7. Иногда ты сама— причина одиночества.

— 19 Мая —

      Утро встретило Барбару полосами солнечного света, пляшущими по стенам комнаты. Шульц медленно моргала, пытаясь стряхнуть остатки ночных кошмаров, которые хотели хуй класть на её ожидания от этого дня. В них она металась по залам больницы, окруженная странными тенями, людьми в белых халатах и бесконечной вереницей капельниц. Холодный пот заставлял одежду липнуть к телу. Сейчас хотелось лишь одного: остаться одной подольше. Никуда не идти. Скрыться.              Провести утро в гордом одиночестве, сославшись на здоровье, лишь бы… оставаться подконтрольной себе. Увидев разорванную наволочку на полу, очевидно являющуюся хорошим доказательством её кошмаров, Барбара закусила губу, тупя взгляд в потолок.              До пробуждения осталось ещё около часа. Только пять тридцать утра.              Закрыв очи, девушка старалась дышать и думать о хорошем в попытке избавиться от дурных мыслей.       Звук мяча, звонко ударяющегося о ладонь, смех сокомандниц, запах асфальта на доске, цветущие яблони перед кладбищем, сбрасывающие лепестки цветов… Барбара подумала о прошлом: где ещё могла позволить себе беззаботность, гогочущий смех посреди урока, пока у доски решали элементарные задачки по математике. Солнце лилось в окно, освещая лицо и нагревая кожу. Тогда всё казалось простым и понятным.

***

      Сегодня день начинался, как обычно. Школа. Самостоятельная по алгебре, задачки с бесконечными тригонометрическими примерами. Барбара сидела за партой, сосредоточенно выводя формулы, но в голове хаотично мелькали обрывки воспоминаний, будто осколки разбитого хрусталя, искрящегося в свете заката. Она старалась вытеснить их, притворяясь, что ничего не произошло. Здесь, но не слушала. В разговоре не участвует, но всегда начеку.       На перемене, сидя в классе, залитом солнечным светом, Шульц пыталась раствориться в рассказе Маши, безостановочно вещающей о каком-то новом открытии в области физики. Пусть лицо и меняло выражения, подобно хорошо смонтированному фильму, но глаза выдавали. Словно она наблюдала за всем из-за зеркала, не в силах сопротивляться. Так близко, но дальше всех. Она чувствовала себя чужой в этом привычном мире, который сиял и блестел. Сама же девушка будто… померкла.       Сегодня не плохой день. Просто у неё нет настроения думать о чём-то более светлом, чем солнце за окном. Неприятно слепящее учеников на задних партах. Жгучее и режущее кожу. Не такое, как раньше.

***

      Тренировка по волейболу стала для неё болезненным напоминанием о произошедших изменениях. Столкнуться лицом к лицу оказалось сложнее, чем хотелось бы.              Барбара вышла на площадку, сменяя другу девочку, стараясь при этом забыть о новообретённых способностях. Но тело уже жило своей собственной жизнью. Движения стали быстрее, резче, не смотря на попытку успокоиться. Чувствовала, как в жилах бурлит энергия, как мышцы наливаются сталью, а ноги требуют движения.       Когда мяч летел к ней, она рассчитала траекторию только в момент непосредственного соприкосновения кожи и резины. Рефлексы обострились до предела, раз сознание не успело обработать данный запрос, а тело уже отозвалось. Нижний приём оказался таким мощным, что мяч со свистом пронесся через площадку, чуть не зашибив тренера, заполняющего бумаги за столом. Все замерли, пораженные. В глазах Петровича читалось нескрываемое беспокойство. — Извините, не рассчитала силу!       Постаралась непринуждённо крикнуть Барбара, чувствуя, как к щекам приливает стыдливый румянец. Чувствовать, словно тебя пожирают глазами, оказалось не из приятных.

***

      Вечером, когда сумерки окутали город, Барбара направилась в школу. В классе царил уютный полумрак, рассеянный светом единственной включённой лампы. Они уселись за стол напротив друг друга и раскрыли учебники. Смех, шутки, болтовня – все было как обычно. Коля, смущенно почесав затылок, рассказал забавную историю о коте своей бабушки, который однажды пытался съесть рождественскую звезду, пока девушка проверяла его пример. Барбара улыбалась, хотя на душе стало тревожнее. Она чувствовала, как привычное течение их разговоров сбивается с ритма, подобно музыкальной шкатулке, у которой заело пружину.              Коля, казалось, тоже пытался вести себя непринужденно, но в его взгляде таилась затаенная тревога, которую Барбара улавливала, подобно слабому отголоску молнии во дождь. Он часто отводил взгляд, избегал зрительного контакта, боялся, что кто-то будет способен прочитать по ним мысли.        — А ты знала, что...       Начал Данилевский, внезапно запнувшись. — Что у жирафов синий язык?              Барбара удивленно приподняла брови, но решила поддержать неуместность, искренне поинтересовавшись. Сбившись с решения примера, она цыкнула и начала заново.        — Правда? И зачем им синий язык? — Ну, говорят, чтобы защищаться от солнца.       Коля пожал плечами, но голос звучал неуверенно. Барбара улыбнулась, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.        — Никогда бы не подумала, что тебя интересует биология. — Я тоже.              Они замолчали, погруженные в свои мысли. За окном сгущались сумерки, и в классе становилось все темнее. Парень встал, дабы включить вторую лампу.        — Барбара…       Начал Коля, неторопливо возвращаясь на место. — Ты как?              Барбара пожала плечами, делая вид, что не понимает намёков.        — Нормально. А что? — Ну… ты как-то… изменилась.       Коля запнулся, подбирая слова. — После всего… этого.              Она почувствовала, как органы тревожно сжались. Неужели что-то заметил? Попытка улыбнуться оказалась провальной: девушка не чувствовала, будто бы действительно способна отмахнуться от этого так просто.        — Да ладно тебе, Коль. Просто немного устала. Поменьше серьёзности— побольше энтузиазма. — Нет, ты…       Данилевский хотел что-то сказать, но осекся. Просмотрел в чужие очи, словно пытаясь разглядеть что-то скрытое, и замолчал. Барбара почувствовала, как между ними выросла невидимая стена. Из недомолвок, страхов и тайн, в которых она виновата сама.              Шульц думала над тем, чтобы вернуть то время, когда они просто могли быть вместе. Без всего этого многообразия замков на её дверях. Но.. возможно ли? Внутри нарастало напряжение, чувство, что эта, казалось бы, идиллическая картинка вот-вот рухнет. И она боялась, что вместе с ней рухнет и их дружба.              И она сама, подобно карточному домику, тоже сложится пополам. Схлопнется, оставив после себя разрушения и хаос. Барбара боялась признаться даже самой себе, что… боялась новой себя. А если бы на месте того несчастного куска ткани, разорванного на мелкие лоскутки, был кто-то живой?              Это всё произошло из-за её неподконтрольной силы. Нельзя допустить, дабы сила вырвалась. Мысль обожгла изнутри, оставив после себя горький привкус страха.                     Ночь накрыла город, окутав его вязким туманом. В комнате Барбары царил полумрак, лишь луна, словно серебряный глаз, следила за ней из-за затянутого тучами неба. Дневные попытки вернуться к нормальности оказались тщетными, разбившись о скалы сомнений и воспоминаний, которые, подобно призракам, населяли её разум.

***

— 20 Мая —

      Утром, когда солнце робко пробивалось сквозь облака, Шульц покинула душный плен своего дома. Она отправилась на детскую площадку, где ржавые качели натужно скрипели, словно старушка, припоминающая молодость. В руках девушка держала потрепанный дневник, чьи страницы, подобно пожелтевшим листьям, хранили отпечатки её прошлого.              Сев на холодное сиденье качелей, вдохнула запах мокрой земли, касаясь локтями капель на цепях, и открыла первую страницу объёмного дневника. Детский почерк, кривой и неуклюжий, плясал перед глазами, словно живой, вырывая из памяти давно забытые картины.              Неприятно было признавать, но именно сейчас, когда вокруг было всё-всё и даже больше, некому действительно оказаться рядом. Стать неудобной, проблемной и больной в глазах собственной матери всё равно, что спуститься в ад и прыгнуть в кипящее масло. Невыносимая пытка. «Сегодня папа показал мне, как растёт цветок. Он сказал, что я похожа на него – тоже тянусь к солнышку.»       Читала она, и тепло разливалось по щекам, словно от чужих прикосновений. Барбара улыбнулась, вспоминая, как отец показывал ей ростки, тянущиеся к свету. Как они, хрупкие и беззащитные, борются за жизнь со всем имеющимся усердием. «Мама сказала, что папа всегда был особенным. Он видит мир по-другому. Более полно и красочно. Надеюсь, и я стану такой же особенной. Мама говорит, что я уже такая.»       Сглотнув комок в горле, Барбара продолжала погружаться в прошлое. Она вспомнила, как мать часто обнимала её в детстве, катала на спине, подпрыгивая, когда маленькие ручки не хотели держаться за её футболку покрепче. «Сегодня папа сказал, что Крайцберг— наше место силы. Там можно увидеть то, что не видят другие. Когда-нибудь хочу побыть там. Папа сказал, что я уже там была… почему я забываю о чём-то хорошем, а не о больнице?»       Слова эти, написанные с детской обидой на весь мир, заставили сердце сжаться от тревоги. Это название, Крайцберг, звучало в её голове, как таинственная мелодия аварийной кнопки. «Я нарисовала папу и себя, когда нас попросили принести рисунок о твоём хобби на конкурс. Хочу занять первое место на конкурсе рисунков и принести папе конфет!»       Этот рисунок, простой, наивный и трогательный, закреплённый скобами в четырёх местах, украшал следующую страницу. Она вспомнила, как гордо показывала его отцу. Как мужчина улыбался, глядя ей в глаза, а потом ахнул, когда доченька протянула руку с конфетами и заплакала, потому что не смогла выиграть первое место и получить более вкусные.       Вспомнила, как папа рассмеялся на это заявление, абсолютно обескуражив собственного ребёнка. Громко и заливисто, успокаивая гладя широкой ладонью по волосам, демонстративно уплетая конфету за конфетой, пока шоколад таял на пальцах из-за летней жары. Мама тогда нашла их, смеющихся, с размазанным шоколадом на лице и грязными руками. Приказав застыть— метнулась за камерой и запечатлела счастливый момент. Одна из этих фотографии приклеена рядом с рисунком, подписанная коротким: «Папе нравится мой рисунок, а не моя награда»       Читая эти строчки, Барбара ощущала щемящую тоску по отцу, а глаза наполнились слезами. Папа ушёл, подобно последнему солнечному дню перед серостью зимней погоды. Только вот оно обещало вернуться, а мёртвые не дают обещаний.       Воспоминания всплывали в памяти одно за другим, словно отрывки старой кинопленки: размытые, светящиеся, яркие. Запиcи об отце она отмечала бумажным стикером, высунутым за пределы страницы.              Вот здесь они все ходили в парк, запускать воздушного змея, а тем же вечером ей читали сказки. Льюис был любящим, заботливым отцом, но его здоровье всегда было хрупким, как крылья бабочки. Бледная кожа, тихий голос и кровотечения из носа из-за головных болей делали его не таким, как другие отцы.       В памяти всплыла сцена, как отец показывал ей старые фотографии с маленьким собой, рассказывал о своих родителях. Десятилетняя Барбара документировала всё относительно подробно, записывая всё интересное, что открывала в мире вновь. Тогда это просто стало фактом. Сухим и понятным: бабушка Элизабет и дед Сэмюэль умерли. Почему и как— папа не знал. Сейчас же, все слова, казалось, обретали новый смысл, складывались в причудливый пазл. Общее видение картины прояснилось, но оставалось туманным.       Барбара припоминала из записей, как отец часто говорил про Крайцберге, как о месте, откуда все Шульцы родом. Как переехал в большой Бакнанг для учёбы. Мужчина произносил это название с каким-то особым благоговением, словно речь шла о потерянном рае. И оно же стало тем, откуда ему не удалось вернуться.       Даже если там есть разгадка всему. Даже если там кроется великая тайна мироздания, то возможности побывать в нём вновь не представлялось.       Звон мелодии таймера заставил Шульц очнуться от размышлений и, наконец, вернуться домой.

***

—21 Мая—

      Барбара сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на домашке по химии, но мысли постоянно ускользали, возвращаясь к дневнику. Она чувствовала, что в этих незначительных деталях каждой записки с отцом кроется нечто большее, чем простое воспоминание.       Часть из них вновь поблекла, буквально вылетела со свистом из головы, так что с утра пришлось вновь освежить их. И снова поплакать. Барбара не знала, сколько раз вот так реагировала на одни и те же строчки, написанные собственной детской рукой, но каждый раз пробирало, как в первый.       Сделав глубокий вдох, параллельно массируя виски, Шульц не ожидала, что тело пронзит жар. Где-то рядом пропиликали часы, извещая о полудне. Он возник из ниоткуда, будто кто-то включил внутренний обогреватель на полную мощность. Барбара отшатнулась от стола, схватившись за грудь. Стул скрипнул, проехав по ламинату и упав на спинку. Сердце колотилось вольной птицей, пребывающей в клетке в желании высвободиться. Дыхание сперло, а перед взором пошли волны.       Попыталась сделать глубокий вдох, но легкие словно наполнили пески. Голова закружилась, и она пошатнулась, оседая на пол. Мир вокруг нее поплыл, как отражение в кривом зеркале. Мысли сбились в кучу и разлетались одновременно, создавая внутри черепной коробки короткое замыкание из выводов.

Инсульт? Инфаркт? Оторвался тромб?

      Распахнув глаза, она паникующе заметалась взглядом по комнате. Со всех сторон к ней шли нити. Чёрные и красные, переплетённые между собой, наполняли тело слабостью и тяжестью, несмотря на огромный объём энергии. Она проникала в каждую клеточку, зажимала мышцы, стремилась обглодать кости. Это было похоже на удар молнии точно в череп. На взрыв сверхновой. На пробуждение давно спящего вулкана.       Энергия необузданна и хаотична. Метается внутри, словно дикий зверь, готовый разорвать на части. Барбара чувствовала, как всё тело дрожит, что кожа горит огнем, а мышцы сводит судорогой, а аура вибрирует, лихорадочно защищая хозяйку.       Шульц попыталась унять дрожь в руках, но это оказалось бесполезно. Собственный организм словно жил своей жизнью, не подчиняясь ее воле. Ощущала себя марионеткой, которую дергает за ниточки невидимый кукловод. Неумелые, но очень упорный.       Девушка закрыла глаза, пытаясь справиться с потоком ощущений и глубоко дышать. Она представила, как нити текут через всё тело, как направляет их в нужное русло. Но это не помогало. Давление лишь усиливалось, словно насмехаясь над попытками контроля куклы собственной ваги.       Чуяла нутром, что мир вокруг обострился до предела. Звуки стали оглушительно громкими, запахи— невыносимо резкими. Слышала тиканье часов, как капает вода из крана и что за окном шелестят листья. Могла поклясться, что способна контролировать каждый волосок на своем теле.       Перед закрытыми глазами вспыхивали яркие картины: обрывки воспоминаний, лица незнакомых людей, темные силуэты, маячащие в тени. Скрип двери. Падение. Боль. Все смешалось в хаотичный калейдоскоп, внутри которого поместили всю серую гамму.       Барбара почувствовала, как разум начинает распадаться на части. Отслаиваться, словно старые обои, которые необходимо заменить. Она больше не знала, кто такая. Но точно помнила, перед отключкой, как боялась потерять себя.

***

— 21 мая. Вечер. —

      Шульц захлопнула ноутбук, нервно выдохнув. Экран погас, оставив в комнате лишь тусклый свет настольной лампы в качестве источника освещения. Она устало потерла глаза, чувствуя головную боль, раскалывающую на части Бесконечный поток информации из интернета, не принес ничего, кроме разочарования и дебильных советов. Контроль энергии… звучит красиво, но на деле оказалось бессмысленным набором эзотерических терминов и противоречивых советов. Да хоть к гадалке обращайся, честное слово! Если она станет потерпевшей в новом выпуске «Битва экстрасенсов», то будет совсем не удивительно. Уж, по крайней мере.       А она ведь не верила в эту ересь про магию и прочее, а теперь видит всякое дерьмо. Ну просто супергерой, не иначе.       Она откинулась на спинку стула, пытаясь унять нарастающее беспокойство, растирая руками лоб и щёки. В последние несколько часов эти приливы стали происходить чаще, пусть и слабее в плане напора. В школе это напоминало легкое покалывание, а сегодня её словно окунали в кипяток раз за разом извращённые садисты. Жар начинался изнутри, а затем вырывался наружу, заставляя кожу гореть огнем. Одежда казалась невыносимой, а воздух – обжигающим. Со лба катился пот, а внутренности горели, как от сильнейшей изжоги. Что за хуйню такую она съела, дабы страдать? И если это действительно часть рациона супергероя, то Барбара, пожалуй, пас!              Шульц сделала глубокий вдох, пытаясь вспомнить хоть что-то из тех дыхательных упражнений, которые вычитала в интернете.        «Вдох… выдох… сосредоточься на своем дыхании…»              Но вместо спокойствия почувствовала, как импульсы энергии бурлят внутри, как вулкан, готовый извергнуться с минуты на минуту. Тело словно наливалось свинцом, а каждая клетка молила о пощаде.              Бал-Бал попыталась медитировать. Села в позу лотоса, выпрямила спину, расслабила плечи, вдохнула поглубже и дышала через нос. Но разум оставался полон мыслей, подобно тесной клетке для целой стаи птиц. Воспоминания о прошлом, страх перед будущим, непонимание настоящего— все смешалось в хаотичный вихрь. Вместо спокойствия она увидела странные образы: обрывки снов, лица незнакомых людей, темные силуэты, маячащие в тени, бесконечную боль и прикосновения холодных рук к лицу.              Девушка открыла глаза, чувствуя себя еще более измотанной, чем до этого. Медитация не принесла никакого облегчения. Помассировав виски, пытаясь унять пульсирующую боль в голове, села поудобнее.              Решила, всё-таки, попробовать визуализацию, которую советовали медиумы. Запросы во вселенную, да? Боже, она действительно слушает этих шарлатанов! Ещё скажите, что сущность в виде гномика реальная, а вода и вправду заряжалась через телевизор!              Начала представлять потоки энергии, протекающие через всё тело. Как направляет ту через себя, концентрирует и выпускает. Но это казалось попыткой удержать воду в ладонях. Энергия вырывалась, едва не набрасываясь на Шульц. Возможно, будь у неё более осязаемая форма, от неумелой «волшебницы» осталось мокрое место.              Когда девушка открыла глаза, то мир вокруг нее словно вспыхнул. Аура окружающих предметов стала ярче и насыщеннее, словно их подсветили изнутри. Она видела мельчайшие детали, которые раньше не замечала: пылинки, кружащиеся в воздухе, паутинку на люстре, микроскопические ворсинки на ковре. Все мигало и пульсировало, излучая отовсюду энергию.              Барбара почувствовала, как чувства обострились вновь. Звуки стали вязкими, изменяясь от ритма музыки жизни, запахи— преувеличено специфическими, словно повар, подающий блюда, не умел обращаться с приправами. Она слышала, как тикает таймер на телефоне в комнате сестры, её короткие вдохи при попытке разогнаться ещё сильнее. Как мама кликает по экрану собственного телефона. Вновь. Тоже самое, но чувство другое.              Закрыла уши руками, пытаясь заглушить поток информации, обрушившийся на нее. Ощущала, как теряет контроль каждую следующую секунду. Как разум начинает распадаться на части. Она больше не знала, кто она такая.              Барбара отчаянно захотела, чтобы это все закончилось. Только что обречённый контроль таял на глазах!              Желание вновь стать обычной девушкой, без сверхспособностей, мучительных приступов и постоянной борьбы сама с собой заставило расплакаться. Но в глубине души Шульц знала, что это невозможно. Ее жизнь изменилась навсегда.              И ты либо учишься жить с этим, контролировать это, либо разлагаешься, становясь бесстрастной куклой инопланетного паразита.       

***

             Усталость тянула Барбару к земле невидимыми цепями. Воскресный приступ вымотал её до последней капли, оставив после себя лишь пустоту и звенящую головную боль. Имелось острое желание просто забиться в угол и уснуть, но впереди ждал понедельник, школа и необходимость притворяться, что все в порядке.              Хотя бы ещё один день. Продержаться ещё один сраный день.              В коридоре, как всегда, было шумно и многолюдно. Барбара шла в столовую вместе с Колей и Машей, стараясь не отставать мыслями от их оживленной болтовни. Данилевский, как обычно, рассказывал какую-то нелепую историю, а Мария вторила ему, подкалывая и вставляя забавные шутки в тему. Шульц улыбалась в ответ, кивала, поддакивала, но мысли лишь частично пребывали здесь.              Несмотря на измотанность, чувства обострялись до предела всякий раз, когда вокруг становилось слишком много всего. Слышала каждый звук. Видела каждую деталь. Затылком ощущала зуд от взгляда. И именно это пугало: казалось, будто бы кто-то смотрит на нее. Не просто скользит взглядом, а пристально изучает, сканируя, подобно рентгену.        — …и тут он как заорет!              Коля захлебывался от смеха, жестикулируя руками.        — Я чуть со сидения не упал! А это ведь не первый ужастик...              Барбара кивнула, стараясь изобразить заинтересованность, но очи скользнули мимо, устремившись вглубь коридора. Вот оно: чувство, словно ледяная невидимая рука зарылась в волосы на затылке.        — Да ладно тебе, Коль.              Закатила глаза Драпиковская, толкая того в плечо.        — Не такое уж и страшное оно было, ты просто трусишь! — Ну так ты не в кинотеатре смотрела!              В этот момент, когда внимание друзей было приковано друг к другу, Шульц осторожно повернула голову. Среди снующей толпы учеников заприметила женщину, стоящую в углу. Одета в строгий темный костюм, кажущийся слишком неуместным в этом пестрящем красками месте. Холодное лицо с правильными чертами оставалось бесстрастным, словно высечено из камня. Женщина подняла взгляд, устремляя светлые очки прямо на Барбару.              Секунда, другая… Их взгляды встретились, соприкасаясь. Барбара вздрогнула и тогда по спине пополз холодок. Нечто в ее взгляде вызывало необъяснимый дискомфорт.              Незнакомка спустя долю секунду прямого зрительного контакта резко отвернулась и быстро зашагала прочь, растворяясь в толпе тенью. Барбара проводила фигуру недолгим взглядом. Внутри пульсировала тревога.        — Ты в порядке?              Спросила Маша, заметив ее рассеянность. Девушка положила руку на плечо подруги. –        — О чём-то задумалась?              Шульц вздрогнула, как будто очнувшись от дурного сна. Посмотрела на друзей, стараясь скрыть нарастающее волнение.        — Да так… ничего. Просто устала немного.              Бал-Бал пожала плечами старалась и устало улыбнулась, но мысли занимала другая. Кто эта женщина? Что хотела? И почему Барбара почувствовала такой странную ауру?              Привкус паранойи, сильнейшего среди ядов, заполнял рот, медленно отравляя её разум.        — К вам же вчера приходили, да? — Кто приходил?              Сразу оживился Коля, высунув голову из песка подобно страусу.        — Ну как кто? Убийство же было вчера. В твоём подъезде, на три этажа выше, 120 квартира. Женщину сожитель зарезал.              Объясняла Драпиковская, жестикулируя. На лице любительницы тру-крайма не было замечено и следа наслаждения своей осведомленностью. Коля округлил глаза, приложив ладонь ко рту.        — Да ну...              Не поверил парень, глядя уже на Барбару. А та... словно онемела, застыв на месте.        — А во сколько убили?...              Дрожь в голосе сделала вопрос нервным. Маша уже пожалела, что сказала об этом. Подруга перед ней побледнела.        — Около полудня убили, через часа два приехала полиция и везде люди сновали до шести вечера, наверное. Катя писала, спрашивала, можно ли открывать полицейским. Тебя не было в квартире? — Д-да...              Соврала Барбара, а сердце забилось гулко-гулко, едва не раскрошив рёбра. Когда она ломала голову над химией на часах стукнуло ровно 12 дня. Полдень.