеть он вряд ли сможет. Также, как я когда-то, — невыразительно цокает мужчина. Кажется, он впрямь выглядит потерянным. Разворошенным. Удрученным — и это видится диким и настоящим настолько, что сердце начинает почти позабыто, скуляще щемить. Умеет же разбередить, подонок, — а она уже так хотела отвесить ему нового леща! — Я ж когда увидел тебя там, на финале двадцать четвертого сезона, всерьёз подумал о том, чтобы попытаться заново как-то, — Левин резко отодвигает тарелку, так не педантично, так не по-питерски ставя обе руки на стол, чтобы, затем сцепить их в скупой невыразительный замок. Чтобы затем уткнуться в них носом. Спрятаться — от собственной же слишком опасной правды. — Я и сейчас об этом думаю иногда, — он смотрит куда-то вдаль, наискосок, и Ангелина вдруг видит в нем кого-то другого. Ранимого. Глубокого. Незнакомого, но не чужого. Того, с кем она могла и остаться — если б не так хреново, так по-блядски сложившаяся жизнь. Впрочем, люди не меняются — и сейчас ей следует помнить именно об этом. — Не молод я уже, далеко не молод, — словно бы выходит из своеобразного транса Макс, резко убирая руки со стола и как ни в чем не бывало продолжая трапезу. — Мне ни к чему вся эта беготня. От мужиков тебя отбивать, от пощёчин уворачиваться. Ай! — махает рукой куда-то в сторону — смахивает все, стряхивает, точно карты со стола, в «дураках» его оставившие. — Я пожить хочу, Ангел. А с тобой жизни быть не может, — он усмехается — сухо, безнадёжно, тепло — кажется, теплее и влюблённее, чем когда-либо. За последний год их общения — точно. — По крайней мере, долгой и размеренной. А так, глядишь, и протяну на лет на …дцать подольше. — Нет. Не протянете, — собственный голос кажется донельзя сорванным, хриплым. — Ох, как не протянете, Максим Николаевич. Если будет и дальше вместо испытаний вливать в себя низкопробное пойло. — Блять, ну опять двадцать пять! — смеется — весело, раскатисто, непринуждённо отодвигая от себя наконец-то пустую тарелку. — Гель, мы ж не в детском саду! А «Битва» — это такая «Битва». Можно выкладываться на двести процентов и получать не выше шести, а можно и подрасслабиться иногда, да все равно через пару раундов восседать наверху таблицы. Главное, знать за «кого» играть, — подмигивает — странно, заговорщически, дьявольски, и колдовка вдруг понимает, что… Вдруг понимает все. Но все еще хочет верить — очень хочет надеяться, что Макс — тот, кого узнала она только что, просто не мог пойти на такое. — Скажи честно, все эти оморочки, Наполеоновские планы… Были затеяны ради местечка повыше? — голос звучит необычно тихо. Но твёрдо — и на том спасибо. — Ну, а чего? — пожимает плечами — спокойно, невозмутимо. Словно бы блять, в порядке вещей! Карту подносит к принесенному едва терминалу — и Ангелина не сразу понимает, что он расплатился за них обоих. — За тебя бороться мне смысла нет, а за победу — почему нет-то? Владик твой хорош да доверчив слишком. Но ты же знаешь, как этим воспользоваться, правильно? Будь здорова, соратница! — подмигивает — и удаляется прочь. Изосимова остаётся в одиночестве — и тотальнейшем желании разъебать все здесь в труху. И, в первую очередь, своё же собственное сердце. Сердце, которое не подвело — и одновременно подвело ее снова…

***

— Ангелина, вы еще здесь? — мужской до боли знакомый, немного взволнованный голос вырывает колдовку из транса, словно из мутной зловонной трясины, буквально заставляя сделать несколько рваных глотков живительного и абсолютно бессмысленного в этот момент воздуха. — Левин так быстро уехал, не потрудился ничего объяснить… Изосимова отмахивается, безмолвно пододвигая к нему айфон с диктофонной записью — кстати, все ещё продолжающей идти. — Здесь… все, — а язык не слушается, немеет. Тело оказывается, бьет дикая, почти лихорадочная дрожь. — Будь с ним поаккуратнее, хорошо? — Так что же… — он хмурится, медленно, недоуменно поднимая на нее свои карие очи. — Вы правы были. Он из-за меня все же?.. — И да, и нет, — скупо пожимает плечами женщина, все же находя в себе силы сделать несколько глотков давно остывшего кофе. — В любом случае, сегодня подтвердилось одно… Этот человек по-прежнему не заслуживает ничего, кроме ненависти, — Ангелина тяжело, не без помощи Владика поднимается с места. Идет к раздевалке — одеваясь также его, прости Господи, молитвами. — Вы как себя чувствуете-то? — непременно спрашивает мальчишка, когда женщина, наконец, размещается на переднем сидении уже знакомой «Хонды». С заботой смотрит, с участием. И на душе так тепло, отрадно становится — хоть колдовка и терпеть не может жалость. Но она ничего не имеет против поддержки — и сейчас эта поддержка необходима ей, как никогда. И Изосимова сдается. Она наклоняется — да так и утыкается ему в шею, вдыхая резковатый запах одеколона и озорного весеннего ливня прошедшего мимоходом, но оставившего свой след. — Ангелин, ну вы чего так? — большая уютная рука чернокнижника касается волос в нежном, любовном поглаживании. — Образуется оно все как-нибудь, — милый, наивный ребёнок. Интересно, а он сам-то верит в то, что говорит? Понимает ли, что пришлось ей пережить за последний час хотя бы на ебучую микрочастицу? — Домой хотите? — Хочу! — уверенно отвечает Ангелина, с трудом, но находя в себе силы отстраниться. — И в «Красное&белое» заглянуть нужно будет. — Как скажете, — Череватый поворачивает ключ в замке зажигания, едва ли сдерживая смешок. Похуй. Сейчас ей просто жизненно необходимо напиться. После часового нахождения рядом с Максимом просто не может быть по-другому. Он и сам с собой-то находиться рядом не может — без бутылки виски или пивка. Скупая, ядовитая усмешка неиронично застывает на губах. Что ж, удачи, Эмилечка. Дай Бог, спасешь старика. Дай Бог, не сдохнет обсосанный под забором. Наверное, даже жаль. Но зачем же брать грех на душу? Зачем изводить человека напрасно — коль он сам решил сбросить оковы? В конце концов, она никогда не видела с ним тихой и семейной жизни с кучей детишек и домиком на берегу злосчастного Финского залива. В конце концов, ей никто подобного и не предлагал. В конце концов, не все мечты должны сбываться — и сегодня она лишь убедилась в этом снова…