5. Ослепительная радиационная палитра.
21 марта 2025, 03:48— 13 мая —
Серое небо Гомеля встретило Барбару холодным ветром, пронизывающим до костей, и равномерным стуком капель, теряющихся в балагане автовокзала. Автобусы и маршрутки, окружающие её, неприятно рябили в глазах едкими оттенками рекламных предложений. Кто вообще надеется привлечь таким способом новых клиентов? Либо он совершенно ничего не понимает в бизнесе, либо любит разбрасываться деньгами, делая абсурдные решения. И кто-то ведь действительно спускал немалые, она уверена, суммы на… это. С собой в поездку мама смогла дать лишь 10 долларов. Из-за связей бабушки и дедушки Елене удалось найти работу и вполне комфортно обустроиться, однако троих человек на одну получку не вытащишь. Валерий и Людмила, родители матери и их ближайшие живые родственники, уже как несколько лет вышли на пенсию. Конечно, они предлагали дочери взять часть средства, которые они откладывали на всякий случай уже лет шесть как, на что мать справедливо подметила: «Стариков не граблю». Возможно, мама и вправду хамовата и резка, может ещё совсем чуточку невыносима, но сейчас это будто забылось, оставшись где-то на страницах дневника. Находиться так долго вдалеке от родных чувствовалось смертельной пыткой, которую бы не хотелось повторять вновь. Несколько месяцев в больницах Бакнанга научили юную Шульц, что одиночество— худшая из шуток судьбы. Там нет не только рассказчика, но и актёров. Смеяться, откровенно говоря, не над чем. Она стояла под навесом, вглядываясь в толпу одноклассников, обнимающихся с родителями. Не надеюсь на благосклонность судьбы и удачу случая, направилась в сторону выхода. Они наверняка не захотят потратить час на трясучку сюда, а потому будут ожидать дома. Спортивная сумка, пересекающая грудь широкой лямкой, казалась такой лёгкой, словно в ней ничего и не было, когда Шульц стремительно удалялась от подташнивающе-розового оттенка чужой радости. Зайдя за угол, почувствовала знакомое тепло присутствия. Много раз удавалось найти их именно по этому ощущению. Втянув воздух, Барбара разобрала тонкие ноты родного парфюма. Шоколад, ваниль и кофе. Мама. Так пахло в каждой комнате их квартиры. Так пах весь дом. Высунув голову из-за угла, увидела их и, расплывшись в самой счастливой улыбке, бросилась на встречу. Елена и Верена застыли— боялись пошевелиться в объятиях, как будто находились рядом с хрустальной вазой. Тем временем руки Барбары сдавили сильнее, заключая каждого в свой собственный мир, называемый коротко «самое родное». Барбара чувствовала, как дрожат их руки, когда обе оттаяли. Сестра и вовсе расплакалась, уткнувшись в грудь, а мать всё шептала и гладила ладонью по спине. Кудри Верены щекотали шею, оттого она заулыбалась ещё сильнее. Щёки буквально жгло от натянутых мышц. — Барбара, милая… Слава Богу… Выдохнула мама, прижимая ее к себе двумя руками, а затем целуя в висок. Обычно женщина не выражала привязанность к детям с помощью физического контакта, редко позволяя себя обнимать или тормошить причёску, однако сейчас Барбара почувствовала, будто бы нечто внутри матери расплавилось и не спешило застывать. Аура вокруг пульсировала и мигала, выражая слишком много всего сразу: облегчение, волнение, искреннее раскаяние и зудящее в кончиках пальцев предвкушение. Верена молчала, но ее большие глаза говорили больше, чем любые слова: блестели лихорадочно, от слёз пересохли, а капилляры полопались, сделав белок красновато-розовым. Щёки шелушились из-за слёз, иссушивших кожу. Она крепко сжала руку Барбары своими двумя, боясь отпускать сестру. Дорога до дома заняла, казалась, вечность. Вокруг проносилось значительно меньше людей, город пульсировал стабильно и размеренно, как спящий человек. Дворники работали гулко. Машины лавировали резво, перегоняя друг друга, но никто не сигналил, словно мир решил дать ей небольшой отдых. Через стекло, украшенное россыпью дождевых капель, мелькали знакомые пейзажи: свернув с главной улицы они направились к родному микрорайону. Но теперь все виделось иначе, сквозь призму пережитого. Серость раньше воспринималась абстрактно, имея чёткую ассоциацию— тёмно-синий треугольник. Сейчас же улица пестрила различными оттенками и формами несмотря на скудные пейзажи лесного массива, сквозь который лежала дорога до квартиры. Дом встретила Барбару теплом и уютом. С порога пахло мамиными духами, едкой примесью пластилиновых фигурок сестры, аккуратно расставленных сушиться на окне кухни, которую видно сразу со входа, и это казалось странным, нереальным. Вся эта гамма новообретённых чувств пугала и интересовала одновременно. Известен хоть один человек, получивший облучение, которому бы это могло пойти на пользу? Барбара сомневалась, что такие действительно могли бы сейчас жить. После просторов Нью-Йорка, с его высокими зданиями и широкими улицами, квартира показалась ей тесной. И этом была своя прелесть. Знакомые вещи, фотографии на стенах, любимые книги в книжном шкафу— все это вызывало улыбку. Радость от возвращения, перемешанная с тревогой и воспоминаниями о пережитом, покалывала в затылке. Родственницы, казалось, не отходили от нее ни на шаг, следуя хвостиком аж до самой комнаты, а затем облюбовав её, расспрашивая о произошедшем. Но Шульц стала не вдаваться в подробности, боясь напугать их еще больше. Зная, что мама не из спокойных, а сестра ещё достаточно мала, дабы слушать такое, девушка предпочла утаить часть. Она видела в их глазах тревогу и вину. Потому что не смогла защитить и оказаться рядом. За то, что отпустили ее в этот Нью-Йорк. — Все в порядке, мам. — Ты ведь не пытаешься нас намеренно успокоить, верно, Бал-Бал? — Мы в любом случае пойдём по врачам, чтобы тебе там не сказали. Ты знаешь, как я отношусь к подобным заверениям. Мало ли может и вправду ничего, а если нет? Лечить надо, а не разбрасываться заявлениями. Елена практически давила на дочь взглядом. Возможно, она действительно не понимала, почему Барбара так экономит на себе. Почему лишний раз не суётся в веселье, предпочитая скачивать пиратские фильмы и книги, проводя вечера с ними. Почему дарит себе на день рождение одежду и канцелярию, а не какие-то безделушки вроде украшений. И почему так мало обращает внимание на собственное здоровье. — Я чувствую себя хорошо, правда. Но сама Барбара не верила своим словам, чувствуя себя виноватой за то, что заставила их так волноваться. Ей хотелось вернуться к прежней жизни, к беззаботным дням, но… сейчас всё стало намного труднее. И это чувство страха будущего, которое поселилось глубоко в душе, больше никогда не покинет ее. Оно будет преследовать, напоминая о том, что мир вокруг больше не безопасен. Он дышит, пьёт и ест. И если нужно— убьёт. Ей просто повезло выжить. Но какова вероятность очередного промаха судьбы в отношении неё? Правильно: минимальная.***
Гомель встретил Барбару чередой больниц. Унылые коридоры, выцветшие стены, треснутая местами плитка на полу, запах хлорки и лекарств въедался в память сладковатым послевкусием на языке. Барбара чувствовала себя подопытным кроликом, которого водили от кабинета к кабинету и тыкали иголкой, просили раздеться, вертеть головой, дышать-не дышать, а затем смотреть в фонарик. Безразличные лица врачей, механические фразы, отдающие фальшью— все это усиливало тревогу в купе с практически мёртвым пульсом больницы. Аура пациентом— приглушённая, волнующаяся из-за каждого вздоха. Аура врачей— прозрачная и дымчатая, безразличная и статичная, как обводка у персонажей комиксов. Улица его фоне этого островка успокоения казалась фейерверком разных эмоций. Но именно это и пугало: слишком пусто и одиноко. Затхло, уныло и медленно. Место не торопилось жить, сохраняя ровный пульс в один удар каждую минуту. Дети в приёмном отделении светились ярко, пока уставшие родители медленно моргали, пытаясь унять плач больных малышей. Елена настояла на тщательном обследовании, поэтому она здесь и оказалась. — Надо убедиться, что все в порядке. Твердила мама. Но Барбара и сама понимала необходимость. Врачи осматривали ее, брали анализы, делали снимки.Слабое облучение. Незначительное воздействие. Все будет хорошо.
Но Барбара не верила. Видела в чужих глазах искреннюю убеждённость, однако воздух от её вздоха будто бы раскалялся, напитываясь царившим внутри мыслей напряжением. Казалось, будто они не знают очевидного, доступного ей. Поделиться с кем-то своим странным состояниям не довелось: сочтут за сумасшедшую и начнут тратить ещё больше денег. Сначала на врачей, а когда станет бесполезно— на мозгоправа. Она листала медицинские карты, пытаясь найти хоть что-то, способное прояснить ситуацию. Маленькую деталь. Словечко. Игру слов. Шифр. Но все написано сухо, конкретно и очень утрировано. Словно они не смотри её анализы, а сквозь них. Вечерами, когда родные засыпали, Барбара включала ноутбук, принадлежащий всем троим одновременно, и искала информацию в интернете о подобных случаях. Новости пестрели однотипными заголовками о последствиях атаки и героях, предотвративших дальнейшую анархию. Статьи о людях, умерших от контакта с оружием Читаури, странных симптомах и мучительной смерти мелькали в новостях, как зловещие предзнаменования, но ничего нового не было: погибло тридцать два человека. Девять – на месте, их тела обуглены и рассыпались в прах, одиннадцать – в больнице, скрючившись от боли, словно сломанные куклы, двенадцать – спустя пару часов с момента контакта, задохнувшись от внутреннего кровоизлияния. Барбара читала, впитывала каждое слово, как губка, и ужас ледяными пальцами сковывал ее сердце. Никто из них не прожил дольше недели. Их жизнь – лишь короткая вспышка боли, оборвавшаяся в муках. Ей казалось, будто она чувствует эти симптомы повторно. Головные боли, слабость, тошнота— все это казалось было. С момента контакта с камнем прошло десять дней. Сегодня 15 Мая. Десять дней с момента облучения. Но она всё ещё жива. Сразу вспомнился отец. Болезнь, которая разъедала его изнутри, словно червь, грызущий яблоко, которую никто не мог вылечить, на ней… не работала. Не убила. Страх накрывал с головой, подобно цунами, сметая все на своем пути. Он проникал в каждую клетку, заставляя тело дрожать. Сжимал горло, не давая дышать, превращая каждый вдох в муку. Барбара лежала в кровати, вглядываясь в темноту, вязкую и непроглядную, как чернила свежей гелевой ручки, и вдруг… Почему? Почему она до сих пор жива? Эти люди… Они умерли быстро и мучительно. И были похоронены вместе с камнями. С теми осколками, слившимися с телом, изуродовавшими изнутри, как стремительно развившаяся раковая опухоль. И все камни находились снаружи, видимые, как чужеродные наросты, как жуткие трофеи смерти. Её грациозно-отвратительный бутоны, напоминающие странного цвета бубон на коже прокажённого. А у неё… где камень? О нём ни слуху, ни духу. В теле не наблюдалось никакой инородной тяжести. Ничего, кроме странного, жгучего пульса в венах. И тут Барбару осенило, словно молния, пронзившая тьму. Камень… мог быть… Он был внутри. Не снаружи, а внутри. Он не просто коснулся ее, а проник внутрь, словно змея, пробравшаяся под кожу. Слился с ней, став частью, как… паразит. Как инородное тело, которое не убило сразу, а поселилось в надежде напитаться, параллельно переписывая ее код. Сознание, правда, выходило не важно: программист из инопланетного минерала такой себе. Сбоит программа восприятия мира, ой сбоит. От собственной шутки стало не смешно: по коже пробежали мурашки. Что, если камень не просто облучил ее, а перестроил? Что, если он изменил ее ДНК? Её клетки? Перепрограммировал, как компьютерный код? Что, если она станет… стала кем-то другим? Кем-то, кого уже нельзя соотнести с человеком? Мысли крутились в голове, как в центрифуге, вырывая клочья здравого смысла и оставляя лишь липкий страх. Паника мутировала в геометрической прогрессии, принимая новые, более изощрённые, формы, подобно вирусу, приспосабливающемуся к антителам и вырабатывая новую стратегию атаки. Не смерть, а… превращение. Нечто гораздо хуже, нежели смерть. Что-то, что уже началось. Подобно семени, посаженному в землю, которое даст плоды. Нарастала тревога медленно, но неумолимо. Не сумев сомкнуть глаз, Барбара слышит звон будильника и поднимается. Пора в школу.***
Барбара неохотно поднялась с кровати, чувствуя себя разбитой и опустошенной. Сегодня— первый день в школе после возвращения из Нью-Йорка. Обычный день, который должен вернуть ее к нормальной жизни. Но она знала, что ничего уже не будет прежним. Мешки под глазами, который залегли там и сходить не планировали, сильно подрывали уверенность в собственной привлекательности. Не то, чтобы её не волновал этот вопрос, но к своему лицу Шульц относилась спокойно. Не красавица и не уродина. Объективность— лучшая защита от комплексов, которых сейчас только не хватало. Тут даже тональник не попросить— у Маши кожа светлая и розовая, а у неё— смуглая с шоколадным под тоном. Драпиковская даже шутила, что в темноте может перепутать ту с огромной шоколадкой. Привычный маршрут до школы превратился в калейдоскоп новых ощущений. Осознанных ощущений. Мир расслоился, обнажив скрытые энергии и невидимые связи. Шульц чувствовала тяжесть старого садика по пути, слышала неразборчивый шепот ветра у кладбища, доносивший кусочки негатива вместе со своими порывами. Войдя в класс, Барбара опешила. Если улица напоминала собой однородную блёклость, уже почти привычную, то здесь... все вокруг сияло, пульсировало, вибрировало. Наталья Михайловна стояла у доски, окруженная тусклой, серой аурой, словно выгоревшей на солнце. В ее глазах читалась усталость и апатия. «Ей нужно помочь.» Промелькнуло в голове у Барбары альтруистическое настроение. На удивление ей и Маше сегодня разрешили сесть вместе. Одноклассники, сидящие за партами, представляли собой еще более странную картину. Их ауры переливались разными цветами, но почти все они были неровными, с трещинами и темными пятнами, отражающими внутреннее терзание. Повод нашёлся: в памяти всплыл факт о постоянном сокрытии Сашей Епенковой своих ног под бесформенными юбками и брюками. Аура, как на зло, словно перекрывала собой тело ниже пояса. Она видела, как аура Валерии Ткачёвой, отличницы, приходящей к ним из класса младше для решений заданий по английскому, дрожит от неуверенности, сгорбившись над очередным тестом. А вот аура задиры Кирилла Симанина слабо вибрировала розовым, когда он переводил взгляд на экран телефона. Маша, сидящая рядом с ней, была окружена яркой, золотистой аурой, как карманное солнышко. Но даже в ней были едва заметные трещинки, – отголоски пережитого страха. Порезы, но не более. Заклеены родительской любовью и дружеской поддержкой. Швы аккуратные, однако по-прежнему заметные. «С ней все в порядке.» Облегченно подумала Шульц, улыбнувшись от этой мысли уголками губ. Коля, сидящий позади, был окружен аурой спокойного синего цвета, который бывает лишь в Греции, на пляже Навайо. Глубокий, спокойный и тёплый. Но Барбара чувствовала, что за этим спокойствием скрывается глубокая печаль и потерянность, проявившиеся в трещинах на лбу. «Ему тоже нужна помощь.» Барбара заметила, как ауры людей меняются в зависимости от их настроения, видоизменяя напряжение вокруг себя. Когда Саша Епенкова получила похвалу за верно решённый тест— ее аура стала ярче и ровнее, а когда Кирилла вызвали к доске, его аура вспыхнула красным. Не впервые было ощущать подобное превосходство. Будто бы… она всё это умела и раньше, но лишь сейчас осознала истинную природу. Раньше мир казался просто понятным интуитивно, счастливое чутьё и всё такое. А нет. Оказалось предзнаменование. И так, судьба, какие ещё чеховские ружья развесишь на стенах? Понимание одновременно пугало и привлекало ее. Чувство, словно внутри скрывается сила, способная помочь этим людям, избавить их от страхов и комплексов, воодушевляла. Но незнание, как именно сделать это, спускало с облаком за землю. Звонок на перемену вырвал Барбару из ее размышлений. Маша и Коля окружили ее, спрашивая о самочувствии и о том, как она провела время дома. Драпиковская жаловалась на плохую батарею телефона подруги, т.к. вчера вечером связь оборвалась посреди телефонного разговора, а сейчас она уже забыла, что хотела в конечном итоге. Барбара улыбнулась, стараясь скрыть переживания и опасения, вливаясь в разговор, закрутившийся между друзьями. Она знала— не может рассказать о своих способностях. Страх показаться слишком проблемной и больной сдерживал собственные переживания похлеще NDA. И всё-таки пришла к компромиссу сама с собой, что должна помочь им, даже если это будет означать, что придется хранить свой секрет в одиночку. Барбара сделает все, на что способна ее сила, дабы защитить дорогих сердцу людей.***
Вечером, в тишине своей комнаты, Барбара открыла дневник. Словно дверь в потаенный мир, куда она могла сбежать от реальности, окатила девушку приятным чувством постоянности. Первая запись посвящалась Наталье Михайловне. « 16 Мая. Сегодня я увидела ауру Наташки. Блеклая, как новогодняя гирлянда, в которой перегорели почти все лампочки. Усталость и стресс? Болезнь? Или просто жизнь превратила в выжатый лимон? У меня оставались деньги с проезда. Купила Коле и Маше по шоколадке, а Наталье Михайловне – коробку печенья. Уж не знала, что и делать-то: утешить сирых, порадовать страждущих или… задобрить свидетелей своего безумия. Зато, как ни странно, стало немного легче на душе. Словно сделала что-то важное, что-то, что имело значение.» Далее шли краткие заметки об увиденных аурах и : «Красный– гнев(+/-), синий– тихая печаль(?), зеленый– зависть(?), жёлтый— радость/счастье. Серый—?. Все как в дешевом комиксе Верены, боже. Только вот в тех есть пояснения, а у меня– лишь набор цветных пятен и жуткое предчувствие, что все это неспроста. И почему я фиолетовая? У меня хроническая усталость? Я— Твайлайт Спаркл?» Она также отметила, что ауры некоторых людей давили на нее, словно тяжелые бетонные плиты. «Энергетические вампиры? Или просто невыносимые личности? Нужно держаться от них подальше. Хотя, куда уж дальше-то? Пол Гомеля, кажется, ходячие токсикоманы. Не шарахаться же мне от каждого прохожего, верно? И ещё некоторые люди просто… словно светились изнутри. Прям из груди вырывался небольшой белый сгусток света. Душа? Во что там верят ещё люди… кажется и мне скоро не составит труда принять какую-нибудь религию. Мозги плавятся от постоянного количества информации конкретно… чувствуя себя сыром на сковороде… Не представляю, что меня ждёт на волейболе…» Страница, посвященная Нью-Йорку, оставалась пустой, словно зияющая рана. Рука дрожала, как осиновый лист, не в силах вывести ни слова. «Туда мне пока лучше не соваться. Ни мысленно, ни физически. Иначе крыша поедет окончательно». Закрыв дневник, Барбара на мгновение задумалась. Что все это значит? Куда ее приведут эти новые способности? Ответа дождаться было не от кого. Но одно знала точно— нужно выяснить как можно больше. Последняя запись в дневнике была короткой и решительной, прежде чем свалиться без сил в восемь вечера: «Я, кажется, знаю, что со мной происходит. И должна это изучить. Ради себя… и тех, кто мне дорог. И пусть судьба выкинет еще парочку своих чеховских ружей. Я к этому готова.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!