29. Перегрузка! Перегрузка системы! Мозги плющит!

***

      Пробуждение в больнице впервые было настолько мягким и нежным, словно кто-то заботливо касался души, наигрывая на её струнах мелодию ветра. Барбара открыла глаза и увидела залитую утренним светом палату. Как и прежде: никаких излишеств, только белые стены, идеально выглаженное постельное белье на дальней тумбе, и запах стерильности. Это наверняка самая лучшая частная клиника, которую она только может себе представить, а потому здесь наверняка ценили комфорт пациентов. Главное— чистота и порядок. Слабый аромат лавандового моющего выдавал недавнюю влажную уборку. Но это была лишь попытка, созданная усталым мозгом, дабы унять ломоту в костях. Боль никуда не делась, а лишь затаилась, ожидая удобного момента, чтобы вновь напомнить о себе.       На прикроватной тумбочке, простой и функциональной, стояла ваза с четырьмя цветками. Алая роза, жёлтый и красные тюльпаны, а также фиолетовый ирис. Странная композиция, если рассматривать это в качестве букета. Один, очевидно, принадлежал Наташе. Мария рассказывала, что Романофф на её день рождение дарила розу вместе с цветной ленточкой. Мелодия, такая знакомая и любимая, нежно переливалась в тишине, став первопричиной пробуждения. На экране телефона, лежащего рядом, высвечивалось «Коля». Улыбка сама собой тронула губы, растопив на мгновение лед усталости. Сообщение ему она тоже… опять забыла отправить. Как можно быть такой безалаберной? Он же наверняка места себе не находит!       С трудом приподнявшись на локте, болезненно шипя от капельницы, Барбара приняла вызов, чувствуя, как саднит горло после вчерашнего кашля. — Привет, Коль…       Прошептала она, стараясь говорить как можно тише. Хоть палата и отдельная, но стены здесь вряд ли звуконепроницаемые. Да и связки не позволяли.       Голос в трубке был наполнен таким искренним, таким неподдельным беспокойством, что сердце сжалось от вины, уколом пронзившей всё тело. — Солнце, я места себе не нахожу! Почему ты не отвечала!? Я звонил раз сто, наверное! И писал столько же! Что с тобой сейчас? Я уже почти купил билет! Как только увидел первые кадры… аж сердце в пятки упало! Я думал, что сойду с ума!       Барбара усмехнулась, представив, как Коля сейчас мечется по её квартире в Витебске, параллельно собирая чемодан с её вещами, зажимая телефон плечом и хмуря свои красивые брови. Он всегда так переживал за нее, даже когда не было никакого повода. — Эй, эй, не надо паники.       Шульц попыталась придать своему голосу бодрости, хотя каждый вдох давался с трудом, словно в легких поселилась колючая проволока, при каждом движении выпуская иглы. — Все не так страшно, как показывают по телевизору. Просто небольшая царапина. — Царапина?! Да ты хоть видела фотографии?! Некоторые считают, что ты там погибла! А пока не позвонила Верена… я думал, что меня инсульт настигнет!       Данилевский не унимался, а его голос звенел от негодования. — Я хочу быть рядом, помочь тебе, принести лекарства, сварить куриный бульон, не знаю, что ещё… Сам, понимаешь? Я хочу помочь, даже если это значит, что ты мнишь себя сильной…       Барбара закрыла глаза, представив тепло юношеских рук, игривые прикосновения к плечу, нежные объятия и долгие поцелуи на крыльце. Ей так хотелось сейчас оказаться рядом с ним, забыть обо всем на свете и просто почувствовать себя в дома. — Скоро вернусь, Коленька, скоро. Обещаю…       Прошептала она, стараясь прогнать внезапно накатившую волну тоски. — Вот только выпишут… Слушай, а когда у нас там ближайшее свидание? Я уже соскучилась по тебе и тем эффектным па, которые ты считаешь уродскими…       В голосе Николая прозвучала шутливая строгость, смягченная нежностью. Парень всегда поглаживал локоть руки, которой держал телефон. В этот раз стало очевидно подобное из-за заминки: — Не будет тебе никаких свиданий, пока ты не перестанешь светиться фиолетовым, как новогодняя елка! Я не буду целоваться с тобой, пока не перестанешь быть гирляндой.       Барбара искренне рассмеялась, хватаясь за живот, но смех тут же перешел в мучительный приступ кашля. Тело тут содрогнулось пополам, словно от удара током, в горле все горело, а в глазах потемнело. Она закашлялась так сильно, что даже пришлось отложить трубку, боясь, что Коля услышит, как ей плохо на самом деле.       Шульц лежала, тяжело дыша, глядя на идеально ровный потолок, чувствуя, как соленоватый привкус крови наполняет во рту. И в этот момент поняла, что, возможно, не все так просто, как ей хотелось бы думать. И что возвращение домой может оказаться не таким уж и скорым. И, возможно, пусть геройство было не зря, но оно нанесло серьёзный ущерб здоровью. Страх, холодный и липкий, сковал её сердце. А что, если регенерация не справится? Она так и останется… инвалидом, кашляющим кровью при любой неудобно случае? Мысль была настолько пугающей, что по спине пробежал холодок.              На тумбочке вновь завибрировал телефон. Коля. Наверное, услышал что-то по звукам и перезвонил. Сглотнув ком в горле, Барбара снова поднесла трубку к уху.        — Коль, прости.       Прохрипела она, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, а потому пришлось сесть. — Что-то закашлялась…              В трубке воцарилась тишина. Затем раздался тихий, почти шепотом, обеспокоенный голос собеседника: — Барбара… что с тобой? Насколько плохо себя чувствуешь?              Девушка почувствовала, как к глазам подступают нежелательные слезы. Она не хотела его пугать, но врать тоже не могла. Не тогда, когда уже пообещала.        — Все… не очень хорошо. Мне парой… трудно дышать.       Нехотя призналась Шульц, внутренне кукожась в преддверии реакции.        — Я… я сейчас же вылетаю! Скажи мне, в какой ты больнице, я буду там через несколько часов!       Неподдельная паника охватила Данилевского, который, видимо, аж вскочил с места и пошёл куда-то.        — Нет, Коленька, не надо… Все под контролем. Врачи сказали, что это относительно нормально, просто нужно время…       Попыталась оправдаться она, однако лишь сильнее обеспокоила молодого человека:        — Нормально?!       Наконец взорвался Коля, чуть ли не хватаясь за голову. Её парень практически никогда не проявлял столь открытого гнева, даже если это касалось особенно патовых ситуаций. Эта, похоже, выходила за все рамки. — Ты кашляешь не просто мокротой, я уверен! Кровью, судя по звуку кашля, и тебе в добавок трудно дышать! И это нормально?! Что за врачи там у тебя такие?! Я им сейчас… — Коля, пожалуйста!       Перебила его Барбара, чувствуя, как слезы катятся по щекам. Они скользили по щекам, промочив пару пластырей по пути, но всё равно продолжили маршрут, скрываясь под больничном халатом. — Я просто хочу, чтобы ты знал… Я… люблю тебя.              В трубке снова воцарилась тишина. Затем Коля тихо сказал: — Я тоже тебя люблю, Бал-Бал. Очень сильно. И я буду рядом, что бы ни случилось. Просто… скажи мне, что тебе нужно. Это же… не глупое прощание, как в тех мелодрамах? Когда один из героев умирает, но не хочет рассказывать другому?...              Барбара почти всхлипнула прямо в трубку, однако вовремя успела зажать рот рукой и отодвинуть телефон:        — Просто… поговори со мной. Расскажи мне что-нибудь смешное. Пожалуйста.              Данилевский помолчал немного, а затем начал рассказывать нелепую историю о том, как он пытался приготовить блинчики, и они все сгорели, а один даже прилип к потолку, потому что она старался повторить трюк шеф-повара. Барбара слушала и слушала, стараясь отвлечься от боли и страха, чувствуя затылком, как тепло родного голоса проникает в самое сердце, согревая изнутри.              И в этот момент она поняла, что не одна. Что есть Коля, который всегда будет рядом, несмотря ни на что. Что есть Маша, от которой миллион беспокойных смс и пропущено столько же звонков, на которые бы по-хорошему ответить прямо сейчас…Что есть Верена, всё ещё ждущая объяснений, но готовая примчатся вместе с остальными. И что, пока у нее есть они, то можно справиться со всем. Даже если это означает долгий период реабилитации. Это всё… стоило того.              Вскоре Барбара заснула, убаюканная голосом, рассказывающим истории одна за другой.

***

      После очередного приступа кашля, который, казалось, вытряхнул всю душу, врачи снова взялись за обследования. Шульц застонала про себя. Рентген, анализы крови, какие-то странные датчики, приклеенные к телу, словно она – новогодняя елка… Было такое чувство, словно вновь стала подопытным кроликом. Только на этот раз ее мучили не противные ученые в белых халатах и шушукающиеся медсёстры, а вполне доброжелательные доктора в дорогой частной клинике. «Только бы не нашли ничего нового. Только бы не решили, что я опять на грани. Не хочу, чтобы мне внезапно открыли третий глаз какой-нибудь…»       Воспоминания накатили внезапно, как волна цунами.       Ей снова девять лет, она лежит в больничной палате, а вокруг– толпа врачей с озабоченными лицами. Они тычут какими-то иголками, задают кучу вопросов, смотрят, как на диковинного зверя.              Вердикт самого образованного, имени которого не вспомнит сейчас, описал всю её дальнейшую жизнь: КНРМ.              Никакого нормального лечения. Никакого понимания того, откуда берется эта зараза и как её вывести. Только догадки, анализы и бесполезные процедуры. Все, что они могли сделать – это облегчить страдания и надеяться на чудо. Итогом стала пресловутая инвалидность, которую Барбара искренне презирала и старалась лишний раз не распространяться о ней. Наверняка только те, кто держал её массивную медицинскую книжку в руках, уже в курсе от об этом. И, хвала богам, им хватает уважения молчать о таком недуге.              Барбара поморщилась. Она ненавидела больницы, врачей с их идиотским акцентом, который не давал понимать немецкий с первого раза. Ненавидела все эти обследования до глубины души. Хотела просто вернуться домой, к Верене, Маше, Коле и нормальной жизни. Но вместо этого приходилось снова и снова доказывать, что она жива. И что радиация не спровоцировала грёбаную лучевую болезнь!              В итоге, после долгих часов мучений, врачи вынесли свой вердикт. Куча таблеток (которые, наверняка, будут стоить целое состояние), курс лечебной физкультуры на месяц, бассейн, правильное питание (никакого жаренного мяса— вот это натуральное преступление!), и, как вишенка на торте, — абсолютный покой и никакого стресса.              Покой? Отсутствие стресса? Да они издеваются! Какой покой может быть у супергероя, который только начал свою карьеру?              Барбара вздохнула. Придется делать то, что говорят. Иначе не отстанут. И, кто знает, может быть, все эти обследования и процедуры действительно помогут ей вернуться к привычной жизни. Хотя бы на время, прежде чем появится новое задание.       

***

      Палата утопала в полумраке, нарушаемом лишь слабым светом настольной лампы. После изнурительных обследований и плотного ужина девушка наконец-то смогла немного отдохнуть за чтением книги, которую ей принесла Мэри(пришлось вновь поглядеть на бейджике). Что ж… Отцы и дети на немецком странная вещь. Она задремала после первой сотни страниц, пытаясь не думать о предстоящих тренировках, таблетках и боли, которая может внезапно прийти из-за ослабевания препаратов, а потому пропустила момент, когда дверь бесшумно отворилась. Стоило скрипу нарушить мерное тиканье часов, как Барбара раскрыла глаза, сонно оглядываясь.       На пороге стоял Тони. Старк выглядел хуже, чем она себя чувствовала. На лице застыла маска усталости, а в глазах читалась неприкрытая боль. Фирменная самоуверенность испарилась, оставив после себя лишь тень былого Железного человека. — Помешал?       Тихо спросил он, входя в палату. Барбара покачала головой, приподнимаясь на локтях. Капельницу поставят с утра, т.к. уже успели запихнуть миллион таблеток. — Что-то случилось? Ты выглядишь так, будто тебя трижды пережевали и выплюнули.       Тони слабо дёрнул уголки губ в подобии, опускаясь на стул рядом с ее кроватью. Его лицо, заклеенное медицинскими пластырями, нельзя было назвать счастливым или слишком радостным. Дела у него явно были не в компании. — Да уж, поездка в Сибирь выдалась… незабываемой.       Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Шульц чувствовала, как между ними повисает напряжение. Вокруг того образовался плотный кокон из обиды, отчаянья и злости. Что-то произошло. И явно очень-очень плохое, раз мужчина так нервничал, что руки подрагивали. Тони определённо не собирался рассказывать ей подробности. — Ладно, не буду давить. Но если тебе нужна помощь…       Нарушила молчание Барбара, укладывая книгу на тумбу. — Мне нужна помощь.       Перебил Старк. — И она связана с Питером.       Девушка удивленно приподняла брови. Беруш нет, так что точно не ослышалась. — С Питером? С ним что-то случилось? — Случилось… Понимаешь, после всего этого… раскола… я понял, что не могу дать то, что ему нужно. Я слишком занят, я слишком...       Он сжал кулаки, пытаясь сдержать бурю эмоции внутри, которая бушевала из стороны в сторону, надеясь прорвать кокон. Барбара чувствовала, как ему трудно говорить об этом. — Питер хороший парень. У него огромный потенциал, но… он еще совсем ребенок. Ему нужен кто-то, кто будет направлять. Кто научит не только полноценно сражаться, но и жить.       Шульц вспомнила их короткое знакомство в Германии: Питер был наивным, восторженным, амбициозным и немного неуклюжим. Но в нем чувствовалась какая-то особая искра. Тот самый неукротимый дух, который нужно направить в нужном направлении. — Я видел, да и слышал, как вы с ним неплохо сработались.       Сказал Тони, глядя ей в глаза. — Вы понимаете друг друга. Не как профи и новичок, а как равные. Ты можешь ему помочь, став ментором.       Барбара глубоко задумалась, подперев ладонью щёку. Она только выписывалась из больницы, а дальше предстоял долгий период восстановления. И у нее есть собственные проблемы, которые нужно решать, а не оттягивать. Но в тоже время, заглядывая в чужое, избитое лицо, Шульц видела, как сильно Тони нуждается в чужой помощи. И Питер... Он действительно талантлив, несмотря на столь юный возраст. То, что она видела в Германии— лишь верхушкой айсберга. Если этот потенциал не развить правильно, если он попадет не в те руки, желая сделать это самостоятельно, и последствия могут быть катастрофическими. Лучше уж она сама займется его обучением, чем позволит кому-то использовать его в своих целях. Её история больше не должна повториться. — Ты действительно думаешь, что я справлюсь?       Спросила она, сомневаясь. Тони коротко кивнул, наклонив голову. — Я знаю, что ты справишься. Ты ответственная, альтруистичная и… умеешь сопереживать людям. А это сейчас многое решает, Твайлайт. Твоя «сила дружбы» играет в обе стороны.       Барбара посмотрела на Старка и увидела в его глазах не только усталость и боль, но и надежду на то, что она сможет помочь Питеру. И, возможно, помочь ему самому. Хотя бы немного. — Хорошо…. Я попробую.       Мужчина выдохнул с облегчением. — Я это ценю. Спасибо за содействие. — Не стоит благодарности. Но у меня есть одно условие. Оно не должно стать для тебя трудностью...       Тони насторожился. — Какое? — Коля. Мой парень. Он очень талантливый танцор, но у него нет возможности получить достойное образование в этой сфере, т.к. его родители отказывают ему в получении именно этой специальности, мол: несерьёзно, а Коля этим очень горит. Я хочу, чтобы ты устроил его в колледж в Нью-Йорке по этой специальности.       Старк слегка нахмурился. — Ты хочешь, чтобы я устроил твоего парня в колледж? Это как-то связано с Питером? — Нет. Просто… я не хочу бросать его одного в Беларуси. А если я буду жить в Нью-Йорке, ему будет трудно приезжать ко мне. Любовь, конечно, может существовать на расстоянии, однако такое извращение мне не вкатывает.       Она замолчала, глядя собеседнику прямо в карие глаза, сияющие усталостью и тем самым бликом, будто глаза излишне увлажнены подступающими невовремя слезами. Барбара знала, что просит слишком многого, но не могла поступить иначе. Коля был той самой семьёй, ради которой нужно расшибиться в лепёшку. А потому не могла просто так оставить его ради какого-то супергеройского долга даже на несчастный год. Хотя, возможно, обучение затянется и тогда уже придётся придумывать для мамы очень правдоподобный вариант… — И еще. Я хочу, чтобы ты оплачивал нам квартиру, пока будем жить в Нью-Йорке. Его учёбу можешь оплатить всеми теми деньгами, которые ты мне хотел всучить, а остальное... оставь себе. За больничные расходы.       Тони молчал, обдумывая чужие слова. Барбара видела, как в глазах сменяются разные эмоции: удивление, рассуждение, азарт.       Старк вздохнул, потер переносицу и усмехнулся, складывая руки на груди.        — Ты… знаешь, как выкручивать руки, да? Случаем не родственница Пеппер?       Он снова замолчал, глядя с прищуром. — Ладно… Я согласен. Устрою твоего Флэшав колледж и буду оплачивать квартиру. Но ты должна пообещать мне одну вещь. — Какую? — Что будешь следить за Питером. И за собой в том числе.       Ответил тот, кивнув в сторону невидимого Питера. Видимо… в направлении Нью-Йорка? А затем перевёл суровый взгляд на неё. Хвала богам, что в этот раз она не утыкана капельницами. — И не дай ему натворить дел. А если что-то случится… пеняй на себя.       Барбара улыбнулась, складывая руки перед собой. — Обещаю.       Тони поднялся со стула, протянул руку и крепко пожал, получив незамедлительную реакцию. — Спасибо. Ты только что спасла мою задницу. — Не стоит благодарности. Просто… постарайся не развалить Мстителей окончательно, пока меня не будет рядом. Ну… точнее то, что от них осталось?       Старк усмехнулся. Невесело, но попытался изобразить лёгкость. — Это вряд ли. Но я постараюсь. — И ещё... от кого тюльпаны и ирис?       Осторожно уточнила она, желая разбавить атмосферу. — Сэм просил передать красный, мой жёлтый, а ирис... когда я побывал в Рафте, то Ванда попросила выбрать именно его.       Барбара улыбнулась уголками губ, откинувшись на подушку. — Спасибо тебе. — А откуда познания в том, кто подарил розу? — Мне кажется это довольно очевидным.       Он кивнул, коротко усмехнувшись губами, и вышел из палаты, оставив девушку наедине со своими мыслями. Она только что согласилась стать наставником подростка-супергероя, переехать в Нью-Йорк и позволить Тони Старку оплачивать её жизнь. Что она натворила?