42. Амбассадор Malheurs.

— 29 октября 2018 года —

      Покидая Ваканду, Барбара ощущала прилив сил, словно холодный ветер, пробежавший по спине, пробудил внутри что-то давно спящее. В сердце зарождалась обманчивая надежда— на движение вперёд, на то, что память о погибших можно будет увековечить не только слезами и болью, но и поступками. Шульц казалось, что теперь она готова найти новый смысл жизни и цель, минуя руины прежнего мира.       Но чем ближе становился Нью-Йорк, тем тусклее и холоднее становился этот свет в душе. Город встретил не фениксовым возрождением, а гнетущей серостью и безысходностью, словно весь мир вдохнулся и замер. Высокие здания, некогда сиявшие огнями и жизнью, теперь лишь серые монолиты, отражающие серое небо. Ветер, который в Ваканде приносил свежесть и силу, здесь лишь поднимал пыль и холодные тени.       Поднимаясь по знакомой лестнице к квартире, Барбара чувствовала, как надежда медленно тускнеет, подобно свече, которую пытаются задуть невидимым ветром. Каждый шаг отзывался эхом пустоты, а стены, казавшиеся когда-то домом, теперь были холодными и чужими. Внутри всё выглядело так, словно время здесь остановилось, не позволяя исцелить раны лишь абстрактными желаниями и надеждами.       Она остановилась у порога, втягивая ноздрями этот аромат— смесь улыбки, поддержки и забытого счастья. В голове всплывали обрывки воспоминаний— смех от дебильных шуток, утренние разговоры, тепло рук по вечерам. Но эти картины не приносили утешения, а лишь отягощали сердце, напоминая о том, что всё безвозвратно ушло. Внутри становилось всё темнее, и Барбара понимала: свет — это роскошь, которую она не могла себе позволить.       Квартира встретила хозяйку молчаливой неподвижностью, словно застывшая во времени и пространстве. В воздухе стоял знакомый, но странно отстранённый запах— смесь моющих и, что оказалось неожиданностью, свежих альстромерий. Барбара глубоко вдохнула, и сердце той сжалось: как подобно возможно? Она лежала в больнице почти полгода, а эти цветы, словно по волшебству, всё ещё были свежими. Кто-то заботился об этом месте. Кто-то продолжал хранить порядок. Кто-то, о ком она даже не подозревала.       Шульц медленно шагала по комнатам, ощущая под ногами знакомый холод паркета, вдыхая этот странный коктейль запахов и воспоминаний. В каждом предмете, мелочи жили отблески прошлого— аккуратно сложенная на столе газета, расставленные на отдельной полочке чашки, которые они случайно собрали, тем самым образовав общую коллекцию. Барбара касалась пальцами диванной подушки, чуть сжимала ткань, словно пытаясь удержать нечто ускользающее.       Её глаза, обычно такие живые и ясные, теперь блуждали по комнате с растерянностью и тоской. Губы дрожали, когда в памяти всплывали сцены— первый совместный Новый год, когда они украшали ёлку, смеялись, обменивались подарками и делились мечтами, которые тогда казались вечными. Романтические ужины, окутанные мягким светом, где время текло медленно, и казалось, что эти моменты никогда не кончатся. Ночные разговоры, наполненные тихими признаниями и надеждами, которые теперь звучали как отголоски чужой жизни.       Но вместо радости эти воспоминания приносили лишь тяжесть, сдавливающую грудь. Они были подобны острым иглам, протыкающим душу и оставляющим после себя огромный шрам. Барбара ощущала, как в сердце разгорается холодный огонь— то самое пламя утраты, которое, казалось, уже было потушено.       Что-то в воздухе изменилось. Её интуиция— та тонкая, едва уловимая нить, связывающая её с миром— зашевелилась тревожным шёпотом. Она почувствовала энергию, незнакомую и чуждую, как будто незваный гость, пробравшийся святилище. Барбара рефлекторно попыталась окутать себя пурпурным щитом, сосредоточившись на образе, притягивая части энергии, которую так долго подчиняла. Но щит оказался хрупким, как тонкое стекло, и рассеялся прежде, чем успел принять форму.       Сердце забилось быстрее, дыхание сбилось, и в глазах появился лёгкий блеск страха— впервые за долгое время Барбара ощутила себя настолько уязвимой. В этом пустом доме, где каждый предмет хранил память, теперь поселилась чужая тень. Она почувствовала холод в душе, который проникал глубже любого физического мороза, и поняла— прошлое не просто жило здесь, а продолжало быть реальностью.       Барбара опустилась на край дивана, закрыла глаза и позволила воспоминаниям накрыть себя волной. Но даже в этом уединении, в этом тихом храме, где пульсировала головная боль, она знала— мир изменился. И ей предстоит научиться жить заново: в тени утрат, под гнётом ощутимого присутствия, в поисках себя самой.       Но вместо тепла и радости воспоминания о тех днях лишь утяжеляли душу, словно тяжёлые камни, опуская всё глубже в бездонную пропасть. Каждая улыбка, каждый счастливый момент теперь звучали горькой мелодией, отзываясь эхом боли, которую невозможно заглушить. Барбара ощущала, как эти моменты давят, сжимают сердце, не давая вздохнуть свободно.       Шульц подошла к ванной комнате, где на крючке висела Колина бритва— холодный, металлический символ того, что когда-то было частью их повседневной жизни. Чёрные пальцы, не скрытые перчатками, дрожали, когда та осторожно сняла её и, словно в бессознательном порыве, уронила в раковину. Звук удара о фарфор прозвучал глухо и тяжело, подобно приговору.       Барбара долго смотрела в зеркало— в то отражение, где время, казалось, застыло. Там, с другой стороны, стекла, она словно видела Колю. Его взгляд, наполненный теплом и жизнью, смотрел на неё, а губы шевелились, издавая знакомый смех и слова, которые Шульц так отчаянно хотела услышать вновь. Но это была лишь игра разума, обманчивый мираж, рожденный тоской и болью.       Слёзы медленно скатились по женским щекам, и Барбара понимала с горькой ясностью: вернуть его невозможно. Коля навсегда остался там, позади, в мире, где её больше нет и быть не может. А она— здесь, в пустоте, где каждое отражение напоминает о безвозвратной утрате. О прошлом, в которое хотелось вернуться лишь из-за людей. Какое бы не было хорошее будущее… пока в нём нет родных, с которыми можно его встретить, оно теряет всякий смысл

***

      Решив под вечер навестить Мэй — с которой у них успела завязаться взаимная симпатия, — Барбара шагала по знакомым улицам, словно пытаясь удержаться за нить прошлого, которая уже начала рваться. Ей было важно увидеть хоть кого-то из той жизни, с кем можно было бы разделить горечь утраты и, может быть, найти ответы на мучившие вопросы. В груди разгоралась слабая искра надежды, но рядом с ней плотно сидела тревога— та, что не отпускает и не даёт дышать.       Поднимаясь по лестнице, Шульц чувствовала, как с каждым шагом сердце бьётся всё сильнее, словно барабан, призывающий к бою, но в душе вместо решимости росло беспокойство. Лестничные пролёты, когда-то наполненные смехом и разговорами соседей, теперь казались пустыми и холодными, как заброшенная церковь, забытая богами и людьми.       Подойдя к двери, она подняла руку и робко постучала. Сначала тихо— почти осторожно, боясь нарушить невидимый покров тишины, который окутал это место. Ответа не последовало. Барбара стучала снова, громче, настойчивее, каждый удар кулака отдавался эхом в пустоте, будто она стучала в закрытую дверь собственной судьбы. Но тишина оставалась непреклонной, глухой и безжалостной.       Взгляд её потемнел, зажглись фиолетовые огоньки вместо зрачков, губы сжались в тонкую линию. Она уже знала, что Питер исчез — эта мысль жгла и не давала покоя. Но Мэй? Почему дом молчит? Сердце сжалось— холодный комок тревоги начал тянуть вниз, в бездну неопределённости.       Вспомнив, что Мэй обычно оставляет ключи в почтовом ящике, Шульц опустилась к нему. Её пальцы дрожали, когда она перебирала связку, и наконец обнаружила знакомый ключ. Дрожащей рукой вставила его в замок— и дверь поддалась с лёгким скрипом, явно не желая впускать чужака.       Войдя внутрь, Барбара сразу ощутила необычную пустоту — не просто отсутствие людей, а словно сама жизнь покинула это пространство. Квартира определённо пуста, но безупречно убрана. Поверхности блестели от недавней уборки, запах моющих средств резал нос, пытаясь заглушить что-то более глубокое и тревожное. Здесь не было привычного беспорядка, следов обитателей— только стерильная чистота, холодная и чуждая.       Шульц медленно прошла по комнатам, блуждая глазами по знакомым, но теперь чужим вещам. Пустые стеллажи, пустой стол, аккуратно сложенное одеяло на диване— всё выглядело так, будто хозяева просто исчезли, оставив за собой только эхо былой жизни. Она почувствовала, как внутри что-то сжимается, смешиваясь в горькую кашу эмоций.       Её губы дрогнули, глаза чуть сузились, а брови нахмурились, когда она ощутила, как холод проникает не только в тело, но и душу. В этом безмолвии дома-призрака, Барбаре впервые стало по-настоящему одиноко— не просто физически, а до самой нижней стенки левого желудочка.       Она сделала несколько шагов назад, глубоко вздохнула и чуть наклонила голову, слушая невидимый голос прошлого. Но в ответ прозвучала лишь тишина— холодная, пустая и безжалостная. Она поняла: здесь больше нет тех, кто мог бы поддержать, утешить или просто оказаться рядом.              Тот же невидимый шлейф, тянущийся из её квартиры в эту, переплетался, завязываясь в пространстве морским узлом. Барбара ощутила схожесть запахов от моющих и пришла к неутешительному выводу.              Мэй тоже исчезла.              На тумбочке, где она любила оставлять духи, где лежали всегда запасные ручки для Питера, не было ничего из перечисленного. Лишь фотография в простецкой рамочке, где женщина обнимала только-только поступившего в школу Питера, с забавным рюкзаком, больше самого школьница.              Мысли складывались невесёлые, и всё-таки разум не разучился думать. За квартирами следят. Причём довольно давно, раз установился такой прочный эмоциональный пласт. Кто нанял этого человека? Людей? Казалось, что именно эти размышления не требовали особых усилий, т.к. и идиоту известен ответ.              Ну конечно же кто-то из Старков. Вполне возможно, что Пеппер, учитывая уровень её менеджмента, но она наверняка была слишком занята компанией, чтобы думать о чём-то подобном.              Тони.              Ну старик.              Это осознание и умилило, и расстроило ещё больше, роняя настроение ниже пульса у мертвеца. Вздох дался тяжело. Агрессивная химия жжёт лёгкие, а вместе с ними— слизистую. Сняв перчатки, девушка аккуратно коснулась рамки, взяв ту в руки. В носу защипало лишь от одного взгляда на счастливую парочку. Дядя Бен, муж Мэй, умер не так давно, но на этой фотографии мужчины не было.              Пухлощёкий Питер с очками на носу смотрелся до того правильно, что сердце сдавливало тисками рёбер. Душа, будто став отдельным органом, жалась всем своим естеством к тому, не желая умирать.              Перед глазами поплыло: теперь вечерняя квартира казалась до того неправильно намытой и стерильной, что слёзы заполнили собой веки. Из горла едва не вырвался кашель, когда препарат перестал действовать. Рёбра заныли, не позволяя хозяйке разогнуться.              Поджав губы, Барбара захныкала, прижимая фотографию к груди. Это не всё, что осталось от них, но оно было единственным, что заставляло душу болеть до пульсирующей головной боли.

***

      В комнате Питера, словно по чьему-то приказы было чисто, но всё прибывало в привычном творческом беспорядке. В столе протёрта пыль, но всё ещё нагромождены учебники. В шкафу порядок, но изобилие изношенных тряпок. Кровать заправлена, но стара. А ведь у неё был план, как бы обставить эту комнату.              Плакаты не заросли паутиной, а вполне прилично прикреплены скотчем к обоям. На потолке всё та же кладовка, где Питер хранил первую версию своего костюма, но уже пустая.              Взгляд будто не фокусировался на чём-то одном, предпочитая суматошно бегать туда-сюда, желая уцепиться хоть за что-то по-прежнему знакомое. Но как бы сердце не металось в поисках того творческого балагана, который Пит любил устраивать, всё казалось не тем. Вылизанным, чистым, а потому мёртвым. Заброшенным. Оболочкой, но не формой жизни.              О прошлом напоминали лишь кеды, давным-давно высохшие, но по-прежнему стоящие на подоконнике, прикрытые от прямых солнечных лучей выцветшей газеткой.              Квартира, отполированная до блеска и скрипа зубов, не радовала, а давила сверху, как упавший с неба валун. Сгорбившись, девушка засунула руку в рукава в надежде согреваться, но ничего не помогало. Всё вокруг морозило изнутри, как кондиционер, работающий на усиленных мощностях.              В надежде встретить хотя бы кусочек прошлого, того самого, где каждый день наполнен событиями и другими людьми, Барбара и не заметила очевидного. Лишь взглянув на квартиру уже практически у двери, в сердце зародилась тихая мысль: Тони ведь не просто так заботится о квартире. Он наверняка не просто так её арендует, так и в придачу моет. Деньги не маленькие, но и он не скупердяй. Откуда такое иррациональное желание?              Понятно откуда. Оттуда же, где и произрастает поле цветов под названием «чувства». И один из бутонов, которые Тони сорвал, находясь между жизнью и смертью, было виной. Что не сберёг. Что не успел сказать. Что не успел… побыть. Что неправильно распорядился временем, веря точно также, как и она, в чудесную бесконечность светлого будущего.              И всё-таки Тони двигается вперёд. Помня о прошлом, держит путь в настоящее. Наверное, это проще, когда у тебя есть хоть кто-то рядом.              Почувствовав укол зависти, Барбара тут же ударила себя по щеке, отгоняя данную мысль с послевкусием вины на языке, жмурясь от тяжести собственной руки. Наверняка теперь синяк останется.              Покидая квартиру, Шульц оставляет ключи в ящике и быстро спускается по лестнице, убирая руки в карманы. Одна девочка уже испугалась её ладоней, так что стоит быть аккуратнее.              Сжав губы в тонкую линию, Барбара почувствовала, как одинокая слеза скатилась по щеке, затекая куда-то под воротник толстовки.              В носу предательски защипало, и девушка поторопилась, стремясь покинуть место, которое дарило ей свыше половины положительных эмоций за месяц, а сейчас лишь напоминало призрак самого себя.

***

      Почти ночью, когда телефон показал десять, сумерки окончательно упали на город тяжёлым беспросветным одеялом, мешаясь со световым загрязнением настолько, что звёзд видно не было.       Шульц, так и не заставив себя ничего приготовить, беспокойно спала последние пять часов, то и дело просыпаясь от громкого гудения автомобилей вдали. Даже беруши не всегда помогали, учитывая, что какие-то придурки из соседнего дома устроили вечеринку с музыкой. Выкурить таких с помощью полиции нельзя до двенадцати, так что приходилось терпеть.       Сидя на кухне, Барбара смотрела в окно, освещённая лишь экраном собственного мобильника. Оставив его на столешнице, девушка приняла вполне взрослое решение. Купить готовую еду в круглосуточном, раз руки противятся.       Накинув капюшон на голову, Шульц надевает чёрные перчатки и выходит в резиновых тапочках.       Ртом дышится проще, а потому первые клубы пара вырываются и непроизвольно зачаровывают своей лёгкостью, тут же растворяясь под напором ветра, пытаясь с собой забрать часть тягот.       Барбара только поджимает губы, едва ухмыляясь уголком губы, следуя указаниям Пятницы в собственном телефоне. Адрес оказался незнакомым, но сам внешний вид магазинчика всплыл в памяти. Ну, это уже победа.       Будто задерживая дыхание, она вошла внутрь, оповещая с помощью музыки ветра продавца. Рыжеволосый парень с голубыми глазами был необычным, но не более того. Его лицо тут же стёрлось из памяти, когда Барбара прошла к полкам с готовой едой.       Набрав три пакетика с лапшой быстрого приготовления, Шульц взяла сосиски, сыр, бекон, хлеб для тостов, масло и джем. Перебиваться бутербродами вечно не получится, но уже хоть что-то. Рука непроизвольно потянулась к кильке в томатном соусе, но, словно осознав, что делает, она тут же отдёрнула ладонь, судорожно вдохнув воздух. «Их любит Коля, но не я.»       И это осознание рубануло так больно, что горло непроизвольно сжали тиски чужих рук, а глаза раскрылись, тут же неприятно обожжённые холодным светом ламп.       Помотав головой, Барбара скинула капюшон с головы, но не смогла поправить. Руки оказались заняты.       Развернувшись в направлении кассы, она оказалась перехвачены на полпути. Появившаяся девочка, белокурая настолько, будто мороз целовал её без остановки, как и анемия, явно соревнуясь в первенстве.       Незнакомка, внешне точно подросток, неловко улыбалась и бегала глазами, но всё-таки набралась уверенности и посмотрела ей в глаза своими, бледно-голубыми.       Наверное, Барбара выглядела не очень, раз девочка на секунду засомневалась, прежде чем сказать: — Вы ведь Пурпурная Леди, верно? Я ваша большая фанатка! На пресс-конференции говорили о вашем плохом состоянии и многие думали, что вы умерли, но я…       И дальше Шульц будто не слышала. В ушах зашумело ультразвуком, а в голове поднялась волна из крови, затапливая собой мозг. Сердце гналось за новым мировым рекордом, не иначе, потому как едва не проламливало собой заживающие рёбра в попытке справиться со стрессом.       Во рту пересохло, а кожа на лице стянулась. Гримаса наверняка была говорящей, оттого девочка на секунду притормозила. Хотя она скорее ожидала ответа. — Ты задала какой-то вопрос?...       Прошептала Барбара, чувствуя, как голос надрывается. Долговато молчала.        — Да! Вы видели пресс-конференцию после щелчка? Что именно вы думаете о… Таносе?       Кровь тут же отхлынула от лица, заставляя покусанные губы стать в один момент бледно-белыми. Ещё чуть-чуть и кожа обещала посинеть. Как же ей захотелось стать ебучей амфибией, типа червя, и закопаться поглубже в землю, чтобы умереть под ней. Тогда от трупа будет больше пользы, чем от оболочки сейчас, которая только и может, что убивать себя. — Мне жаль…       Шепчет Шульц, чувствуя, как голос дрожит, а слёзы ощутимо увлажняют глаза. — Но я не буду отвечать на такие вопросы.       И, не удосужившись собрать уроненные продукты, когда руки ослабели, девушка разворачивается и покидает магазин, переходя с быстрой ходьбы на бег. Сил всё ещё недостаточно, чтобы воспарить, но Барбара уверена: будь они, то она бы взлетела так высоко, что потеряла бы контроль и рухнула вниз безучастным телом, получив посмертное обморожение.

***

      Утро оказалось нежелательным событием в её жизни. Точнее сказать— обязательным, а потому самым худшим. Мысль, что она проснулась зря, непроизвольно промелькнула прямо перед глазами жирным шрифтом, убегая в закрома памяти.       Тряхнув головой, Барбара осмотрелась. Квартира не разгромлена, одеяло на полу, она во вчерашней толстовке и перчатках. Она спала в уличной одежде. Идеально.       Чувствуя, что волосы на висках уже начинают слипаться, Шульц заставила себя сходить в душ. Стоя под горячими струями воды, она то и дело дёргала кран, по миллиону раз смачивая и выжимая мочалку прежде, чем наконец вспомнить вчерашнее происшествие не просто, как цветное пятно из прошлого, а вполне реальная ситуация. Даже лицо той девочки не отпечаталось ничем. Просто… бесцветная каша, задающая провокационный вопрос. И получающая самый исчерпывающий ответ.       Когда Барбара вышла из душа, сверкая чистотой и унынием, желудок пропел голодную серенаду, требуя еды, которую она вчера благополучно оставила на полу в магазине. Простонав от усталости, она глянула на плиту. Часы показывали семь утра. Заебись.       Включив телевизор на кухне, повернувшись спиной к нему, Шульц принялась варить кашу. На воде. Гадость редкостная. Её такой кормили в Германии, да к тому же без соли и сахара. В морозильнике нашлись пропавшие пару дней как овощи. Но в морозилке пропадает только кусок сала, да и то не факт, так что Барбара бросила их на разогретую сковородку под крышку и принялась чистить картошку. Как только села есть чуть остывшую кашу, мультики прервались, заставив её расстаться со смешариками, и встретиться лицом к лицу с ведущей новостей. — Доброе утро, Нью-Йорк. С вами, как и всегда, Алиса Реймс. Не так давно, буквально несколько часов назад, к нам поступила следующая информация…       Кадр сменился, рисуя ночную улицу и удаляющийся силуэт, бегущий по тротуару. Внутреннее напряжение едва не достигло пика, когда Барбара проглотила первую ложку пересоленой бурды.       Желудок невовремя заныл, разразившись пением китов на всю квартиру. — В Куинсе была замечена Барбара Шульц, так же известная, как Пурпурный Щит или же Пурпурная Леди. На приведённых фотографиях видно её лицо. И, если судить по показаниям очевидцев, каждый из свидетелей абсолютно точно уверены— она более, чем здорова. Главный вопрос назревает сам собой. Почему Мстители молчали о возвращении столь значимой для Нью-Йорка супергероини? Почему нас не проинформировали о состоянии здоровья народной любимицы? Почему она здесь, а не в больнице? Что от нас скрывают Мстители? Это мы узнает на грядущей пресс-конференции. А с вами была Алиса Реймс.       Голос изменился, как и картинка, демонстрируя совершенно другую сцену: — Доброго времени дня. Прогноз погоды на сегодня…       А дальше словно мозг отказал, наперебой стреляя мыслями-пулями сам в себя. Истязая нежные извилины настолько, что в висках начало пульсировать, а руки, покрывшись мурашками, стремительно теряли тепло. Даже когда Барбара судорожно встала с места и начала метаться, непонятно почему и зачем, ничего не помогало. Глаза суматошно бегали по стенам и полу, в попытке зацепиться хоть за что-то, однако стерильная чистота убивала не только слизистые, но и микрофлору желудка.       Содрогнувшись от очередного приступа удушья, девушка схватилась за горло, раздирая почерневшими ногтями кожу до красных полос. Полотенце сползло, оголяя грудь, но в попытке вздохнуть Шульц не обратила внимание на оголение и холод. Слезы не шли. Это не было грустной новостью.       Однако организм крайне плохо переносил стресс, а негативная энергия, наполнившая тело до предела, стремительно портящая ментальное состояние, съедала нервные клетки с неистовым аппетитом.       Чтобы ещё раз она вышла в магазин…

***

      Спустя час, пришло сообщение на телефон, потому как любые звонки Барбара принципиально игнорировала. Голос не был способен на воспроизводство звуков, а речей— подавно.       На экране вспыхнуло имя. «Стив». Взгляд медленно остановился на этом имени. Она не спешила брать трубку, руки застыли в воздухе, боясь нарушить тишину и привлечь к себе внимание.       Мгновение тянулось долго — и вдруг на экране появился короткий текст: сообщение. Стив: Привет, Барбара. Я видел новости. Стив: Мне сообщили, что ты в порядке, когда ты только проснулась. Но я решил не говорить об этом публично — чтобы дать тебе время восстановиться. Я с Наташей были на миссии, так что тревожить тебя не хотели, однако потом выяснилось, что ты улетела и мы решили навестить тебя позже. Стив: Так получилось, что ситуация неожиданно вышла из-под контроля. Я хотел бы предложить тебе не участвовать в пресс-конференции, которая планируется по поводу твоего возвращения. Не торопи себя. Стив: Мы понимаем, что сейчас тебе тяжело. Не хотим давить на тебя. Просто знай— мы рядом.       В словах Роджерса звучала забота и осторожность: явно не хотел торопить её или навязываться. Его голос, который явно проговаривал сообщение прежде, чем написать, наверняка был мягким, спокойным, с оттенком понимания и поддержки: «Мы понимаем, что тебе сейчас тяжело. Мы не хотим давить на тебя.»       Эти слова словно мягкий теплый плед обволокли сердце, ненадолго согревая лёд, образовавшийся вокруг. Она почувствовала совсем незначительное облегчение, сумев вздохнуть чуть глубже. Ей определённо хочется говорить с прессой, отвечать на вопросы или оправдываться. Было одно желание— оставить всё позади и дать самой себе время.       Барбара вздохнула— как будто впервые за долгое время позволила организму расслабиться, находясь двадцать четыре на семь в состоянии повышенного напряжения. Взгляд стал более спокойным. Передавая Стиву короткое заявление для пресс-конференции, она говорила тихо и ясно, всё-таки включив аудио: — Я вернусь тогда, когда буду готова, а пока что… мне нужно побыть одной.       Это был не просто шёпот. Не просто слова— это клятва: Барбара вернется. Сильнее. Лучше. Здоровее. И это будет, когда её перестанут доставать. И в этом хриплом обещании звучало тихое, почти угасшее— искра света в темноте.       

«Потерявшись во тьме— ищите свет.»