Глава 2

      Лунный Новый год в Облачных Глубинах никогда не был праздником в привычном смысле. Это был день благодарности, покоя и внутреннего очищения, без шума, без пышности, без излишеств.       В этом году всё было иначе.       Совет Кланов постановил провести общее празднование, и честь, а вместе с ней и бремя принимать гостей, выпала ордену Лань. Лань Сичэнь воспринял это как должное. Как наследник главы и правая рука Лань Цижэня, он взял на себя ответственность за каждый элемент: расписание, меню, расстановку, освещение, музыку. Всё должно было передавать дух ордена Лань, оставаясь при этом достаточно гостеприимным, чтобы представители других домов чувствовали себя непринуждённо.       И всё шло именно так, как он задумывал.       Он лично встречал гостей, переговаривался с главами, сверял соглашения, координировал вопросы торговли, границ, обмена учениками. Праздник, хоть и более шумный, чем обычно позволяли традиции Гусу, приносил ощутимую пользу, политическую и символическую. Лань Сичэнь ясно осознавал, что это не просто торжество, а вклад в будущее ордена.       За столом он сидел по правую руку от дяди, как и полагалось. С другой стороны от Лань Цижэня находился Лань Ванцзи, внешне спокойный и собранный, но Лань Сичэнь знал его слишком хорошо, чтобы не чувствовать, насколько брату тяжело среди десятков посторонних лиц. Впрочем, от Лань Чжаня никто и не ожидал особого участия: его молчание воспринималось как часть этикета.       Сичэнь ненавязчиво поддерживал разговор Лань Цижэня с главой соседнего ордена, а краем глаза продолжал следить за происходящим в зале, отмечая каждую мелочь. Всё должно было оставаться на грани идеального.       И так и было.       До того самого момента. Пока он не увидел его.       Пряник.       Он узнал его сразу. Даже издалека. Чуть крупнее остальных, с едва заметным блеском мёда на корочке. Перевязанный белоснежной лентой с тонкой, почти невидимой вышивкой.       Это был не просто пряник, а часть брачного обряда. Согласно традиции, в день совершеннолетия каждый адепт должен был собственноручно испечь лунный пряник, предназначенный будущей супруге. Его хранили до свадьбы, и лишь в первую брачную ночь он вручался жене, чтобы та вкусила его в знак согласия.       Его не выставляли напоказ, не клали рядом с другими угощениями. Он был сакральным обещанием, сокрытым в шелке.       Лань Сичэнь прекрасно помнил тот день, когда готовил его.       Утром, в день своего совершеннолетия, он поднялся ещё до первых лучей солнца. В тишине павильона, в одиночестве, он сосредоточенно вымерял каждую крупицу. Всё должно было соответствовать правилам.       Но в последний момент он позволил себе отступление. Добавил чуть больше мёда. Каплю экстракта лотоса. Щепотку корицы, совсем чуть-чуть, чтобы не нарушить общую гармонию вкуса.       Он не сказал об этом никому. Он лишь хотел, чтобы когда-нибудь, в нужный момент, та, кому предназначен этот пряник, улыбнулась, попробовав его. Чтобы будущая жена, кем бы она ни была, знала: этот пряник ждал именно её. Он вложил в него всё, что тогда знал о близости: внимание, доброту, искренность.              И теперь этот пряник лежал здесь. На общем блюде. Среди обычных сладостей.              Первой реакцией было безрассудное желание перескочить через стол, схватить пряник и спрятать его, пока никто не заметил. Но, разумеется, воспитание, статус и нормы приличия делали это невозможным. Даже спокойно подойти и убрать его, не вызывая вопросов, он не мог: любое движение вне протокола неизбежно привлекло бы внимание.       Мелькнула мысль: возможно, стоило бы незаметно подозвать одного из младших адептов, обслуживающих гостей, и под каким-нибудь уважительным предлогом, например заменой блюда, убрать пряник со стола. Но, оглядевшись, он не увидел поблизости ни одного свободного ученика. Большинство из них, как и следовало ожидать, были заняты у стола адептов ордена Цзинь — самых требовательных и склонных к показной придирчивости.       Присмотревшись внимательнее, Сичэнь с лёгким беспокойством отметил, что многие из прислуживающих в зале были совсем юны, а среди них встречались и ученики из других орденов. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: кто-то из них вполне мог совершить ошибку, посчитав обрядовый пряник обычным угощением. Ведь формально он действительно был едой. Несмотря на обрядовую ценность, его хранили как пищу, и по всем правилам ему полагалось место в кладовой вместе с другими продуктами, хоть и в отдельной, опечатанной коробке.       Лань Сичэнь вновь перевёл взгляд на пряник и только теперь заметил, перед кем именно тот оказался.       Пряник лежал на столе перед двумя девушками, аккурат между молодой госпожой Су и молодой госпожой Цзян.       Цзян Ваньинь.       Она невольно притягивала взгляд. В пурпурных одеждах с тонкой серебряной вышивкой, с безупречной осанкой и чуть приподнятым подбородком, она выглядела как небожительница, решившая снизойти до мирских дел. Но лицо её не было неподвижной маской: брови чуть хмурились при раздражении, губы поджимались от упрямства, а взгляд не пустел ни на мгновение. Она не стремилась нравиться, и именно этим нравилась ещё сильнее.       Сичэнь резко отвернулся, и это движение было неестественным для его обычно плавной грации. Вся его жизнь была сводом правил, где чужому достоинству была отведена отдельная глава. Как человек воспитанный и сдержанный, он никогда не позволял себе оценивать других иначе как с должным уважением. Но сейчас, в глубине его собственного, такого упорядоченного разума, родилось что-то новое и совершенно неподобающее. Он, почти растерянно, представил её в бело-голубых одеждах ордена Лань и невольно подумал, как достойно она бы в них смотрелась. Он тут же чуть встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение.       Слева сидела молодая госпожа Су. Сичэнь с лёгким уколом совести осознал, что не помнит её полного имени. Наряд её был чересчур ярким и откровенным, богато отделанным, словно для праздника в купеческом доме, а не для собрания заклинателей. Он почти отметил это как безвкусие, но вовремя удержался: не ему судить. Она держала спину прямо, но всё время ёрзала и теребила подол платья, будто не знала, куда девать руки; весь её облик выдавал человека, оказавшегося здесь не по своей воле и не до конца осознающего цель своего присутствия.       Лань Сичэнь с нарастающим беспокойством представил, как она тянется за пряником, и вдруг понял, что если это случится, он, скорее всего, действительно перепрыгнет через стол. А если она всё же успеет его попробовать... возможно, пришло время пересмотреть священные традиции.       Он тут же пресёк эту мысль. Подобное не должно было приходить ему в голову: наследник ордена не имеет права на такие слабости.              Ещё много лет назад о поклялся себе: кого бы ни выбрали старейшины ордена ему в супруги, он примет их решение без колебаний. Его жизнь была лишь ручьём, впадающим в реку клана, и у неё не было права ни повернуть вспять, ни выбрать другое русло. Его желание — лишь малый приток, которому суждено иссякнуть, не достигнув главной реки. Между желанием и долгом у наследника ордена него не могло быть выбора.       И всё же, несмотря на все убеждения, он ощутил искреннее облегчение, увидев, что обе девушки даже не смотрят в сторону пряника.       Цзян Ваньинь, казалось, вовсе не была заинтересована едой. Она почти не притрагивалась к пиале, не смотрела на блюда, лишь вежливо сидела с прямой спиной, словно просто отбывала положенное. Лань Сичэнь вдруг подумал, что в этой сдержанности скрывается не только воспитание, но и безмолвный приговор его стараниям. Пожалуй, при следующем совместном приёме стоило бы проявить больше гибкости в выборе блюд.       Вдруг, совершенно бесцеремонно подвинув молодую госпожу Су, между двумя девушками устроился Вэй Усянь, первый ученик ордена Юньмэн Цзян. Ранее он, по непонятной для Лань Сичэня причине, занимал место по правую руку от главы ордена Цзян, там, где по всем обычаям должна была сидеть наследница. Теперь же он оказался рядом с Цзян Ваньинь — слишком близко, гораздо ближе, чем позволяли приличия. Ещё больше Лань Сичэня удивило то, что Цзян Ваньинь даже не отодвинулась. Напротив, она слегка наклонилась к нему, что-то прошептала, и Вэй Усянь тут же улыбнулся в ответ, как человек, услышавший именно то, чего ожидал. Лань Сичэнь поспешно отвёл взгляд, будто случайно стал свидетелем чего-то слишком личного.       Он попытался сосредоточиться на разговоре дяди со старейшиной соседнего клана: вежливо кивал, вставлял в беседу нужные фразы, следил за интонацией, но делал всё это как будто издалека, словно через стекло.       Взгляд сам собой тянулся к столу на противоположном конце зала. И когда он, наконец, позволил себе вновь посмотреть — пряника не было.       Он замер. Надеялся, что ошибся, что его подвело зрение, или, может, пряник просто переложили. Но нет. Тот самый пряник оказался у Цзян Ваньинь.       Она держала пряник как самую обычную сладость, ни выражением лица, ни жестами не выдавая, что понимает, что именно у неё в руках. Через мгновение она поднесла его к губам и откусила.       И весь его мир рухнул в одну секунду.       На лице Цзян Ваньинь промелькнула странная, не до конца понятная ему эмоция. Она снова поднесла пряник к губам, и в этот момент подняла глаза.       Их взгляды пересеклись.       Всё исчезло: разговоры, музыка, даже Вэй Усянь, сидящий рядом с ней, стал чем-то второстепенным, фоновым. Осталась только она. И, даже осознавая, что смотрит на неё слишком пристально, он не мог отвести взгляд.       Цзян Ваньинь отвела взгляд первой, спокойно, без малейшего намёка на смущение, словно ничего важного не произошло.       А он остался в этом хрупком, неправдоподобном мгновении, из которого уже не мог выбраться.       До тех пор, пока не раздался приглушённый кашель. Совсем рядом кто-то внезапно поперхнулся.       Сичэнь перевёл взгляд.       Лань Цижэнь, сдержанно прикрыв рот рукой, едва заметно извинился перед сидящими рядом. Кто-то уже спросил, всё ли хорошо, и он тут же спокойно заверил, что всё в порядке.              Только это было не так.       Лицо дяди побледнело. Плечи были чуть напряжены, а взгляд остался прикован к одному-единственному месту. К ней. К прянику.       «Он тоже понял, что это ритуальный пряник», — мелькнула мысль у Сичэня.       Сначала Лань Цижэнь посмотрел на Лань Чжаня. Ванцзи сидел спокойно: взгляд опущен, осанка идеальна, лицо ничего не выражало. Либо пряник был не его, либо он просто ничего не заметил.       Затем он перевёл взгляд на Сичэня. И в этот момент ему всё стало ясно.       Он едва заметно кивнул — так, что посторонний глаз вряд ли уловил бы это движение, но Сичэнь всё понял: позже им предстоит разговор.       Лань Цижэнь отвернулся, больше ни разу не взглянув в его сторону, и до конца ужина предоставил племяннику возможность остаться наедине со своими мыслями.       Ужин всё ещё продолжался, но для Лань Сичэня звуки утратили чёткость: разговоры, музыка — всё превратилось в фоновой шум, словно происходящее его больше не касалось.       Когда была осушена последняя пиала, старейшины начали подниматься из-за столов, а за ними последовали и остальные заклинатели. Лань Цижэнь, как и подобало главе приёма, с достоинством прощался с каждым, благодаря за присутствие. Младшие адепты проводили гостей к их покоям: большинство оставались на ночь и должны были покинуть Облачные Глубины лишь на следующее утро.       Лань Сичэнь отвечал на прощания почти машинально, не в силах сосредоточиться. Даже Не Минцзюэ, подошедший со своей обычной прямотой и попросивший о разговоре, не смог вырвать его из оцепенения. Лань Сичэнь лишь виновато улыбнулся и уклонился от разговора.        Когда павильон постепенно почти опустел, Лань Цижэнь лёгким, почти незаметным жестом пригласил Сичэня отойти в сторону.       — Что это значит, Сичэнь? — тихо, но твёрдо спросил он.       — Этот ученик… не знает, как так произошло, — ответил Лань Сичэнь, опустив глаза, почти шёпотом.       Лань Цижэнь посмотрел на него долгим, странным взглядом, потеребил бороду, на мгновение задумался и, наконец, тяжело вздохнул.       — Что ж... — произнёс он после недолгой паузы. — Молодая госпожа Цзян — отнюдь не плохая партия.       Сичэнь опешил. Он ожидал чего угодно — выговора, наставлений, пусть даже разочарования в голосе. Но услышал лишь спокойное, почти будничное принятие происходящего.       Неужели дядя... был готов дать согласие на его брак с Цзян Ваньинь?       Он почувствовал, как в одно мгновение рушатся все правила, все границы, которые он сам для себя выстроил. Он не смел даже помыслить о браке с ней. Цзян Ваньинь — наследница своего ордена, и её судьба, как и его собственная, была предрешена: возглавить клан, продолжить род. Но дядя не бросал слов на ветер. Если он счёл такой союз возможным, значит, так она и было. И все же... столько лет он подавлял в себе это чувство, желая ту, кого не имел права желать. Неужели… она может быть его?       Он вскинул на дядю растерянный взгляд и встретил спокойный, почти усталый взгляд человека, который уже всё понял. Возможно, даже больше, чем он сам.       — Только учти, — добавил он, чуть строже. — Всё дальнейшее должно соответствовать правилам ордена. Без вольностей.              Сичэнь кивнул и, пока дядя отдавал поручения одному из младших адептов, невольно скользнул взглядом по залу, находя глазами её. Цзян Ваньинь поднялась из-за стола плавным, размеренным движением и последовала за родителями и Вэй Усянем, который что-то оживлённо ей объяснял.       Лань Сичэнь пошёл следом за дядей, когда тот направился к семейству Цзян, чтобы, соблюдая все правила учтивости, попросить их пройти для важной беседы в более уединённое место. В ответ прозвучало согласие, за которым, возможно, пряталась лёгкая настороженность, но ни тени возражения.       А молодая госпожа, словно всё это её не касалось, продолжала тихий, но острый спор с Вэй Усянем, чуть в стороне, за спинами родителей. Сичэнь смотрел на них с привычной сдержанностью, но внутри дрогнуло глухое, болезненное чувство без имени и без права на существование.       Он уже собирался обратиться к Цзян Ваньинь сам, но дядя опередил его. Она вздрогнула и, обернувшись, подняла глаза, вопросительно посмотрев сначала на Лань Цижэня, потом на него самого.       Он выдержал её взгляд с тем спокойствием, которое с годами стало второй кожей. Голос его был ровен, как и положено, но если бы она спросила: «Почему?» — он дрогнул бы раньше, чем Сичэнь успел бы придумать ответ.       Семейство Цзян, не задавая лишних вопросов, последовало за ними, за исключением Вэй Усяня, которого Юй Цзыюань отослала прочь одним взглядом.              Они прошли в комнату для переговоров. В воздухе пахло ладаном, бумажные фонари отбрасывали мягкий, рассеянный свет, а над низким столом струился пар от уже расставленных чаш с чаем.       Когда они сели, Цзяны по одну сторону, Лани по другую, Лань Сичэнь оказался лицом к лицу с Цзян Ваньинь. Она сидела так же, как и за ужином — сдержанная, но не бесстрастная. В её взгляде, обращённом на него, слишком прямом и упрямом, читалось нескрытое раздражение.       Лань Цижэнь заговорил первым:       — Мы признательны ордену Юньмэн Цзян за участие в сегодняшнем празднике. Однако произошёл… инцидент. И мы сочли необходимым обсудить его сразу, пока он не стал предметом пересудов.       Юй Цзыюань подняла бровь в немом вопросе. Цзян Фэнмянь кивнул, позволяя продолжить, в его спокойствии читалась вежливая настороженность.       Сичэнь почувствовал, как внутри всё сжалось, но не стал дожидаться, пока дядя продолжит, а заговорил сам, обращаясь напрямую к Цзян Ваньинь:       — Пряник, который молодая госпожа Цзян… взяла за столом. Он не должен был там оказаться. Это ошибка. И… моя вина.       Он остановился, не решаясь заговорить о главном. В воздухе повисло напряжение. Цзян Ваньинь не сводила с него взгляда — в её глазах не было ни растерянности, ни испуга, лишь холодное, непроницаемое ожидание.       Но молчание нарушил не он.       — Что это за пряник? — нетерпеливо спросила Юй Цзыюань, переводя взгляд с Лань Сичэня на свою дочь. — Что ты опять успела натворить?              В голосе её была укоризна, смешанная с подозрением.       — Это Вэй Усянь подбил тебя? — добавила она, уже более раздражённо.        — Матушка, — холодно отозвалась Цзян Ваньинь, — я всего лишь съела пряник.       — Молодая госпожа Цзян ни в чём не виновата, — поспешно вмешался Лань Сичэнь. — Это моя ошибка. Как уже было сказано, он не должен был оказаться на общем столе.       Тогда заговорил уже глава ордена Цзян, спокойным, но настороженным голосом:       — В чём именно, простите, состоит инцидент? Что не так с этим пряником?              Лань Сичэнь вздохнул, будто собираясь с мыслями.       — Этот пряник… — начал он, глядя теперь только на Цзян Ваньинь. — Согласно традиции ордена Лань, в день совершеннолетия каждый адепт печёт один пряник. Он должен был храниться до...       Он замялся, но уже не мог остановиться.       — …до брачной ночи. Тот пряник предназначался моей будущей супруге. И только ей.       В комнате повисло неловкое молчание. Глава Цзян и его супруга обменялись взглядами, но, казалось, не находили слов. А сама Цзян Ваньинь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читалось изумление, граничащее с шоком.       Глава ордена Цзян неловко кашлянул, потёр подбородок и кивнул, будто соглашаясь с чем-то, чего сам ещё не понял до конца.       — Нам очень жаль, — произнёс он вежливо. — И… что теперь?       — Теперь, — отчеканила Юй Цзыюань, повернувшись к дочери с тем самым взглядом, от которого обычно по спине пробегал холодный пот, — она должна извиниться.       Цзян Ваньинь чуть напряглась, но ничего не сказала, прикусив язык. Она явно не чувствовала за собой вины.       Лань Сичэнь почти уже открыл рот, чтобы возразить, но его опередил дядя.       — Прошу простить, — твёрдо сказал Лань Цижэнь, не повышая голоса, но перекрывая всё остальное. — Мы не стали бы поднимать этот вопрос, если бы не считали его важным. Орден Лань хотел бы рассмотреть возможность проведения официальной церемонии в надлежащее время и с соблюдением всех обрядов.       В помещении снова повисла звенящая тишина, но ненадолго:       — Простите, из-за пряника?!