Глава 5

      Ни один петух не мог бы соперничать с утренним воплем Вэй Усяня, когда тот узнал о грядущей помолвке. С таким драматизмом, с каким он воспринял эту новость, можно было подумать, что это его самого выдают замуж. А ведь его даже не посвятили в историю с пряником.       И вот теперь он, в роли сопровождающего, шёл рядом с Цзян Чэн к месту встречи с её женихом, чтобы, не дай Небо, между ней и Лань Сичэнем не случилось чего-то «непристойного». При этом, естественно, Вэй Усянь шёл не молча — напротив, он не умолкал ни на миг, то возмущаясь, то философствуя, то рассуждая вслух о морали, чести и недопустимости навязанных браков. Цзян Чэн искренне недоумевала: как человек, которому своё собственное достоинство всегда казалось слишком обременительным, может охранять чужое?       Она слушала его вполуха, пока тот, не изменяя своей театральной манере, демонстративно проходил все пять стадий принятия.       Сначала он отказывался верить: «Это ведь розыгрыш, да? Скажи, что вы просто пошутили!» Затем вспыхнул гневом: «Он не достоин моей шимэй!» Вслед за этим настал торг: «А если ты скажешь, что передумала? Мы что-нибудь придумаем!» Потом наступила трагическая фаза: «Всё… ты уедешь в Гусу, будешь носить траурные одежды, питаться рисом и водой, вставать и ложиться спать по расписанию… и я потеряю тебя навсегда…» И, наконец, с тяжким вздохом — философское примирение: «Ну… по крайней мере, он хорош собой.»       — Но если он тебя обидит, я разобью его гучжэн ему же об голову!       Цзян Чэн закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули, представив эту картину.       — Он играет на гуцине, гений.       Вэй Усянь уже вдохнул, чтобы снова вставить своё слово, но Цзян Чэн предупредительно врезала ему локтем в бок — аккурат в тот момент, когда они свернули за угол и увидели двух братьев Лань.       Лань Ванцзи, как всегда, выглядел так, будто его вырезали из идеально отполированного белого нефрита и оставили навеки молчать в осуждении всего живого. Он был красив, но в пугающем, почти безжизненном смысле.       А вот Лань Сичэнь...       Цзян Чэн замерла на полшаге. Вэй Усянь тоже остановился. Его пыл вдруг ощутимо поугас, и вместо очередной громкой фразы вырвался только сдержанный, почти сочувственный шепот:       — Бедный Лань Сичэнь…       Цзян Чэн не удостоила это комментарием. Просто шагнула вперёд и вполне намеренно наступила Вэй Усяню на ногу. Он едва слышно охнул и поспешил за ней, уже без привычной болтовни.       Как ни странно, но на этот раз она была с ним согласна: вид у Сичэня был далёк от безупречного. Он выглядел уставшим: бледное лицо, потускневший взгляд, тёмные круги под глазами. Казалось, ночь он провёл вовсе не в своих покоях, а где-то в одиночестве под проливным дождём. Он стоял прямо, с достоинством, как и подобает наследнику Гусу Лань, но за этой выверенной сдержанностью сквозила странная напряжённость, как будто это спокойствие давалось ему с трудом.       «Убедись, что Лань Сичэнь действительно этого хочет», — сказал отец.       И теперь эти слова не выходили у неё из головы. Потому что чем дольше она смотрела на Сичэня, тем меньше верила, что это был его выбор.       Цзян Чэн скользнула взглядом по второму из Нефритов и подумала с раздражением: «Вот и Лань Ванцзи. Верный хранитель всех приличий. Интересно, он здесь, чтобы следить, чтобы я не покусилась на невинность его брата? Или чтобы Сичэнь не сбежал?»       Когда они почти поравнялись с Нефритами, Вэй Усянь бросил на Цзян Чэн короткий заговорщицкий взгляд и наклонился к ней:       — Пригляжу за твоим будущем деверем. А ты — просто свистни, если что-то пойдёт не так.       — Без тебя справлюсь! Только попробуй вмешаться, и в Пристани Лотоса станет на одного старшего ученика меньше, — прошипела она, отводя взгляд.       Они обменялись формальными приветствиями, и Лань Сичэнь с Цзян Чэн направились вглубь сада. Оставшиеся позади «сопровождающие» свою задачу выполняли по-своему: Вэй Усянь быстро растерял всякое внимание к происходящему и принялся отвлекать и самого Лань Ванцзи всякой ерундой, от нелепых вопросов до откровенного разглядывания лба Лань Ванцзи с научным интересом. Цзян Чэн не удивилась, ведь именно так, по всей видимости, в её семье понимали «наблюдение за приличиями».       Цзян Чэн и Лань Сичэнь шли молча, уже в третий раз огибая один и тот же фонарь. Тишина между ними казалась почти церемониальной и оттого особенно тяжёлой.       Наверное, по всем канонам он должен был бы процитировать что-нибудь возвышенное, а она, как в женских романах, продолжить. Их взгляды бы встретились, и всё встало бы на свои места.       Но мысль эта показалась Цзян Чэн такой нелепой и чуждой, что вызывала только раздражение.       Она украдкой посмотрела на Лань Сичэня. Тот выглядел так, будто всё, чего он хотел, это облокотиться на ближайшее дерево и уснуть стоя.       В какой-то момент Цзян Чэн поняла: либо она заговорит, либо они установят рекорд по молчаливым кругам вокруг одного и того же фонаря.       Она заставила себя выпрямиться, вдохнула, вспомнила все заученные формулы приличия и попыталась произнести хоть что-то, что могла бы сказать нормальная невеста. Не она.       — Кто не хочет быть побежденным — обороняется, кто хочет победить — нападает, — внезапно выдала Цзян Чэн.       Она тут же побледнела.       О боги.       Серьёзно? «Искусство войны»? Это всё, что ей пришло в голову?! Не стих, не метафора про луну и лепестки, а выдержка из военного трактата! Но, увы, память хранила не поэзию, а стратегии и принципы осад.       Однако прежде чем она успела съёжиться от стыда, Лань Сичэнь неожиданно и совершенно невозмутимо подхватил:       — У тех, кто обороняется, — недостаток сил, у тех, кто наступает, — избыток.       Они оба на мгновение замолчали, словно только сейчас поняли, что вслух начали обсуждать боевые стратегии в саду, где другие пары, наверное, читали друг другу стихи про цветущие персики.       Повисла пауза. Цзян Чэн неловко отвела взгляд, но Сичэнь всё так же спокойно посмотрел на неё и, с лёгкой улыбкой, произнёс:       — Тогда нам остаётся только выяснить, кто на этой прогулке нападает, а кто обороняется.       Цзян Чэн вдруг показалось, что в его тоне прозвучала тонкая, почти неуловимая насмешка.       — По-вашему, разговор с невестой — это тоже битва? Или вам действительно кажется, что я на вас… нападаю? — спросила она, и голос её предательски дрогнул.       Лань Сичэнь посмотрел на неё внимательнее, взгляд стал чуть мягче. Он выдержал паузу, словно подбирая слова, и наконец спокойно произнёс:       — Если это битва, то, признаться, я не стремлюсь к победе.       Цзян Чэн только фыркнула и прибавила шагу, но Лань Сичэнь не отставал. Его идеальное самообладание действовало ей на нервы. Она так хотела увидеть то выражение, которое мелькнуло на его лице вчера, когда она дала своё согласие на брак, но не знала, как это спровоцировать, особенно не переступив границы приличия.       Она ощущала на себе его взгляд, не влюблённый, но и не отстранённый, а настойчиво внимательный, будто он старался запечатлеть её в памяти до мельчайших деталей. Это внимание сбивало её с толку.       — Я заметил вчера за ужином… еда в Гусу, кажется, не совсем пришлась молодой госпоже Цзян по вкусу? — осторожно начал Лань Сичэнь.       Цзян Чэн тут же насторожилась. После своей фразы из трактата Сунь-цзы она невольно начала воспринимать всё через призму стратегии. Был ли это завуалированный упрёк? Проверка на воспитанность? Или всего лишь попытка поддержать разговор? Её бровь едва заметно приподнялась, а ответ родился медленно, тщательно выверенный, как дипломатический манёвр.       — Не то чтобы не по вкусу, — произнесла она. — Кухня Гусу… отличается: менее яркая, чем я привыкла, зато более утончённая. Но пряник… — она бросила на него взгляд из-под ресниц, — пряник мне понравился.       Он едва заметно сбился с шага, тут же извинился, отвёл взгляд, и, к её тайному удовольствию, уши его предательски порозовели.       На губах Цзян Чэн заиграла плотоядная улыбка.       — Я бы не отказалась попробовать ещё, — сказала она невинным голосом, словно вовсе не дразнила.       — Такой пряник был только один, — отозвался он, голосом чуть ниже обычного. — Но… если молодой госпоже Цзян будет угодно, я могу испечь ещё. Только для неё.       Он взглянул на неё вскользь, быстро, будто нечаянно, но слишком явно, чтобы она не уловила этот момент.       Это было прямое попадание в сердце, без предупреждения и без права на защиту. Цзян Чэн едва удержалась, чтобы не поджать губы, не прижать ладонь к груди, не запищать в рукав. Насколько же может быть милым смущённый Лань Сичэнь?!       Тишина, повисшая между ними, больше не казалась напряжённой, теперь в ней было что-то почти уютное.       Именно в этой тишине Цзян Чэн вдруг вспомнила то, о чём хотела спросить с самого начала.       Пряник.       — Кстати… — начала она, обернувшись к нему. — А как этот пряник вообще оказался на общем столе?       Лань Сичэнь едва заметно напрягся. Он отвёл взгляд в сторону, делая вид, что внимательно рассматривает ещё не распустившийся куст.       — Возможно кто-то из младших учеников допустил ошибку. Это уже не имеет значения, — проговорил он слишком ровно, чтобы это звучало естественно.       «То есть, не имеет значения? А если кто-то решит, что это всё было устроено мной или моим орденом?»       — А вы, конечно, узнали об этом только когда он оказался у меня в руках? — сухо уточнила она, приподняв бровь.       Сичэнь кивнул, лицо его оставалось спокойным, но уголки рта слегка дрогнули.       — Я узнал его по ленте.       — По ленте? — переспросила она, удивившись.       — Она была особенной, — пояснил он. — Я сам выбирал ткань, вышивал иероглиф. Это… старая традиция. Ленту, как знак обета, хранит невеста.       — Ах, — коротко отозвалась Цзян Чэн и резко отвернулась. — Ну… я её не взяла. Оставила на столе.       Он молчал дольше, чем нужно было, чтобы переварить эту фразу.       Цзян Чэн сжала зубы, ощущая, как к горлу медленно подступает знакомое чувство — не раздражения, а беспомощности; она ведь не знала, что эта лента была чем-то важным, и просто оставила её на столе, как оставляют красивую, но ненужную ленточку от подарка. Про пряник она ведь тоже ничего не знала. А теперь он молчит, и это молчание кажется ей не просто задумчивостью, а приговором: конечно, он уже думает, что всё было ошибкой. Всё, что их связывало, осталось там, на праздничном столе, а значит, и сама помолвка теперь под вопросом.       — Понимаю, — наконец произнёс он. Голос звучал мягко, но в нём проскользнула едва заметная тень разочарования. — Это... всего лишь лента. Я могу сделать другую.       — Значит, её можно просто заменить? — спросила она, не скрывая недоумения.       — Конечно. Мы ведь ещё не обменялись клятвами.       Услышав это, она кивнула, но внутри всё заколыхалось, как вода в чаше после неосторожного движения. «Если ленту можно заменить… — подумалось ей, — значит ли это, что можно заменить и пряник? А если можно заменить пряник, то, может, и невесту?»       Слова отца вдруг вновь всплыли в памяти, холодные и отчётливые: «Убедись, что Лань Сичэнь действительно этого хочет».       Она краем глаза посмотрела на него. Он шёл с прямой спиной, всё такой же собранный и благородный, но удивительно далёкий. Казалось, будто вся эта помолвка, и пряник, и она сама были лишь формальностью, долгом, который он исполнит безукоризненно, но без малейшего желания.       Ей внезапно захотелось схватить его за ворот, прижать к этому проклятому фонарю, который они обошли уже в десятый раз, и наконец спросить, что он на самом деле думает о ней и об этой помолвке.       Но она промолчала.       Вчерашнее согласие и восхищённый взгляд Сичэня вдруг показались ей злой шуткой собственного воображения.       Тем временем Лань Сичэнь, кажется, не замечая ни напряжения, ни молчаливой ярости в каждом шаге своей спутницы, с прежней вежливой невозмутимостью задал вопрос:       — Вам уже удалось привыкнуть к нашему саду? Утро здесь особенно тихое.       — Тихое, — отозвалась она коротко.       Тон был безупречно вежливым и в то же время обжигающе ледяным.       — Если вы почувствуете усталость, мы можем немного отдохнуть. Здесь поблизости есть беседка.       — Я не устала.       Он на мгновение замолчал, словно обдумывая, стоит ли продолжать, а потом всё же попытался:       — Недавно начали цвести сливы. Если вам интересно, я мог бы...       — Меня не интересуют цветы, — перебила она, чуть резче, чем собиралась.       На лице Лань Сичэня не дрогнул ни один мускул. Он лишь задумчиво отвёл взгляд в сторону.       Цзян Чэн почувствовала лёгкий укол вины за свою резкость, ведь всё же Лань Сичэнь был вежлив и не заслужил грубости. Но, с другой стороны, теперь он видел, кого на самом деле собирался взять в жёны. Не цветущую сливу — а шипастый куст.       Но когда она бросила на него взгляд, Лань Сичэнь вовсе не выглядел обиженным. Он просто продолжал идти рядом, как будто ничего не произошло… или как будто ждал подходящего момента, чтобы задать следующий вопрос.       — Простите, если это прозвучит неуместно… — начал Лань Сичэнь, чуть понизив голос. — Но… вы и молодой господин Вэй… похоже, очень близки?       Цзян Чэн чуть не споткнулась о собственную ногу.       — Что?! — резко обернулась она в сторону, где Вэй Усянь как раз пытался спрятать цветок за ухом Лань Ванцзи — вдруг ещё он это услышит. — Нет! Ну... технически да. Мы просто с детства вместе.       Но, судя по лицу Лань Сичэня, это объяснение вовсе не принесло ему облегчения.       — Госпожа Юй, — начал он с заметной неуверенностью, — вчера сказала, что у вас много… кандидатов в женихи.       Он сделал паузу.       — Вэй Усянь... один из них?              Цзян Чэн будто молнией ударило.       — Вэй Усянь?! — переспросила она, глядя на него, как на безумца. — Он? Нет. Это же Вэй Усянь!       Она раздражённо выдохнула, прикрыв глаза и поднеся пальцы к виску.       «Чёртов Вэй Усянь! Иногда мне кажется, он был рождён только для того, чтобы портить мне репутацию».       Лань Сичэнь открыл рот, будто хотел что-то добавить, но Цзян Чэн его опередила:       — Прошу. Ни слова больше о Вэй Усяне.       Он промолчал, но вскоре заговорил вновь:       — Вероятно… мои попытки поддержать беседу кажутся вам неуклюжими? — осторожно произнёс он, опустив взгляд.       Цзян Чэн удивлённо моргнула.       — Почему вы так решили?       — У вас… куда больше опыта в подобных встречах. Я опасаюсь, что выгляжу… неумело на вашем фоне.       Она задержала на нём взгляд чуть дольше, чем нужно, и мысленно выдохнула. Она-то думала, что понемногу начала понимать, как устроены его мысли, но, похоже, Лань Сичэнь жил вообще в другой вселенной. Он что, и правда считал её какой-то коварной разбивательницей сердец?       Но такой шанс — сказать, что она хоть в чём-то опытнее самого Цзэу-цзюня — ей мог больше не представиться, и Цзян Чэн решила не упускать момента.       — Вас это смущает, молодой господин Лань? Что я не такая невинная, как вам, возможно, хотелось бы?       — Просто… — он едва заметно напрягся. — Вероятно, я не первый, с кем вы так проводите время. И, признаюсь, мне сложно не думать об этом.       Он умолк, словно сам удивился, что сказал это вслух.       В какой-то момент Цзян Чэн стало по-настоящему жаль Лань Сичэня: ему и так, наверное, непросто в этом положении, а теперь ему ещё приходится терпеть невесту, которая ни в чём не соответствует его идеалам. И как назло, она ещё и смеётся над ним.       — Кому вообще дело до тех женихов? — спокойно сказала Цзян Чэн. — Сейчас я здесь, с вами, Лань Сичэнь.       Она и не думала, что в этих словах прозвучит нечто большее, просто хотела его поддержать, чтобы он не сомневался в себе. Но Лань Сичэнь остановился так резко, словно её слова ударили его током. Он резко повернулся к ней с выражением, в котором смешались смущение и внутренняя решимость.       — Это моё первое свидание, — сказал он. — И я хотел бы, чтобы оно стало последним. И для вас тоже.       По спине Цзян Чэн пробежал холодок. Лань Сичэнь сказал это так серьёзно, что прозвучало почти как угроза.       Она приподняла бровь, и, судя по его лицу, Лань Сичэнь тоже осознал, что немного неудачно подобрал слова.       — То есть… — начал он, уже пунцовый от ушей до ворота. — Я имел в виду, не то чтобы последнее вообще… То есть! Чтобы других встреч не было. Не с кем-то ещё! С другими! Я хотел сказать, чтобы вы больше не… ну, других мужчин…       Цзян Чэн моргнула. Потом второй раз. А потом рассмеялась так искренне, что даже пришлось прикрыть рот рукавом.       — Если вас это утешит, Цзэу-цзюнь, до вас никто не выдерживал и получаса. Так что вы уже достойны похвалы.       Ещё недавно назад подобное признание вызвало бы у неё горечь. Но сейчас, произнеся это вслух, она не ощутила ничего кроме лёгкой иронии.       — Но… как такое возможно? — Лань Сичэнь был, казалось, искренне возмущён.       — Я просто… не всем по вкусу, — пожала плечами Цзян Чэн. — Но вы, конечно, не поймёте, господин «Первое место в списке самых завидных женихов».       Она произнесла это буднично, почти лениво, но Сичэнь заметно растерялся.       — Я… не осведомлён о подобных списках, — наконец выдал он. — Но если есть список госпож, то молодой госпоже Цзян, несомненно, принадлежит первое место.       Цзян Чэн замешкалась, а потом резко, почти сердито выпалила:       — Это ещё с какой стати?       — Потому что… — он слегка замялся. — Это правда. Вы красивее всех, кого я встречал…       — Замолчите! — вырвалось у неё с неожиданной резкостью, прежде чем она успела себя остановить. Она отвернулась, шагнула вперёд быстрее, чем следовало, оставляя его позади — в тишине и непонимании.       Цзян Чэн шла по садовой дорожке, чувствуя, как в груди копится раздражение, перемешанное с чем-то неприятно жгучим — досадой, горечью... может, даже обидой. Лань Сичэнь назвал её самой красивой среди всех госпож. Самой красивой. Это просто невозможно было принять всерьёз. Не потому что он сказал это не вовремя или не тем тоном, а потому что это ложь. Очевидная и ненужная ложь. Она ведь знала, какой должна быть идеальная невеста: мягкая, с пухлыми щёчками, с глазами как у оленёнка, скромная, изящная, та, что уместно смотрится рядом с Нефритом Гусу, а не контрастирует с ним на каждом шагу. А она? Она была слишком громкой, слишком прямой, слишком угловатой. Недостаточно грациозной, недостаточно сдержанной, недостаточно женственной. И он, идеальный, воспитанный, утончённый, говорит ей это так легко, с таким спокойствием, не моргнув глазом? Значит, умеет врать, и врать красиво. Улыбнуться, наклонить голову и сказать то, что нужно. И если он может так легко солгать о её внешности, тогда как ей верить остальному?       После вспышки Цзян Чэн между ними будто пролегла невидимая стена. Лань Сичэнь молчал, она — тоже, сжав губы. Каждый шаг отзывался эхом их неудавшегося разговора.       Они продолжали идти по садовой дорожке, и в каждом движении чувствовалась внутренняя скованность. Цзян Чэн злилась больше на себя, чем на него. Она не хотела кричать. Не хотела срываться. И уж точно не хотела, чтобы он теперь смотрел на неё так... настороженно. Как на раненого зверя, который может укусить в любой момент.       Лань Сичэнь, впрочем, тоже выглядел не лучшим образом. Его руки были сцеплены за спиной чуть крепче, чем обычно. Взгляд сосредоточенно блуждал по гравию под ногами, и даже его шаг, всегда безупречно выверенный, теперь временами сбивался, будто он обдумывал что-то важное и тревожное.       — Думаю, прогулка подошла к своему естественному завершению, — произнесла Цзян Чэн, стараясь не смотреть на него. — Благодарю за сопровождение, Лань Сичэнь.       Лань Сичэнь не стал возражать, только чуть кивнул, почти незаметно, будто опасался, что любое лишнее движение только всё усугубит. Затем всё же заговорил, тихо и вежливо:       — Позвольте, я провожу вас до покоев.       Цзян Чэн резко обернулась, с явным раздражением в глазах.       — Не стоит. Меня может проводить Вэй Усянь. Должен же от него быть хоть какой-то толк?       Сичэнь отвёл взгляд. Его лицо осталось спокойным, как и положено старшему нефриту Гусу, но на мгновение Цзян Чэн показалось, что его осанка чуть поникла.       — Разумеется, — произнёс он. — Как будет угодно молодой госпоже Цзян.       Цзян Чэн, не сказав больше ни слова, пошла прочь, высоко подняв подбородок и демонстративно не оборачиваясь.       По пути она подхватила Вэй Усяня, который как раз в этот момент мельтешил перед лицом Лань Ванцзи очередной найденной травинкой. Цзян Чэн не замедлила шага, а просто бросила через плечо:       — Мы уходим.       — Но я ещё не…       — Сейчас же.       Вэй Усянь вздохнул, выразительно взглянул на своего угрюмого собеседника и, театрально заламывая руки, поплёлся за ней.       — Слушай, — сказал он, едва удерживая смешок, — вы с Сичэнем прямо как госпожа Юй и дядя Цзян. Особенно когда ты злишься!       Цзян Чэн не ответила. Только спина её оставалась прямой, а шаг — твёрдым, пока за ними не сомкнулась аллея ещё не распустившихся персиковых деревьев.