Глава 6

      Цзян Чэн вернулась в гостевые покои, не оглядываясь, игнорируя очередные шутливые замечания Вэй Усяня. У самого порога она выпрямилась, как перед боем.       Внутри её уже ждала мать. Юй Цзыюань сидела за столом с видом победителя, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять: с Лань Цижэнем она уже договорилась, и наверняка выгодно. Увидев дочь, уголки её губ тронула тонкая, почти незаметная улыбка.       — Остановись, — велела она, тем же тоном, которым приказывала с детства.       Но Цзян Чэн не остановилась. Не сказав ни слова, стиснув зубы, она прошла мимо и скрылась за перегородкой, не дав матери ни единого шанса на разговор.       Комната встретила её полумраком и тишиной, ставни были плотно задвинуты. Она шагнула внутрь, сбросила верхние одеяния, небрежным движением выдернула шпильку и принялась расплетать волосы. Одежда вдруг стала тесной, как будто чужой, а воздух густым и душным. В груди всё сжалось так, будто её сдавили в железных тисках. Всё мешало. Всё раздражало. Хотелось просто исчезнуть — из этой комнаты, из этого мира.       Она не заплакала сразу. Сначала просто стояла, неподвижно, глядя в никуда. Потом дрожащими пальцами потянулась к поясу. Тот упорно не поддавался, и ей пришлось дёрнуть сильнее. Застёжки не выдержали, и вместе с поясом сорвался клановый колокольчик. Он со звоном ударился об пол и укатился в сторону. Платье съехало с плеча. Всё остальное сорвалось следом. Слёзы пришли без звука. Не было ни рыданий, ни всхлипов, только тугой ком в горле и белые костяшки пальцев, вцепившихся в подол платья.       Слёзы были слабостью. А слабость — это то, что она себе очень редко позволяла.       И она плакала не потому, что Лань Сичэнь её как-то оскорбил. Наоборот — он был воплощением вежливости и галантности, как и подобает Первому Нефриту ордена Гусу Лань. Это она, как всегда, всё испортила.       Как наследница ордена, как человек, умеющий вести себя в обществе, она должна была уметь принимать комплименты, даже если они всего лишь вежливая лесть. Не было никакой нужды срываться на Лань Сичэня только из-за того, что он назвал её красивой. Тем более, что слова эти, сказанные его ровным, спокойным голосом, ей вовсе не были неприятны. Она могла бы просто скромно улыбнуться. Могла не ставить его в неловкое положение, не позволять своему раздражению вырваться наружу.       Лань Сичэнь терпел её всю прогулку и даже уставший выглядел воплощением идеального мужчины. Он не смотрел на неё свысока, не позволял себе ни тени снисхождения только потому, что она женщина.       Чего ещё можно желать от потенциального жениха? Кто вообще мог бы быть лучше Лань Сичэня?       Нет, проблема была не в нём. Проблема была в ней.       Это не он не дотягивал до её ожиданий, а она определённо не дотягивала до его. В ней не было ни мягкости, ни скромности, ни покорности, которые так высоко ценились в обществе. А значит, у неё не было ничего, что она могла бы ему предложить. И именно это чувство — осознание собственной непригодности — злило её больше всего.       И последней каплей стал безобидный комментарий Вэй Усяня о том, как они с Лань Сичэнем похожи на её родителей. Эти слова резанули и по ушам, и по сердцу. Ведь больнее всего, когда недостатки, которые ты хранишь где-то глубоко, убеждая себя, что это неправда, вдруг озвучивает кто-то другой, и делает это так спокойно, будто констатирует очевидное.       Она знала, что её родителей соединил брак по договорённости между орденами, знала, что её отец был против и уступил только под давлением Мэйшан Юй.       И хотя она согласилась на брак с Лань Сичэнем лишь после того, как он сам подтвердил, что не возражает, могла ли она быть уверена, что у него действительно был выбор? Особенно в присутствии дяди, когда на кону репутация всего ордена?       Мысль о том, что он женится на ней и потом будет всю жизнь страдать, не давала ей покоя. Цзян Чэн не хотела быть той, кто отнимет у него право на счастье.       Цзян Чэн не знала, сколько прошло времени. Слёзы давно высохли, а веки наливались тяжестью, словно свинцом. Она сидела у стены, глядя в пустоту. Сердце билось медленно и ровно. Боль ушла, а ей на смену пришла пустота.       Скрипнула дверь.       Цзян Чэн не шевельнулась.       Лёгкие, уверенные шаги и резкий голос:       — Ты плакала, — сказала Юй Цзыюань, без малейшей капли сочувствия.       Цзян Чэн молчала.       Юй Цзыюань подошла ближе, взгляд её скользнул по комнате, по дочери, по её растрёпанным волосам, мятым одеждам, по рукам, вцепившихся в подол.       — Не делай глупостей, — тихо сказала она, но в голосе звенела та сталь, что могла рубить по живому. — Выйдешь замуж за Лань Сичэня. Родишь и воспитаешь его детей. Станешь ему хорошей женой. Это... твой потолок.       И, после паузы:       — Не строй из себя трагическую героиню. Никто не ждёт от тебя великих свершений.       Цзян Чэн прикусила щеку изнутри. Так и хотелось съязвить: «Да неужели?»       — Твой отец всё равно бы не доверил тебе орден, — бросила Юй Цзыюань ровным голосом, будто сообщая что-то само собой разумеющееся.       Эти слова неприятно резанули по ушам Цзян Чэн, словно сдёрнули корку с ещё не затянувшейся раны.       Мысли о помолвке и так её выматывали, и на размышления о том, что она вскоре перестанет быть наследницей Юньмэн Цзян, сил уже не хватало.       — Ну, извините, матушка, что не родилась сыном. Надо было вам постараться получше, раз уж отец так жаждал наследника.       Юй Цзыюань не выдержала, её ладонь со звуком хлестнула по щеке дочери.       Цзян Чэн пошатнулась, но не опустила глаз. Она медленно повернула голову обратно и прямо, вызывающе, взглянула матери в лицо.       — Приведи себя в порядок. Надо попрощаться с Яньли. Орден Ланьлин Цзинь отбывает, — сухо бросила Юй Цзыюань и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла.       Цзян Чэн сидела так ещё какое-то время, не шевелясь. Потом, будто кто-то подал безмолвную команду, поднялась. Открыла ставни, впуская в покои дневной свет. Заплела волосы — машинально, без раздумий. Натянула верхнее платье, завязала пояс, повесила на место колокольчик ясности. Все следы боли и слёз должны были остаться здесь, в этих стенах.       Она вышла из покоев, пересекла несколько длинных коридоров и, наконец, оказалась у главного входа Облачных Глубин, где у каменных ступеней уже толпились представители великих орденов, провожавшие гостей из Ланьлин Цзинь.       Слишком много людей, слишком много позолоченных одежд, слишком много чужих лиц. В этом людском море её взгляд сразу нашёл его — Лань Сичэня. Он стоял, склонив голову к одному из старших адептов ордена Цзинь, и в тот же миг, словно почувствовав взгляд, обернулся. Их глаза встретились. Он чуть улыбнулся. Она — отвернулась.       Цзян Чэн вновь окинула взглядом толпу и наконец увидела Яньли.       Она стояла чуть поодаль, в светлом платье, с ладонями, покоившимися на округлившемся животе, и словно излучала свет — тот самый, спокойный и уверенный, которым озаряются лица тех, кто знает, что любим и желанен. Рядом с ней стоял Цзинь Цзысюань — как всегда безукоризненный и немного надменный, но в его взгляде читалась готовность исполнить любое её желание. Они смотрелись как пара, у которой уже есть всё. Всё то, чего у Цзян Чэн, скорее всего, никогда не будет.       Цзян Чэн смотрела на сестру с почти нежной тоской. Вдруг Яньли подняла глаза, встретилась с её взглядом и, словно почувствовав зов, пошла к ней. Без колебаний, без оглядки на окружающих, с той же уверенностью, с какой подходила к ней в детстве, когда Цзян Чэн упрямо отворачивалась или убегала, но всё равно ждала, что сестра подойдёт первой.       — А-Чэн, я думала, что уже не увижу тебя сегодня, — проговорила Яньли, подходя ближе, взяв руки сестры в свои.       Её улыбка чуть дрогнула, когда Цзян Чэн не ответила, а лишь отвела взгляд.       — Что-то случилось? — заботливо спросила она. — Тебя кто-то обидел?       — Всё в порядке, сестра, — попыталась соврать Цзян Чэн.       Но в горле сразу сжалось, а в глазах защипало, не от досады из-за неудачного свидания с Лань Сичэнем, а от того, как быстро Яньли заметила, что с ней что-то не так, и с какой спокойной, бережной чуткостью была готова выслушать.       Кажется, Яньли приняла её подступающие слёзы за молчаливое признание и лишь сильнее сжала её руки в своих ладонях, словно хотела сказать: я с тобой, что бы ни случилось.       — Пойдём, — сказала она мягко, почти шёпотом. — Туда, где потише.       И, не дожидаясь согласия, Яньли мягко, но уверенно повела её прочь от толпы, за один из павильонов, в тень ещё не распустившегося персикового дерева, где не было посторонних глаз.       Цзян Чэн шла за ней, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел, не от гнева и не от обиды, а от растерянности и неуверенности в собственных чувствах, которые она ещё даже сама не успела осмыслить и точно не была готова озвучить.       — Сестра, меня никто не обижал, — сказала она, остановившись. — Просто… много всего навалилось. Я в порядке, честно.       — Цзян Ваньинь, — с нехарактерной для себя строгостью произнесла Яньли, нахмурившись. — Я слишком хорошо знаю твоё это «в порядке». Так что либо расскажешь сейчас, либо я спрошу у матушки.       — Ни в коем случае! — испугалась Цзян Чэн.       Но Яньли смотрела на неё с такой решимостью, что было ясно — она не собиралась отступать, не узнав, что произошло.       Слухи в Облачных Глубинах расползались не так стремительно, как в других местах заклинательского мира, но Цзян Чэн всё равно не хотелось становиться их источником. Удачное сватовство — это ещё не свадьба, и, какими бы ни были её чувства, она не хотела бросать тень на имя Лань Сичэня.       Цзян Чэн вздохнула, отвела взгляд:       — Хорошо… Только, пожалуйста, никому. Это не касается меня лично. Это случилось с… третьей шимэй. Она… попала в странную ситуацию.       Яньли сдержанно кивнула, хотя в глазах блеснуло подозрение.       — Её… сосватали за одного молодого господина. Очень достойного, даже слишком для неё, наверное. Он сдержан, вежлив, красив, умен. И все говорят, что он лучший из всех возможных женихов. И он делает всё как положено, говорит красиво, но…       — Но?       — Он чересчур воспитан и никогда не позволит себе грубость. Третья шимэй… не уверена, всё ли, что он говорит, правда. Может, он просто слишком вежлив, чтобы признаться, что она не соответствует его стандартам?       — Хм… — Яньли слегка нахмурилась. — Ты имеешь в виду, что он мог согласиться на помолвку… из вежливости?       — Ну… — Цзян Чэн покраснела. — Можно и так сказать. Может, он просто не хотел обидеть ни шимэй, ни её семью. А может, на него давят старшие. Третьей шимэй не хочется выходить за того, кто потом всю жизнь будет об этом жалеть.       — И третья шимэй попросила у тебя совета?       — Да, — Цзян Чэн немного замялась. — Вообще-то она у меня кое-что спросила, но я думаю сестре будет легче ответить на этот вопрос.       Яньли вопросительно приподняла бровь.       — Допустим… как можно понять, что ты нравишься мужчине?       Как только эти слова сорвались с её губ, Цзян Чэн тут же принялась махать руками.       — Не то чтобы прям нравишься! — быстро добавила она, чувствуя, как щёки начинают пылать. — А, ну… не вызываешь отвращения. Ну, что ты, может быть… интересна. Или… что человек тебе симпатизирует, даже если вроде бы ты ему не подходишь. Такое же бывает, правда? Люди ведь бывают странные, некоторым… нравятся странные вещи. Или странные люди. Вдруг ты нравишься кому-то просто… по необъяснимой причине.       Она замолкла, выдохнув, и отвела взгляд в сторону, желая провалиться сквозь землю.       — А-Чэн, — с лёгкой, но искренней улыбкой сказала Яньли, — тебе кто-то нравится?       Цзян Чэн тут же вскрикнула:       — Нет! Я же сказала это не про меня! Это третья шимэй! Это она у меня спросила!       — Ах, третья шимэй… — Яньли рассмеялась. — Ты так беспокоишься о ней. Разве ей не нравился Вэй Усянь?       — При чём тут Вэй Усянь?! — аж подпрыгнула Цзян Чэн, пунцовея. — Это совершенно другой человек. Достойный и воспитанный, а не кто-то вроде этого бездельника!       — Ладно-ладно, — попыталась её успокоить Яньли, — я только хотела уточнить.       — Просто ответь на вопрос, — пробормотала Цзян Чэн. — Как ты… как ты поняла, что ты нравишься Цзинь Цзысюаню?       Тут уже покраснела Яньли.       — А-Чэн, нам с Цзысюанем понадобилось немало времени, чтобы понять, что мы чувствуем друг к другу. Я думаю, кто-то вроде… третьей шимэй хватит храбрости спросить о чувствах этого молодого господина напрямую.       Цзян Чэн нахмурилась.       — Даже если она спросит… Если этот человек всё время такой… сдержанный. И вежливый. Он никогда не отвергнет её прямым текстом.       Яньли на секунду замолчала и задумалась.       — Ну… после захода солнца сердце говорит громче, чем разум, — вдруг тихо добавила Яньли.       — Сестра, — Цзян Чэн оглядела её с головы до ног, остановившись на округлившемся животе, — это ты сейчас что предлагаешь третьей шимэй?       — Я не это имела в виду! — вспыхнула Яньли, заливаясь краской. — Просто… у нас с Цзысюанем самые искренние разговоры происходили именно ночью.       — Очень романтично. Но, боюсь, третьей шимэй это испортит репутацию.       Яньли с трудом удержалась от смеха, прикрыв губы рукавом.       — Может, третьей шимэй стоит меньше думать о репутации и больше о том, чего она действительно хочет. Иногда это куда важнее, чем одобрение старших.       Цзян Чэн не могла поверить своим ушам. Неужели её сестра действительно советует кому-то пойти в обход правилам и приличиям?       — Хм, — буркнула Цзян Чэн, уставившись в сторону. — Если она поведёт себя настолько бесстыдно, может, тот жених ей и откажет.       — Если человек её действительно любит, — мягко ответила Яньли, — ему будет всё равно на мнение остальных.       Цзян Чэн промолчала, лишь коротко кивнув, стараясь не выдать, как задели её эти слова. Ведь она прекрасно знала: Лань Сичэнь не из тех, кому безразлично мнение окружающих.       Но ничего не могло ускользнуть от внимательного взгляда Яньли. Она подняла руку и мягко коснулась щеки сестры, погладив её кончиками пальцев. Цзян Чэн, не привыкшая к таким жестам, невольно замерла, чувствуя, как от этого простого прикосновения в груди разливается тепло.       — Этот молодой господин, — тихо сказала Яньли, — даже не подозревает, какое сокровище может оказаться в его руках. Передай… своей третьей шимэй, что ей не стоит так волноваться. Она достойна любви не меньше любого другого человека.       — Передам, — тихо произнесла Цзян Чэн, отведя взгляд.