Глава 4

      Жених. У неё теперь был жених, будущий супруг, союз с которым одобрили обе семьи, без бегства через окно, без унизительных отказов и громких скандалов. Сколько бы раз она ни прокручивала это в мыслях — сперва с раздражением, затем с сомнением, а теперь уже с растущим смятением, Цзян Чэн всё ещё не могла свыкнуться с тем, что кто-то, не выдуманный герой её девичьих грёз, а настоящий человек из плоти и крови, вполне добровольно выразил желание вступить с ней в брак. Она стала невестой, и не абы чьей, а самого Лань Сичэня, старшего Нефрита Гусу, человека, который не только не дрогнул под давлением Юй Цзыюань, но и не смутился сложным характером самой Цзян Чэн, не отшатнулся от её прямоты и не отвёл взгляда, когда она, по привычке, посмотрела на него с вызовом.       Несмотря на это, безоговорочное согласие Лань Сичэня пугало её сильнее, чем самые унизительные отказы. Как так получилось, что она, та самая, о ком свахи шептались с жалостью и опаской, чьё имя чаще вызывало кривую усмешку, чем интерес, вдруг оказалась невестой самого идеального кандидата в мужья? И возвращаясь к злополучному прянику — если эта их традиция действительно столь священна, что из-за одного угощения нужно немедленно женить главного наследника, то почему никто, ни один адепт, ни один старейшина, ни даже сам Лань Сичэнь, не поднял тревогу, когда он оказался на общем столе? Лань Сичэнь ведь всё видел. Он сидел напротив, смотрел и молчал. Значит, он просто спокойно наблюдал, как Цзян Чэн берёт его в руки, откусывает и тем самым невольно решает его судьбу?       В голову начали закрадываться сомнения. А что, если это вовсе не случайность? Что, если она не жертва нелепых обстоятельств, как ей хотелось думать, а, напротив, слишком удобная мишень, в которую можно было «случайно» запустить стрелу судьбы? Может быть, орден Гусу Лань таким образом пытался не только укрепить союз, но и избавиться от потенциальной угрозы, присоединив к себе невесту с громким именем?       Нет, нет, слишком уж изощрённо, даже для закулисных игр великих орденов, и уж тем более, когда речь идёт о святошах из Гусу Лань. В таком случае слухи уж точно успели бы просочиться, а родители отреагировали бы с куда большей настороженностью.       Конечно, если Цзян Чэн покинет родительский дом, Пристань Лотоса временно останется без прямого наследника. Но глава Цзян и Юй Цзыюань были ещё молоды, так что вопрос преемника оставался делом времени и желания, а не безвыходной необходимостью. В долгосрочной перспективе союз между Гусу Лань и Юньмэн Цзян только укрепил бы позиции обоих орденов на политической арене, особенно с учётом нарастающей угрозы со стороны ордена Цишань Вэнь, который в последние годы стремительно расширял свои владения и уже успел поглотить несколько соседних мелких кланов. В случае крупного конфликта объединение орденов Цзян, Лань и Цзинь могло бы стать практически непробиваемым фронтом.       …О боги. Эти мысли о политике, навалившиеся на уставшую голову, утомляли куда больше самой перспективы свадьбы.             Погружённая в свои мысли и игнорируя начинающуюся за углом ссору родителей, Цзян Чэн молча прошла в свои покои, закрыла за собой раздвижную перегородку и без тени изящества рухнула на кровать лицом вниз. Подушка оказалась пугающе твёрдой, и она чуть не выбила себе передние зубы.       Ох уж эти Лани! Пресная еда, занудная музыка, белый траурный цвет повсюду, и даже подушки в Облачных Глубинах, кажется, делали из камня, словно шили для наказания, а не для отдыха. В голове тут же начал складываться список вещей, которые обязательно придётся привезти из дома. И подушки стояли под первым пунктом.       Она вздохнула, прикрыла глаза, и тут же перед внутренним взором возник его образ. Лань Сичэнь. В ожидании, чуть растерянный, слишком серьёзный… и, к её ужасу, до невозможности милый.       Цзян Чэн тихонько пискнула, уткнулась носом в каменную подушку и, вопреки своему статусу, принялась беспорядочно махать ногами в воздухе, как влюблённая девчонка.       Кто бы мог подумать, что под идеально отточенной маской Лань Сичэня прячется человек, способный смущаться?       — Цзян Чэн, с тобой всё в порядке?       Сердце ухнуло в пятки. Она вскочила с кровати, как ошпаренная, и, не раздумывая, метнула подушку в сторону, откуда донёсся голос.       — Вэй Усянь! Какого чёрта ты здесь делаешь?!       Он стоял у окна и, как назло, вовремя отступил в сторону. Подушка пролетела мимо, скользнула по раме и с глухим шлепком исчезла в ночи.       — Мне стало скучно, — без тени раскаяния отозвался он.       — А я тут при чём? Мне тебя развлекать, что ли? — огрызнулась она, скрестив руки на груди и сделав шаг вперёд. — Тебе вообще кажется приличным пробираться ночью в покои незамужней девушки?!       Она выделила слово «незамужней» с таким пафосом, будто зачитывала параграф из свода правил Гусу Лань. Голос предательски дрогнул, щёки вспыхнули, и если она на кого и злилась в этот момент, то, пожалуй, прежде всего на саму себя.       Вэй Усянь, стоящий у окна в позе праздного бездельника, лениво приподнял бровь и взглянул на неё с выражением, в котором причудливо смешались сочувствие, лёгкое недоумение и... капелька жалости.       — Цзян Чэн, ты головой ударилась? — мягко, почти осторожно спросил он. — С каких пор тебя вообще волнует, что прилично?       — А вот с таких! — отрезала она, сверкая глазами. — Кто тебя знает, что у тебя на уме? Сегодня ты просто прокрался ко мне ночью, а завтра кто-нибудь увидит, и поползут слухи! А вдруг ты ещё и решишь, что тебе тут всё дозволено?!       — Да ничего мне от тебя не надо, — фыркнул Вэй Усянь и закатил глаза. — Расслабься, Чэнчэн. Ты не в моём вкусе.       А затем он нарочито драматично обнял себя за плечи, сделал шаг назад и, изогнув бровь, добавил с наигранной тревогой:       — Хотя… если подумать… я ведь четвёртый в списке самых красивых молодых господ. Может, это мне стоит бояться, что ты вот так ночью, без свидетелей, решишь накинуться?       — Вэй Усянь!       — Не ори так, Цзян Чэн, — прошептал он, поднеся палец к губам. — А то сейчас прибегут дядя Цзян с госпожой Юй, и тогда точно будет весело. Лучше посмотри, что я принёс.       С этими словами он с торжественным видом вытащил из-за спины два пузатых сосуда.       — «Улыбка императора», — сообщил он с гордостью в голосе. — Лучшее вино в Гусу.       Только теперь она заметила, как странно блестят у него глаза, с тем характерным влажным блеском, который выдаёт не вдохновение, а приличное количество вина в организме.       — Ты с ума сошёл? — прошипела она. — В Облачных Глубинах пить запрещено!       — Да брось, с каких пор ты так переживаешь за их правила? — усмехнулся он, наклонив голову. — Ты сегодня какая-то… странная.       Цзян Чэн промолчала. Вэй Ин прищурился.       — Хм… или тебя за что-то отчитали? Что ты успела натворить без меня?       Он шагнул ближе, стараясь заглянуть ей в лицо, но она отступила, сохраняя дистанцию.       — Ничего такого, что должно тебя волновать.       Он чуть наклонился вперёд, всё ещё изучая её выражение лица, в котором смешались раздражение, напряжение и... смущение?       — Тогда с чего такая секретность?       — Я не обязана посвящать тебя в свои личные дела!       — Ах, личные дела... — протянул он с чуть приподнятой бровью. — Это ты из-за них в подушку пищала?       Щёки мгновенно вспыхнули, и она выпрямилась, будто собиралась отдать приказ в бою.       — Вэй Усянь! Это не твоего ума дело!       Тут снаружи из-за раздвижной перегородки раздался приглушённый голос отца:       — А-Чэн, я бы хотел с тобой поговорить.       Цзян Чэн застыла, как статуя, а потом с неожиданной решимостью схватила Вэй Усяня за ворот.       — В окно, — прошипела она. — Живо!       — Что? — не успел удивиться Вэй Усянь, как она уже всунула ему в руки сосуды с вином и, не дав опомниться, вытолкнула его вон через окно.       Он упал ровно на ту самую подушку, которую Цзян Чэн швырнула в него раньше. Помогло это слабо, ощущение было такое, будто приземлился на брусчатку.       — Да, отец, — с ангельской невинностью отозвалась она, поспешно поправляя волосы и одеяние. — Можешь войти.       Цзян Фэнмянь вошёл в комнату тихо, как это было у него в привычке, но Цзян Чэн сразу заметила, что он чем-то обеспокоен. В его движениях чувствовалась скованность, а взгляд был отстранённым. Он явно был погружён в мысли, и, судя по всему, не самые приятные.       Она молча указала на низкий столик, пригласив сесть, и он, не говоря ни слова, опустился на подушку. Между ними повисла напряжённая тишина, и, в конце концов, Цзян Чэн решилась нарушить её первой:       — О чём ты хотел поговорить, отец? — произнесла она. А про себя добавила: «Разве кроме помолвки есть ещё хоть одна тема, достойная ночного визита?»       Во время беседы с Ланями Цзян Чэн так и не смогла понять, какую именно игру ведёт её отец. Он будто бы дал ей право голоса, но было ли это проявлением уважения к её выбору или лишь способом перехватить инициативу у Юй Цзыюань? Судя по его озадаченному выражению лица после недавней ссоры с женой, Цзян Чэн всё больше склонялась ко второму варианту.       Он сделал паузу, собравшись с мыслями, и наконец произнёс — без выражения, почти равнодушно:       — Если ты сомневаешься, А-Чэн, знай, тебя никто не принуждает. Решение остаётся за тобой, и ещё не поздно его пересмотреть.       Он говорил правильные вещи, но в них не чувствовалось ни тревоги, ни тепла. Значит, он против брака с Лань Сичэнем? Интересно, почему? Лучше жениха ей всё равно не найти. Или же он беспокоится о том, что Пристань Лотоса останется без наследника? Но это ведь дело поправимое. А уж в то, что Цзян Фэнмянь внезапно проникся отцовскими чувствами и не желает расставаться с дочерью… в это Цзян Чэн не верила ни на секунду. Всю жизнь ей приходилось выслушивать одно и то же — что она, как бы ни старалась, всегда будет разочарованием для семьи: недостаточно женственна, чтобы быть покорной супругой, но и недостаточно сильна, чтобы стать надёжной наследницей; она не обладала ни смелостью, ни смекалкой, ни той внутренней решимостью, что должна отличать будущего лидера. И как будто этого было мало, отец неизменно напоминал — почти каждый раз, как заводил с ней разговор, — что даже Вэй Усянь, сын простого слуги, не только давно обошёл её в уровне самосовершенствования, но и, вопреки всему, оказался куда ближе к идеалам ордена, чем она сама.       «Так радуйся же, отец! Теперь у тебя есть шанс с политической выгодой для ордена избавиться от главного разочарования в твоей жизни. Удобный союз и прощание с ненужной дочерью — два ястреба одной стрелой, не правда ли?»       — Отец, я уже дала своё согласие, — произнесла Цзян Чэн, стараясь говорить спокойно, не выдав раздражения. — Разве прилично теперь отказываться от собственных слов?       Его взгляд скользнул в сторону, и только после короткой паузы он заговорил, всё так же сдержанно:       — Тебе не стоит об этом беспокоиться. Предложение застало тебя врасплох, и, судя по всему, ты поддалась давлению со стороны матери и Лань Цижэня.       — Я приняла это решение, хорошо всё обдумав, — упрямо проговорила она. — И не под давлением, а потому что сама этого захотела. Тебе незачем волноваться.       — Можно ли назвать это обдуманным решением, если на него ушло меньше времени, чем догорает одна палочка благовоний?       — Отец… — Цзян Чэн чуть нахмурилась, не поднимая взгляда. — Ты действительно хочешь, чтобы я сделала выбор сама? Или просто пытаешься убедить меня отказаться?       Он на мгновение замолчал, будто взвешивая каждое слово.       — А-Чэн, я всего лишь хочу, чтобы ты не гналась за иллюзией, когда рядом есть тот, кто подходит тебе куда больше — по характеру… и здравому смыслу.       Цзян Чэн чуть приподняла бровь. В голове закрутились шестерёнки. Она попыталась мысленно перебрать возможные кандидатуры. Кто-то «рядом», кто «подходит больше»? Союз с одним из других соседних орденов? Неужели речь о… Вэнь Чао? Мысль показалась абсурдной, но отогнать её она не смогла. Он действительно когда-то выказывал интерес — пусть поверхностный, пусть быстро пресечённый Юй Цзыюань, но всё же. Мог ли отец иметь в виду именно его? Неужели он действительно готов рассматривать союз с тем, кто был олицетворением всего, что она презирала? До какой степени нужно ненавидеть собственную дочь, чтобы подобрать ей такую пару?       Нет, это было бы слишком даже для него, даже с учётом всех прежних обид, многолетнего недоверия и бесконечных сравнений с Вэй Усянем. Подобная партия была бы не просто ошибкой, а настоящей жестокостью, границей, которую, как ей казалось, он всё же не осмелился бы переступить.       — В таком случае… спасибо за заботу, — произнесла Цзян Чэн, выпрямившись и глядя отцу прямо в глаза, — но у меня на данный момент нет причин изменить свой выбор.       Цзян Фэнмянь выглядел уставшим и разочарованным, но для Цзян Чэн это было не в новинку.       — Я поговорю с Лань Цижэнем, — сказал он, — чтобы вы с Лань Сичэнем смогли пообщаться наедине перед отъездом. Разумеется, с сопровождающими.       — Хорошо… Спасибо, — растерянно откликнулась она и уже собиралась задать вопрос, но отец поднялся с подушки и, не глядя на неё, направился к выходу.       Он уже почти достиг порога, когда вдруг остановился, словно что-то вспомнив, и бросил через плечо:       — Убедись в том, что Лань Сичэнь действительно этого хочет.       Эти слова прозвучали неожиданно. Пока она пыталась осмыслить, что именно он имел в виду, Цзян Фэнмянь уже вышел, не обернувшись, с той самой спокойной отстранённостью, к которой Цзян Чэн давно привыкла.

***

      Когда шаги последнего из Цзянов стихли за перегородкой, павильон погрузился в звенящую тишину.       Лань Сичэнь вновь опустился на подушку, теперь уже напротив дяди, стараясь сохранить безупречную осанку, как будто внешняя собранность могла вернуть внутреннее равновесие. Он прикрыл глаза, будто пытаясь погасить шум мыслей, но напряжение так и не отпускало его черт.       Лань Цижэнь, всё это время молчавший, не сводил с него взгляда. В конце концов он заговорил, без резкости, но с той сдержанной строгостью, которая звучала весомее крика:       — Сичэнь. Если бы юная госпожа Цзян отказала тебе, я бы предпочёл сохранить молчание — не ради приличий, но из уважения к твоим чувствам. Но раз уж ты обрёл невесту, пусть и столь необычным способом, я обязан сказать: подобные выходки впредь тебе с рук не сойдут.       Сичэнь приоткрыл глаза, в голосе его звучало искреннее недоумение:       — Дядя… Простите, но я не понимаю, о чём вы.       — Неужели? — голос Цижэня остался всё таким же ровным, но взгляд похолодел. — Не ты ли подложил пряник на блюдо, что оказалось перед Цзян Ваньинь?       Лань Сичэнь побледнел. Он замер на долю мгновения, словно не поверил в услышанное.       — Как бы я посмел?.. — выдохнул он, опуская взгляд. — Я не делал этого.       — Но ты изменил расстановку гостей.       В горле пересохло, а пальцы на коленях будто онемели. Лань Сичэнь вдруг представил себя со стороны и ясно осознал, насколько тяжело ему будет найти достойное оправдание.       — Это не то, о чём вы думаете, дядя, — тихо сказал он.       Сичэнь и вправду накануне поменял расстановку гостей, объясняя это себе тем, что не в силах выдерживать лицо главы Яо напротив. Но когда ему нужно было решить, кого посадить на место главы Яо, он задал себе другой вопрос: а на кого бы ему действительно хотелось смотреть весь вечер? И ответ оказался слишком очевидным. Он пересадил Цзян Ваньинь напротив себя сознательно, поддавшись чувствам. Он нарушил правила. И если он позволил себе одно, что мешало дяде заподозрить его в другом?       — Я видел, с каким выражением ты смотрел на неё. Видел и понял: одними взглядами ты уже не удовлетворён. Ты нарушил десятки правил, Сичэнь. Ты поступил скрытно, позволив чувствам взять верх над рассудком, и осквернил древнюю традицию, которой следовали поколения до тебя.       Он сделал паузу, позволяя словам осесть в тишине, прежде чем продолжил:       — Тот, кто осознанно нарушил правило, уже доказал, что способен сделать это вновь. Сегодня ты позволил себе слабость, а завтра, может быть, поставишь под удар честь всего ордена. Ты подорвал моё доверие, Сичэнь. И вернуть его будет нелегко.       — Дядя… — голос Сичэня дрогнул.       — Молчи и слушай, — резко, но без грубости прервал его Цижэнь. — Один раз и только один я готов закрыть глаза на случившееся и не раскрывать правду старейшинам, по крайней мере до тех пор, пока ваши клятвы не будут официально принесены. Помни, старейшины, скорее всего, выступят против этого союза, если им станет известно, при каких обстоятельствах он был заключён.       Сичэнь не сразу нашёл, что ответить. Слова дяди, хотя и были сказаны без гнева, прозвучали как приговор. Он ощутил, как что-то тяжёлое и ноющее сжалось у него в груди, словно тугой узел.       Он склонился в глубокий поклон, лбом касаясь циновки.       — Этот недостойный ученик признаёт, что допустил вольность, дядя, позволив себе изменить порядок рассадки гостей по личным причинам. Это неуважение к правилам, и я раскаиваюсь. Но что касается пряника — клянусь, я не прикасался к нему; если он оказался на столе, то, возможно, по ошибке одного из младших адептов, но моей вины в этом нет.       Лань Цижэнь ненадолго замолчал. Его взгляд стал чуть мягче, но по-прежнему оставался настороженным.       — Пряник хранился в опечатанном ларце. Любой ученик, решившийся вскрыть его без ведома старших, совершил больше, чем проступок. И кто бы это ни был, он оставил след. Если же ты, Сичэнь, солгал...       — Я говорю правду, — Лань Сичэнь поднял взгляд. — Я тоже хочу знать, кто это сделал. Пусть брак с молодой госпожой Цзян не тяготит меня, пусть я и питаю к ней искреннее уважение, но я не пошёл бы на обман, не стал бы добиваться её руки ценой клятв и традиций, что веками определяли путь нашего ордена.       Цижэнь молчал, пристально глядя на племянника, будто пытаясь понять, говорит ли тот правду или уже настолько изменился под влиянием чувств, что способен лгать, не поведя бровью.       — Мне хочется верить тебе, Сичэнь, — наконец произнёс он. — Если кто-то другой замешан в этой истории, он понесёт наказание. Но если правда окажется иной… я не смогу защитить тебя, ни как учитель, ни как дядя.       Сичэнь вновь поклонился, медленно и осознанно.       — Этот ученик всецело доверяется вашему решению.       Лань Цижэнь прикрыл глаза, словно на краткий миг позволил себе слабость. Тяжесть в груди будто чуть отступила, но спокойствие в павильон так и не вернулось. Он не знал, что тревожит его больше — возможный заговор или то, что его лучший ученик, судя по всему, переживает запоздалый переходный возраст.