14. АААААА, ДНЕВНИКИ.

— 5 августа. Несколькими часами позже —

— Я просто уверена, что видела её где-то. — Может она одна из тех, кто раньше следил за тобой? — Нет же… она совсем другая, эта Ольга наверняка не та, за кого себя выдаёт. И я не видела её прежде. Подсунули новую?       Барбара нервно листала дневник, пытаясь найти похожее лицо на фотографиях, вклеенных на страницы. Получалось неважно. — Не кажется ли тебе, что за «подменой» персонала стоят серьёзные дядьки или типа того? Это же из разряда фильмов про мафию, которая следит за своей жертвой всеми доступными способами. — Только вот… что они от меня то хотят? Понятное дело— мои способности. Но для чего? — Нам предстоит это выяснить, Бал-Бал…       Поставив кружку с чаем, над которым всё ещё кружился пар, Верена подвинула ближе корзинку с овсяным печеньем.       Бросив взгляд в прихожую, младшая из Шульцов фыркнула. — А где те кеды, которые я подарила на твой др? — В комнате?       С явным непониманием, как обувь относится к данной ситуации, протянула Барбара, выгнув бровь. — Ты когда перестанешь носить свои обноски до критического состояния? — Когда они порвутся, очевидно. — Иногда мне кажется, что мама совершенно точно родила тебя уже калечной.       Закатила глаза Верена, разламывая печенье пополам. — Спасибо.       Со скепсисом сморщила нос старшеклассницы, взяв оставшуюся половинку себе. — Почему ты не взяла другое? — Потому что не хочу ломать его? Я не съем слишком много, поэтому нет смысла портить другую половину. — И так во всё, ты не замечаешь?       Барбара прищурилась, не совсем понимая, к чему сестра ведёт. — А что в этом плохого? — А хорошего?       Лицо Верены выражало крайнюю степень разочарования, смешанного с жалостью. Ну вот опять. Приплыли.       Старшая Шульц сжала чашку, закусив губу. В горле встал ком, словно репей, внезапно оказавшийся во рту. Он был горьким на вкус и острым, как лезвие бритвы. Глотку раздирало не вырвавшимся кашлем. — Если так ненавидишь, когда тебя жалеют, то перестань быть заложницей образа жертвы.       Ткнула пальцем в щёку сестры Верена, сведя брови вместе, а затем разгладила морщинку пальцами. — Я просто не хочу приносить проблем.       Отозвалась Барбара, поджимая губы. Внутри плескался стыд и искреннее недоумение: неужели она опять что-то делает не так? — Но выходит так, что ты зачастую именно та, от кого они исходят, окей? Давай ты сейчас воспримешь эту информацию без лишней драмы, а? Мы типа не в мелодраме.       Верена всегда была такой. И не сказать, чтобы это бесило, просто моментами действительно неприятно слушать о себе стороннее, пусть и очень объективное, мнение.       Где только подростки наберутся всех этих заумных словечек? Неужели книги по биологии действительно способны развить структуру составления мнений? Барбара в этом несколько сомневалась. С её полок нередко исчезали книги: та же Дюна представляла из себя философский трактат, завёрнутый в фантастической обёртке. — Мы обе прекрасно понимаем, что мама упахивается на работе ради нас, но неужели в просьбе заменить изношенные кеды на новые— есть что-то настолько постыдное? Тебе было прям по зарез нужно получить базу в качестве подарка на сраный день рождение? Может в следующий раз попросишь типа, не знаю, трусы тебе подарить? — Это разное!       Тут же вспыхнула обвиняемая. Кружка в её руках раскололась, с хрустом треснув. Горячий чай тут же вышел из керамического сосуда, расплескавшись по всей скатерти крупными каплями. Несколько из таких соединившись воедино, образуя ручеёк, стремительно бегущий за пределы стола.       Верена, казалось, даже не проявила испуга: медленно встала и, взяв кухонное полотенце с ручки духового шкафа, накрыла разлитый чай сверху, вытирая клеёнку. Осколки старшеклассница потрудилась собрать самостоятельно, а после выкинуть в мусорку. — Тебе повезло, что у нас не три кружки, иначе у мамы появились бы вопросы. А ты ведь так не любишь создавать проблемы.       Передразнила её манеру мелкая, поскольку та, очевиднее некуда, очень сильно выводила из себя. — Почему ты вообще привязалась к этому? — Это, разумеется, очень приятно: видеть, как твои подарки занашивают до дыр, но неужели в тебе нет и капельки самоуважения?       Барбара цокнула языком, закатывая глаза. Верена откинулась на спинку кухонного дивана, складывая руки на груди. — Ты можешь просто рассказать мне о том, что придумала на этот раз? Я, типа, не совсем настроена на выяснение отношений. — Я, типа, планирую изучить взаимосвязь КНРМ и твоей мутации.       На кухне повисло напряжение, прерываемое тиканьем часов, пока смех не сгладил углы. — Ты?       Еле сдерживалась старшая Шульц, закрывая рот. — Уж прости, но ты явно не из тех, кто должен заниматься этим.       Верене в этом году исполнялось 13 лет. И она едва ли достигала груди собственный сестры. О каких исследованиях можно говорить, если её даже на аттракционы некоторые без взрослых не пускают? — Нет, послушай. Это действительно важно.       Настояла младшая Шульц, сурово окинув взглядом насмехающуюся старшую, а затем бросила на стол стопку чёрно-белых фотографий. Барбара опешила, вскинув брови. — Я узнала пароль от маминого сейфа, залезла туда и нашла в коробке записи. Это лежало на самом верху.       Старшеклассница аккуратно прикоснулась к изображению, оглаживая границы подушечкам пальцем. Лица… незнакомые, пустые, совершенно точно новые. Кроме одного. — Та коробка… она принадлежала отцу, ведь так?       Лицо, находящееся в середине фотографии, в окружении неизвестных женщин и мужчин, выглядело в точности, как и Льюис Шульц. Голос Барбары, казалось, охрип, когда взгляд встретился с сестринским. — Я решила подождать тебя, чтобы мы вместе в этом разобрались. Ну так что… ты в деле? — Но откуда это у мамы? — Она хранит любой хлам, который принадлежал отцу. Неудивительно, что и это взяла с собой. — Если там хранится тайна КНРМ, то мама может просто хранить ценные бумаги, способные диагностировать это. — Но для чего? Разве кто-то может им заразиться, кроме тебя и… меня.       Верена нахмурилась, отводя взгляд. А ведь действительно— зона риска для неё всё ещё была как нельзя реальной. Даже если они оба заразились после посещения Крайцберга, то какой шанс, что причина их заражения не может прямо сейчас произрастать в округе? — Мы ведь не знает источник КНРМ, верно? Только симптомы и последующий процесс увядания заболевшего. Отец вообще мог что-либо знать о болезни до того, как ей заразился? — Вполне возможно.       Серьёзно заявила Барбара, завязывая волосы на затылке. — Нам следует поторопиться. Возможно, нам удастся найти что-то ценное. — Я тоже думала над этим, но если записи сделаны до рокового заражения, то какой шанс найти там что-то полезное? Мама точно держит всё врачебные записи там, на случай моей болезни. Но это ведь может быть вся полезная информация. Ни больше ни меньше. — Неужели этого будет мало? — Тут меньше радости, чем гордости. Обычные дневники вряд ли приблизят нас к разгадке. — Мы дети, Верена. Не учёные и не супергерои. У нас нет крутых гаджетов и возможностей. Давай не тешить больших надежд и попытаемся найти хоть что-нибудь? — Тебе бы быть оратором, а не переводчиком. — У каждого свои недостатки.       Фыркнула Шульц, поднимаясь с насиженного места. Тканевая обивка тут же поднялась вверх, принимая естественный вид. Обе удалились с места преступления, оставив мокрую тряпку сохнуть, а осколки— на дне мусорного ведра.

— 6 августа. Ночь —

      Сегодня у Елены работа в круглосуточном до трёх ночи, так что девочки решили отменить тренировку и вплотную заняться записями отца.       Там находились разные предметы: от старых фотоальбомов и кассет до миниатюрных дневников, помещающихся на ладони. Записи велись на странной вариации старонемецкого языка, многие из слов которого ныне устарели и не использовались. Льюис, по воспоминаниям обеих, никогда не говорил настолько сложным языком.       И это… наводило на некоторые мысли. Неужели отцу действительно было, что скрывать? Да вот только… каков секрет? В чём он заключается? — Мама придёт через полтора часа, а мы тут играем в шарады.       Простонала Верена, закрывая слипающиеся глаза руками. Они занимались этим уже почти пять часов, а успели дойти только до половины второго из четырёх дневников. Этот наистраннейший диалект всё не приедался, упрямым терновником прорастая в сознании и бесконечно прокалывая мозги своими шипами. — Слушай, у меня, кажется, есть идея.       С воодушевлением начала Барбара, откладывая исписанные двойные листочки, образовавшие вокруг маминой кровати небольшое бумажное море. — Если эти вещи были ценны для отца, то вполне вероятно вновь соединить энергию этого предмета воедино и просмотреть отрывки его чувств. Да, не совсем доказательный и действенный метод, но… хоть что-то.       Пожала плечами она, поджимая губы. Верена запоздало кивнула, проморгавшись. — Да… ДА. Бал-Бал, это ведь и вправду можно сделать? Почему мы раньше не пришли к этому? — Потому что обе хотим уже лечь спать? Я бы прям тут и вырубилась, если честно. — Ты это… начинай, а я приберусь. Мама не должна знать об этом. — Ха, а ведь излучала такую уверенность.       С самодовольством подметила старшая Шульц, усаживая поудобнее. Вытянув руки перед стопкой дневников, напоминающей тёмную башню, девушка стала осторожно «музицировать» пространством, изгибая пальцы. После слабого «плюх», будто кто-то в полной темноте услышал падение капли в воду, комната наполнилась голубо-синим свечением, тут же вступая в контакт с Барбарой. Двухцветные светлячки медленно облепили руки, от плеч до кистей, согревая и обжигая своей горечью мутантку.       Шульц закусила губу, представляя образ отца, стараясь уловить нить, заложенную между работами.       Вдох.       Комната медленно потемнела, погружая двоих во мрак. Сквозь закрытые веки было очевидно: лампочки погасли, уступая место свету. Так происходило каждый раз, когда Барбара находилась в непосредственной близости с техникой, параллельно используя «энергию».       Выдох.       Она втянула воздух носом, пустив руками волну в пространстве. Синий и голубой сменился серым, а затем— розово-фиолетовым. Её собственным цветом. — Они все говорят…       Юношеский голос напугал обеих, однако Верена, спустя секунду оцепенения, пробормотала: — Это воспоминания папы. Продолжай.       Видимо в комнате было нечто большее, чем свет. Барбара, не став фантазировать далее, крепко удерживала контроль над энергией, пока голос продолжал вещать. — Что видят её. Но не могут объяснить, как она конкретно выглядит. Кричат: она струится по моим венам, сквозь тело и уходит к облакам. «Это мыльный пузырь!» Но это ощущения, которые и я способен уловить…       Верена, наблюдая за силуэтом из энергии, который расхаживал около задёрнутых штор туда-сюда, внимательно поглощала каждое сказанное слово. Кромешная тьма рассеялась, когда появились серо-розовые очертания, подсвечивающие комнату. — Никто не помнит, от чего именно заразился: кто говорит о странной голубой кошке, а кто о дереве с фиолетовыми плодами. Но ни того, ни другого в окрестностях нет. Мозг старается скрыть точный объект заражения? Естественная форма самозащиты болезни от попытки излечения? Включая, что каждый страдает от быстрой потери памяти, то неудивителен факт замещения воспоминаний.       Барбара сжала зубы. Руки начинали подрагивать. Немецкий казался и вправду старым, каким-то редким диалектом, но из-за изучения записей тот успел приестся, поэтому речь воспринималась нормально. — Если никто не способен контролировать энергию, а лишь чувствовать, то какой прок от этой попытки стать «провидцем»? Крайцберг… я так давно живу в тебе, а всё размышляю: почему ты такой особенный? И почему только моя семья страдает от тебя? Это за попытку приблизиться к богам?       Видение оборвалось, когда старшеклассница с содроганием пальцем отпустила энергию, погружая окружающий мир сначала в кромешную тьму, а затем и в мягкий свет, когда энергоснабжение в квартире восстановиться. Лампочка мерно зазвенела. — Это невероятно! Папа жил в Крайцберге!       Воодушевлённо затараторила Верена, подбирая с пола все упавшие листочки, параллельно сортируя между старыми и только что сделанными. Льюис… действительно жил там? Но почему этого не знала даже мама? — Но почему… почему он нам не говорил? Это ведь всё симптомы КНРМ, нет? — Им болел кто-то из его семьи. Логично, что она не передаётся воздушно-капельным, ведь папа был бы болен уже после первого посещения тебя в больнице. И, получается, она действительно представляет опасность для очень малого процента людей. — Да… маме ведь вкалывали полученную дозу «болезни», но с ней совершенно ничего не произошло. — И потратили ценную возможность. Получается, что теперь у нас нет даже примерного химического состава. — Или есть, но…       Верена, прервав своё занятие, подняла взгляд на затихшую сестру, глаза которой расширялись в соответствии с геометрической прогрессией из растущих предположений. — Если эта болезнь не с нашей планеты? Какое-нибудь растение, при употреблении которого запускается процесс? — А возможно, что болезнь местная, просто почему-то влияет только на семью Шульц. — У мамы наверняка есть химический анализ вколотой «прививки»… мы можем найти что-то похожее. — Я думаю, что за нас уже это сделали.       Передала бумагу сестре Верена, показывая пальцем строку с коротким: «совпадений не найдено». — Ну это уже дело принципа узнать: что за дрянь травит нашу семью…       Сжала ладонь в кулак Барбара, сверля взглядом документ. В ней бурлила несправедливость судьбы, преследующая их буквально по пятам. Это может происходить с кем-нибудь другим, а?! — Поумерь пыл.       Фыркнула на сестру Верена, смерив строгим взглядом. — Рыпаться в Крайцберг мы не сможем ещё лет пять, так что стоит заняться дневниками и практикой способностей. Да, ответы действительно невероятно близки, однако нам стоит подготовиться. Мало ли… какой чёрт там обитает. Я, например… боюсь заболеть.       Поджала губы девочка, обнимая себя за плечи. Потерять часть памяти— действительно не то, что хочешь пережить в разгар подросткового возраста. — Но это может занять уйму времени. — Я готова терпеть сколько угодно, лишь бы быть уверенной в безопасности.       Заверила младшая. Тишина повисла между ними всего на секунду, прежде чем послышался шорох и её заключили в объятия со спины. — Я буду тренироваться сколько угодно, лишь бы быть уверенной в твоей безопасности.       Верена, шмыгнув носом, проронила несколько счастливых слезинок.