39. Принцесса сновидений.

      Глаза открываются с трудом, словно их веками держали запечатанными. В горле— пересохшая пустыня, а в лёгких — угольная пыль. Голова гудит, как растревоженный улей, переполненный обрывками воспоминаний и чужими эмоциями. Барбара, инстинктивно почувствовав неладное, мысленно нащупала нити, пытаясь ухватиться за реальность сильнее.       Здесь пахло стерильностью и отчаянием, тонкой смесью, знакомой каждому, кто хоть раз побывал в стационаре. Палата пульсировала энергией, но загнанной, подавленной, будто зверь, которого держат на коротком поводке. Она чувствовала чужое горе, боль, и страх— всё лилось из углов и стен, оглушая и ослепляя сначала ярким светом, а затем беспросветной тьмой.       Шульц машинально попыталась поставить ментальный блок, отгородившись от этого хаоса, но поняла, что сил ни на что не осталось. Организм отчаянно требовал покоя, а не вот этого вот всего. Ёбаной войны.       И тут её пронзила мысль, словно лезвие. Тони. Где он? Где остальные? Эта мысль, ударом молнии, вырвала её из полусонного состояния, заставив сердце забиться быстрее, почти на бешеных скоростях.       С трудом разлепив веки, она окинула взглядом палату. Стерильная белизна стен давила на психику сильнее, чем самый искусный допрос. Приборы пищали и мигали назойливыми насекомыми, высасывая из последние крохи энергии. «Надо выбираться отсюда.»       Подумала Барбара, собрав волю в кулак. Но прежде, надо хоть немного сориентироваться, понять, что вообще произошло.       И тут, словно в насмешку, в поле зрения появилась она. Женщина с тёмной кожей, облачённая в халат и чепчик и волосами, похожими шоколад, в которых кусочками плавало золото. Она возникла в дверях палаты, словно материализовалась из ниоткуда, и смотрела на неё с каким-то странным, изучающим выражением.       В чужих глазах плескалось неверие. Попытка приподняться отозвалась резкой болью в рёбрах, словно напоминая о том, что она не так уж и цела. Шульц попыталась опереться на руки, но те оказались бессильными. Лишь резкий рывок, и тело остаётся в прежнем лежачем положении. Что за…?       В непонятках, Барбара окинула своё тело взглядом. К запястьям прикреплено множество трубок, вдобавок, пальцы окутывала странная пластиковая накладка, а лоб неприятно стягивало. Она резко дёрнула ногой, намереваясь встать с кровати, но конечность будто примерзла к койке. И лишь спустя пару неловких мгновений и попыток она осознала, что дышит с помощью аппарата жизнеобеспечения, быстро пиликающего по левую руку. Паника захлестнула её с головой. Сколько времени прошло? Что с ней сделали? Где она вообще находится?       Медсестра, наконец отошедшая от ступора и осознавшая, что пациентка пришла в себя, ахнула и отшатнулась назад, прикрывая рот рукой. — Oh, my God! She's awake!       Прошептала она, и ее слова эхом отразились в звенящей тишине палаты.       Затем, словно очнувшись, она повернулась и побежала по коридору, крича что-то на незнакомом Барбаре языке. Через несколько секунд в палату ворвалась группа людей в белых халатах. Они окружили её, словно стервятники, готовые растерзать добычу, и принялись что-то быстро говорить, осматривая приборы и ощупывая пациентку. Но Барбара уже не слушала их. Она знала одно: что была в коме.       Все вокруг обращалось в хаос, а органы чувств обострились до предела. Будто кто-то выкрутил громкость мира на максимум, превратив всё в какофонию из ощущений и голосов. Разум пытался отделить одно от другого, систематизировать, но тщетно. Лишь яркие, болезненные вспышки то тут, то там, подобные зарницам в ночном небе.       Лица врачей, склонившиеся над ней, искажались и множились, превращаясь в гримасы жутких, бестелесных масок. Их движения казались хаотичными и резкими, как у марионеток, дергаемых невидимыми нитями. Игла вонзилась в вену жалом ядовитого насекомого, впуская внутрь ледяной поток, сковывающий тело и разум. Свет бил в глаза, прожигая сетчатку, превращая мир в ослепительное, пульсирующее ничто.       Запахи душили, сдавливали горло невидимой рукой. Сладковатый смрад лекарств смешивался с резким запахом дезинфекции, рождая тошнотворную смесь, вызывающую головокружение и слабость. Голоса— обрывочные, невнятные, — доносились словно из другого измерения, сквозь толщу воды и времени. Она силилась разобрать хоть слово, понять, что от неё хотят, но все попытки разбивались о стену непонимания.       Воспоминания, словно призраки прошлого, терзали сознание, вспыхивая яркими, болезненными картинами. Танос, его лицо, наполненное триумфом. Раскалённая боль в груди, словно рёбра превратились в бурлящую на костре кашу. Отчаянный крик, застрявший в горле, так и не вырвавшийся наружу. Лица друзей и товарищей, их глаза, наполненные ужасом и решимостью. И внезапная, всепоглощающая тьма, забирающая без остатка.       Всё смешалось, перепуталось, слилось воедино, превратившись в кошмарный калейдоскоп, не имеющий ни начала, ни конца. Разум протестовал, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-то, сохранить хоть каплю ясности, но силы таяли, словно лёд в пламени. Она чувствовала, как распадается на части, превращаясь в пыль, уносимую ветром, растворяющуюся в бесконечном, бездонном ничто.       Остановить этот процесс было невозможно. Сопротивляться ему— бессмысленно. Барбара закрыла глаза, отдавшись на волю судьбе, позволив себе раствориться в этом безумном вихре ощущений, надеясь лишь на одно: что где-то за гранью этого кошмара её ждёт покой.

***

      Тихонько, постепенно, словно из глубин океана, Барбара начала всплывать на поверхность. Будто из мутного колодца. Всё внутри похолодело, обратилось в камень, когда мозг подкинул в распоряжение сознания папку «Битва в Ваканде». Ярость, гнев, отчаяние— все чувства, что до сих пор теплились в её душе, разом исчезли, оставив лишь всепоглощающую пустоту.              Она попыталась заплакать, чтобы хоть как-то выплеснуть боль, но слёзы не шли. Словно кто-то перекрыл кран, оставив её лишь с безмолвным, невыносимым горем. В голове эхом отдавались голоса, смешиваясь в пчелиное жужжание.              Внезапно, словно вихрь, нахлынули и другие воспоминания. О битве в лесу. Не просто картинки, а жгучие, осязаемые ощущения, разрывающие сознание на части.              Вот Танос, его лицо, искажённое злобной усмешкой. Его кулак, обрушившийся на рёбра, словно молот, раздробивший кости в пыль. Адская боль, пронзившая грудь, от которой потемнело в глазах, и она рухнула обратно на землю, как тряпичная кукла.              Затем— отчаянная попытка вырвать Камень Силы из его треклятой перчатки. Энергия боли и печали, бурлящая в венах, словно лава, обжигающая изнутри и дарующая небывалые возможности в обмен на рассудок. Но сила камня оказалась сильнее её. Энергия обрушилась шквалом, испепеляя волю, выжигая надежду. Будь она сильнее, здоровее, да и просто лучше, возможно один единственный камень удалось бы вырвать и замедлить ход битвы.              Дальше— туман, а затем ярость, отчаянное желание предотвратить неизбежное. Она видела Тора, сжимающего свой топор и втаптывающий рукоять в фиолетовую грудь, но он медлил. Слишком медлил. «Бей в голову!»       Пыталась закричать она, но из горла вырвался лишь хрип, захлебывающийся кровью. Барбара знала, что Тор должен сделать, но ей не хватило сил предупредить его.              И наконец— это. Щелчок. Мгновение, которое изменило всё. Она не видела его, но почувствовала кожей. Взрыв такой силы, что её будто подкинуло над землёй и со всей скорости притянуло обратно. И далее — всепоглощающий кошмар.              На энергетическом уровне она чувствовала, как рвутся нити, соединяющие людей с близкими и родными, как рушится ткань самой реальности. И это чувство было ужаснее любой физической боли, потому что, казалось, взорвётся голова.              В тот момент Шульц ощутила на своей шкуре, как изменилось энергетическое поле земли. Оно будто перестроилась, приняло что-то новое, совершенно чужое, на свой горб из людских прегрешений. Планете словно вырвали позвоночник и вставили спицы со словами, что так жить можно. Существовать? Да. Жить? Нет.              Это все произошло в одно мгновение, но врезалось в память, как клеймо, которое уже никогда не стереть. Барбара с ужасом осознала, что этот кошмар будет преследовать её вечно.              Покалывание боли и злобы застила глаза. Всё это нужно будет выплавить с головы, а затем излить в реальность.              Забыться не получится. Остаётся лишь уничтожать              Тело всё ещё ныло, скованное слабостью, но острота ощущений притупилась, позволяя немного освоиться в окружающей обстановке.       Трубок стало меньше, словно кто-то решил проявить милосердие, освободив от части оков. Повернув голову, Шульц окинула взглядом палату. Стерильная белизна стен, знакомые приборы, — всё это говорило о том, что она всё ещё находится в больнице, а значит, кошмар не закончился.       Неожиданно взгляд зацепился за прямоугольник, висящий на стене напротив. Телевизор. Инстинктивное желание узнать, что произошло, оказалось сильнее усталости и апатии. Собрав остатки сил, она протянула руку вправо и нащупала пульт, лежащий на тумбочке.       Экран ожил, вспыхнув ярким светом, и в палату ворвался голос диктора, говорящего о чём-то сдержанно-трагичным тоном. Барбара с трудом сфокусировала взгляд, пытаясь понять, что происходит.       На экране мелькали кадры — пустые улицы городов, заброшенные здания, толпы людей с лицами, полными отчаяния. В голове пронеслись лишь обрывки фраз: Беспрецедентная трагедия… Щелчок… Исчезнувшие миллиарды… Что вы… Экономика. Но смысл происходящего дошёл до неё не сразу. Слишком невероятным и чудовищным казалось всё то, что она видела и слышала.       Затем, словно удар молнии, осознание пронзило её. Танос действительно победил. Это не плод её собственных больных фантазий, а реальность, в которой теперь предстоит жить. Он стёр половину жизни во вселенной. Мир, за который они сражались, мир, который она так отчаянно пыталась спасти, рухнул в одночасье. Всё было напрасно.       И тут её внимание привлекло то, как диктор говорил — ровным, поставленным голосом, словно зачитывая текст. Он уже не передавал новости о трагедии, а просто обсуждал ее, как обыденную тему для разговора. Похоже, что миру удалось привыкнуть к пустоте.       Шок сковал тело, словно ледяные объятия. Всё внутри похолодело, обратилось в камень. Ярость, гнев, отчаяние— все чувства, что до сих пор теплились в душе, разом исчезли, оставив лишь всепоглощающую пустоту.       Она попыталась заплакать, чтобы хоть как-то выплеснуть боль, накопившуюся из-за произошедшего, но слёзы не шли. Словно кто-то перекрыл кран, оставив её лишь с безмолвным, невыносимым горем.       Внезапно в палате вспыхнул свет, вырвав из водоворота воспоминаний и тьмы. В комнату несмело вошла медсестра, в чьих глазах плескалась смесь сочувствия и восхищения. Она подошла ближе, с осторожностью, словно приближалась к дикому зверю, готовому в любой момент наброситься. — Вам нужно отдохнуть.       Произнесла она тихим, участливым голосом. В чужом тоне звучала забота, но Барбара чувствовала и что-то ещё— смесь благоговения и робости. Кажется, медсестра знала, кто она такая. Ну, или догадывалась.        — Вы так много сделали… вы спасли столько жизней.       Продолжала она, приближаясь. — Не только Ваканда, но и мир благодарен вам…       Женщина протянула руку, словно намереваясь погладить пациентку по плечу или по голове, но та инстинктивно отшатнулась, словно от удара. — Не нужно.       Прохрипела Барбара, отворачиваясь к стене. Её голос звучал сломлено и устало. В горле резко стало сухо, а язык прилип к нёбу. — Простите, если доставила неудобства, но вам пока рано знать о произошедшем. У вас опять может случиться перегрузка и… — Распинания излишне. Я и так знаю.       Ей было противно от этого сочувствия. От этого… неуместного восхищения. Как можно восхищаться тем, кто потерпел поражение? Кто не смог предотвратить катастрофу? Кто оказался настолько бесполезен, что, чёрт возьми, провалился в кому?       Барбара ощущала себя пустой, выпотрошенной. Словно кто-то выкачал из неё всю энергию, оставив лишь безжизненную оболочку. Ярость на саму себя вспыхнула с новой силой. Как она могла позволить себе стать настолько слабой? Почему не смогла сделать больше?       С ненавистью сжав кулак, она едва ли почувствовала острую боль. Непроизвольно впилась ногтями в ладонь, прорывая кожу до крови. Боль хоть немного отрезвила, вернула в реальность. Шульц открыла глаза и окинула ладонь презрительным взором. Ногти казались абсолютно нормальными, едва ли отросшими, а кожа странно почернела почти до самой кисти, огрубев. Предплечье точно похудело, учитывая, что теперь она могла бы сомкнуть пальцы вокруг него. Барбара чувствовала, что проспала немного, и это не давало покоя.       Но показывать свою слабость, свою боль, свою растерянность— не собиралась.       Ей нужно время. Время, чтобы прийти в себя, собраться с силами и решить, что делать дальше. Она еще не знала, что, но это определённо стоило понять и совершить. Переломить себя, если потребуется.       Медсестра, словно опасаясь нарушить покой, вышла из палаты, приглушив свет. Барбара осталась наедине со своими мыслями, которые, словно стая голодных волков, набросились на неё, разрывая сознание на части.       Шульц попыталась заснуть, найти хоть какое-то облегчение в объятиях сна, но тщетно. Воспоминания о битве с Таносом— о том, как она, вместе с воинами Ваканды и частью Мстителей, отчаянно пыталась сдержать его армию, — словно раскалённые иглы, впивались в мозг, не давая забыться. Но что-то было не так. Какая-то деталь ускользала от неё, терзая смутным предчувствием. Словно она забыла что-то очень важное, что-то, что могло изменить ход событий.       Где сейчас остальные Мстители? Где? Почему в голове лицо Тони не совпадает с головой? Почему он блондин? Или он всегда им был? Где сейчас Питер? Тор был с бородой или без? Стив разве имел карие глаза? Вопросы роились в голове, словно потревоженные осы, но ответов не было. Лишь давящее чувство потери, будто кто-то нарочно вырвал из памяти здоровенный кусок, отвечающий за ориентацию по местности. В ушах гудели голоса, но лица казались переиначенными. Питер не рыжий карлик. Или рыжий?       Ворочаясь на кровати, Барбара пыталась отвлечься, сосредоточиться на чём-то другом, но все попытки были тщетны. В голове поселился навязчивый мотив, повторяющийся снова и снова, имеющий броское название. Почему Тони носил очки в их последнюю встречу? Почему помощницу в её телефоне зовут не Алиса?       Затем, внезапно, словно луч света, пробившийся сквозь тьму, в сознании всплыл обрывок воспоминания. Она видела Наташу. В коридоре. Перед тем, как всё окончательно погрузилось во тьму. На подкорке крутилось нечто важное. Возможно послание, которое Барбара должна была передать. —Наташа…       Прошептала она, пытаясь ухватиться за эту ускользающую нить. Но память, как капризная бабочка, ускользала, не позволяя рассмотреть детали. Где она видела её? Что они делали? О чём должны были говорить? Ничего не приходило на ум. Только образ— встревоженное лицо Наташи, её пристальный взгляд и испуганный голос, лепечущий что-то о крови.       Надо её найти. Но куда идти? И что сказать? Как вспомнить то, что так отчаянно пыталось ускользнуть? Голова раскалывалась от напряжения, будто кто-то пытался вбить в черепушку гвоздь.       С каждой минутой воспоминание становилось всё более туманным, расплывчатым. Словно картина, написанная на песке, которую вот-вот смоет набежавшая волна. Ещё немного, и всё исчезнет, оставив лишь пустоту.       И тут она осознала, что только что забыла, что пыталась вспомнить. Всё исчезло, словно его никогда и не было в ту же секунду, испарившись быстрее света. Паника захлестнула с головой, резко дёрнув за тетиву. Шульц вспомнила какую-то деталь, а после, за мгновение, всё исчезло. Это даже не даёт ей на чём-то сосредоточиться! —Надо вспомнить… Надо…       Отчаянно твердила Барбара, пытаясь заставить свой мозг работать. Но, к своему ужасу, осознала, что не может вспомнить лица медсестры, которая только что была здесь. Оно расплывалось, теряло очертания, пытаясь раствориться в ничто. А может, медсестры и вовсе не было?       Что с ней происходит? Почему она так быстро забывает всё? Это становится только хуже. Страшная мысль пронзила, словно удар молнии. Её память сломана. Повреждена. Уничтожена. Опять.       От бессилия и отчаяния пробил озноб, а лёгкий сквозняк заставил вновь затрястись. С губ сорвался беззвучный стон. Барбара вновь погрузилась в омут болезненного сна пять минут спустя лишь для того, чтобы через какое-то время пробудиться в полном неведении. Наташа… Но даже это имя стало звучать всё тише и тише, словно эхо, затерянное в бесконечных коридорах памяти. Кажется, этой встречи и вовсе не было. Может, это лишь плод её больного разума, пытающегося зацепиться хоть за что-то знакомое?       Заснув на следующий час, Шульц так и не поняла, что делать с этим обрывком воспоминания. Было ли это сном? Реальностью? И если да, то как найти эту чёртову Наташу, если каждое новое лицо тут же стиралось из памяти, словно его никогда и не было? Медсёстры поднимут тревогу и её закроют здесь не меньше, чем на ближайшие полгода, если узнают о провалах в памяти. Наташа оставалась единственным связующим звеном с миром за пределами больничных стен, и если эта нить оборвется, то она окончательно погрузится во тьму.