Глава 3. /Путешествие/

Во-первых, он чувствовал себя бесполезным. Во-вторых, глупо. В-третьих, неловко. В-четвертых, он не знал, чем заняться. В-пятых, он боялся за дядю. Зуко не вернется ближайшую неделю, а отправить весть он не мог. Да, небольшим ладным судном, построенным, как он язвительно говорил про себя, из костей и веток, и правда управляли все, и мужчины, и женщины, и делали они это великолепно. Кажется, что корабль летел, скользил по воде, еле задевая ее, как порой птица, наклоняясь над водой, позволяет кончику крыла вспороть волну. Парус надувался, как грудь напыщенного голубя, и они плыли со скоростью ветра. Люди часто менялись, чтобы не уставать, они спокойно и весело общались между собой, порой используя то ли неизвестные ему слова, то ли неизвестный ему язык.  Его судно, двигавшееся на угле, ничем не напоминало этот корабль, Зуко не понимал, как они ориентируются, а спросить стеснялся. И вообще стеснялся. Принц не любил общаться. Боялся. Последние три года он разговаривал только со своей командой. Ну как разговаривал — приказывал и кричал. А тут…  Мужчин звали Хануф и Ичокка, а женщин — Чомакаг и Тила. Они пытались спрашивать, откуда он, чем занимается — а Зуко был ужасен, ужасен во вранье. Поэтому он краснел, и бледнел, и кашлял, и поправлялся, перебивая сам себя. Больше всего ему хотелось, чтобы от него отстали, но ему нужно быть хотя бы не ужасным человеком! — Ты из семьи рыбаков? — Кхгм, наверное, можно и так сказать. Да. То есть нет! Мой отец не рыбак, но мой дядя да, и он забрал меня к себе. Теперь я рыбак. — Как в этом году улов у Киоши? Зуко густо покраснел. — Я начал только этим летом, мне сложно сказать. — Ясно-ясно! А где ты до этого жил? Зуко тоскливо посмотрел, как Катара и Тила управляют большим парусом, девушка на удивление безропотно слушала крики своего брата — за день с ними Зуко понял, что они бесконечно перечат друг другу, но все делают вместе. — На западе. — Не хочешь говорить! В колониях, что ли? Брось, не будем осуждать. Мужчины сидели справа и слева от него, пили какую-то брагу и передавали друг другу сверток с вяленым мясом, каждый раз сначала предлагая его Зуко, но тот только яростно мотал головой. Запах был острым, резким. Лодка двигалась совсем иначе, чем его судно, и Зуко мутило. Может, сказаться больным?  — Ты очень хорошо сражаешься. Тебя отец учил? Зуко страдал.  — Можно и так сказать. — Он оружейник? Мясо опять прошло под самым носом. Зуко нахмурился. — Да, мой отец делает оружие. Что-то в его тоне насторожило мужчин, и они замерли. — Что-то не срослось у вас, да? Зуко только кивнул. C удивлением почувствовал, что Хануф хлопает его по плечу, участливо заглядывая ему в глаза. — Сочувствую, сынок. Это самое сложное. Всегда удивляюсь, как на Большой земле люди не жалеют друг друга. Чуть что — ссорятся, бросают друг друга. Знаешь, у нас, на полюсе, это невозможно. И все так или иначе мирятся.  Зуко выдохнул и смущенно улыбнулся, посмотрел вдаль, лишь бы отвести взгляд. Эти мужчины его едва знают, но почему-то сочувствуют. Ему стало так нестерпимо от этой доброты, что он решился раскрыть рот. — А я всегда удивлялся, почему люди живут в таком холоде. Значит, есть свои плюсы? Мужчины засмеялись. — Есть! Увидишь сам.  Сокка закричал что-то, перекрывая ветер, но Зуко не понял ни слова. Мужчины засуетились, Ичокка кое-как перевязал сверток с мясом и сунул его в руки Зуко. Принц увидел, как мужчины сменяют Катару и Тилу. Девушка подошла, плюхнулась рядом с ним и принялась стаскивать кожаные рукавицы, которые надевались для работы с канатами, и, неловко приподнявшись, заткнула их на пояс.  — Ты выглядишь потерянно. Сегодня девушка собрала копну из свободных волос, косичек и бусин в крепко затянутую косу, и лицо ее стало яснее, словно бы ушла рябь воды и отражение стало ярче. У нее был удивительный профиль, Зуко таких никогда не видел — он был как будто пологий склон, между лбом и носом почти не было выемки, как у его народа, но у ее носа была горбинка, выступал рисунок губ, и очертания лица наводили на мысли о скале или русле реки, такими плавными, текущими были линии.  — Что? — Разглядывая ее, он растерялся и забыл, о чем шла речь. — Говорю, ты выглядишь потерянно. Все в порядке? Тебя будут искать дома? Зуко открыл было рот, чтобы ответить что-то привычное: «Все в порядке», «Тебя это не касается» и «Это неважно». Но что-то было в этих добрых людях, которые не видели в нем ничего плохого, и что-то было в ней, так светло и участливо глядящей на него, что он неожиданно промямлил:  — Боюсь, дядя будет волноваться.  Она кивнула. — Плохо, что ты не предупредил его. Зуко нахмурился, сжал губы в тонкую линию и кивнул. Его глаза все время бегали по горизонту, неспособные остановиться на собеседнице. В животе заурчало. — Скажи, а будет обед? Девушка улыбнулась и показала на сверток в его руке.  — Обед. Мы будем дома завтра днем. Сухих запасов хватит. Да ты попробуй, это вкусно. Зуко с опаской развернул сверток. Это был пучок тонких полосок мяса. Как их есть? Кажется, мужчины кусали прямо так. Но это было как-то неловко, Зуко попытался двумя пальцами ухватиться за одну полоску и принялся тянуть ее на себя. Это было тяжело — мясо прилипало к другим кускам, и он весь извелся, пока не вытащил его. Принц бросил взгляд на девушку — ему кажется, или в глазах смешинки?  Все время она смеется! Он попытался оторвать зубами кусок мяса, но это оказалось не так-то просто, оно было твердое, тягучее, волокнистое, Зуко понял, почему мужчины так резко дергали головами. У него не получалось, и Зуко уже не знал, что хуже — вырвать себе зубы этим дурацким куском мяса или достать при девушке еду изо рта. Пока он мучился, Катара беззвучно ушла. Кое-как, всячески подергав головой, Зуко все-таки справился. Катара вернулась с маленьким кувшином. В ее глазах определенно был смех. — Держи. Можешь размачивать мясо тут, будет полегче.  Зуко благодарно кивнул. Он принял кувшин из ее рук, осторожно снял крышку, понюхал содержимое. — Хмель? Девушка махнула рукой.  — Совсем слабый. Не опьянеешь.  Она продолжала сидеть напротив него, внимательно разглядывая. Зуко вздохнул и принялся вымачивать мясо. В этот раз оно стал мягче и откусывать было легче, хотя все равно приходилось дергать головой. — Ты странно ешь. — Она неловко улыбнулась. — У вас странная еда. Девушка хмыкнула.  — Набирайся сил. Сокка сказал, ты нам понадобишься на следующую смену. Попробуешь управлять кораблем Племени воды?  Принц Страны огня только кивнул.     Судя по всему, уже наступил вечер, но было все еще светло, хотя свет был мягкий, рассеянный, нежный. Жемчужный. Принца поставили на малый парус вместе с Катарой, у большого паруса стоял Хануф, а у руля — Чомакаг. Сокка неуклюже, но быстро полез на мачту главного паруса и подвязал себя к верхней рейке. Катара прислонилась к мачте рядом с принцем и принялась беззаботно поигрывать косичкой. Ичокка отдал Зуко перчатки, и их кожа оказалась неожиданно мягкой и приятной на ощупь. Зуко замер, ожидая, что будет дальше. Наконец Катара начала говорить. — Ночью наше течение мягое, так что такой большой скорости, как днем, не будет. Пойдем медленно. Но мы приближаемся к полюсу, поэтому будут дрейфовать льдины. Зуко раздраженно потер переносицу, перчатка царапнула кожу. — Во-первых, сейчас ночь? — Почти что, уже поздний вечер. Летом солнце садится всего на пару часов. Скоро сумерки, видимость будет хуже. — Во-вторых, льдины. — Конечно, льдины. А ты думаешь, летом они тают? Зуко попереминался с ноги на ногу и принялся крутить в руках конец каната. Катара сжалилась. — Зимой лед смерзается. Летом оттаивает и появляются дрейфующие льдины. Маленькие нам не страшны, а вот больших надо опасаться. У Сокки острый глаз, поэтому он будет смотрящим. Зуко поднял глаза. — Он весь день был у руля, а теперь будет всю ночь высматривать льдины?  Девушка улыбнулась. — Он обожает ходить в море. Может не спать сутками и отлично справляться. Настоящий моряк.  В ее голосе звучала беспримесная гордость. Зуко еще раз посмотрел на смешного худого парня с огромными ногами и руками и почувствовал уважение, как бывало перед людьми, знающими свое дело. И немного зависть — к чувствам, что царили между братом и сестрой, несмотря на их ругань, — такие теплые, полные любви. Этой любовью от них просто веяло. — Мы стоим на малом парусе, так что большой физической силы тут не нужно, но от него зависит маневренность. Тебе нужно быть быстрым и точным и делать ровно то, что говорит Сокка. Видишь рычаг?  Зуко кивнул. Рычаг, поворачивающий парус, был длиной чуть больше мужской руки и располагался параллельно палубе. — Бросай канат. Смотри на рычаг. Его надо будет поворачивать с той скоростью, с которой Сокка попросит, в одну из семи точек. Мысленно раздели полукруг на семь точек. Вот тут — крайняя правая, она называется Луна. Крайняя левая называется Солнце. Посередине — Зенит.  Зуко с широко раскрытыми глазами слушал девушку.  — Остальные позиции идут согласно кругу солнца в небе. Луна — Закат — Сумерки — Зенит — Утро — Рассвет — Солнце. Сокка будет кричать что-то вроде: лед справа в тридцати локтях, Закат плавно. Это значит, где бы ни был рычаг, нужно его перевести сюда неспеша. Или, например: дробный лед слева, Утро срочно.  Это было не так сложно, как сложно понять, к чему придумывать обозначения. — Почему вы не используете градусы? — Градусы? — Переспросила девушка. — Современные навигационные системы используют более точные градации, до десятых доль, и это куда проще, чем кодовые обозначения.  Зуко поймал ее задумчивый взгляд. — Хороший моряк, который ходит с детства, понимает, как поставить пойготту, и может его ставить правее или левее позиции, нам не нужны градусы.  — Пойготта? Она кивнула на рычаг под его руками.  — Откуда ты знаешь про современные навигационные системы?  Лицо пошло красными пятнами, он почувствовал это мгновенно. Кто тянул его за язык! Что за глупость, так раскрыть себя перед ней! Зуко уставился на побелевшие костяшки, так сильно пальцы сжимали рычаг, и спасло его только одно: — Большой лед справа, мягкий край, Луна спокойно!  Рычаг стоял на Зените, и Зуко принялся толкать его.  — Джет, надо медленнее! — Заорал Сокка. Рычаг был уже на Луне. Зуко неловко потер затылок. — Это плохо? Катара отвернулась от горизонта и взглянула на Зуко. Ему показалось, что мурашки побежали у него по спине — таким пронзительным был ее взгляд. — Не особо, мы пойдем по более обширной дуге, обойдем лед на слишком большом расстоянии. — Прости. Я в первый раз такое делаю. Нужна ловкость… Она мягко улыбнулась, и мурашки вернулись — как эта девушка может не злиться на него и не ругаться? Начались сумерки, край моря и очертания айсбергов стали совсем зыбкими. Зуко потерялся во времени. Сколько они тут? Полчаса? Час? Два? Было что-то успокаивающее и очищающее в физической работе, в том, чтобы сообща вести корабль через опасные воды, в том, чтобы всматриваться в горизонт, отдыхая и ожидая криков обзорного, в том, что не нужно разговаривать, но нет и одиночества. Катара не уходила, иногда комментируя и дополняя указания Сокки. Зуко неожиданно понял, что улыбается, и тут же нахмурился — специально.  Зуко не выносил доброты по отношению к себе. Он тут же вспыхивал еще более ярким гневом, чем обычно, но эти люди, то место, которое они ему предложили… Это не было ни милостыней с их стороны, ни одолжением, он как будто встал в ряд, как маленький, но добротный и нужный винтик, и это было так… легко. Если бы он был принцем, его бы это возмутило, принцы — не винтики, но он всего лишь Джет, любопытный парень, и сейчас ему можно не принимать решений, не командовать нахальными и своевольными солдатами, не решать, куда и зачем плыть, не искать свою судьбу, его судьба в руках этих малознакомых и дружелюбных людей, и сейчас Зуко просто смотрит на воду и ждет, когда нелепый парень крикнет команду. Хорошо. — Смотри. — Катара подошла ближе, подняла руку и указала на яркую звезду чуть слева от носа корабля. — Вышла главная звезда, Чигэйвэм. Считается, что она висит над самым центром земли. Мы всегда возвращаемся домой за ней.  — Красивая. Катара кивнула. — А вы разве никогда не доходили до самого центра земли? Девушка пораженно покачала головой на этот его вопрос.  — Не думаю, что это возможно. Холод. Опасность. Ледяные горы. Нет, Джет, мы живем около побережья, в теплых заливах, куда доходят течения. Наша земля таинственна, в ней много загадок, и порой из глубины континента приходят существа, о которых мы ничего не знаем. Стало холодно, потому что ночь и полюс приближается? Или это ее слова о жизни на земле, которой ты не знаешь, земле, скованной льдом и тьмой… — Как это ваше чудо? — Нет, чудо… пришло из воды. Это я нашла его. Я покажу тебе. Зуко хотел было еще что-то спросить, но… — СОЛНЦЕ СРОЧНО! Он навалился на рычаг, но тот, как будто и не слушался его до этого, застрял и не хотел сдвинуться с места. Зуко налег всем телом, пойготта со скрипом еле двинулся вперед и, кажется, встрял еще хуже. Катара потеснила его плечом, и они молча навалились вдвоем. — СРОЧНО, ЧТО ВЫ ТАМ ДЕЛАЕТЕ? Глаза ее в панике метались по мачте.  — Джет, подсади меня!!  Она ткнула пальцем куда-то над его головой.  — СРОЧНО НА СОЛНЦЕ! Зуко опустился, обхватил ее ноги, легко поднял маленькую девчонку и шагнул вплотную к мачте. Что она там разглядела? Но Катара где-то над ним кряхтела и наконец нервно крикнула. — Канат обвился! Сейчас! Все, ставь меня! Зуко тут же вернул ее на палубу и навалился на рычаг, и тот мгновенно послушался его и встал на то самое Солнце. Чомакаг у руля, кажется, выругалась, что-то ударило в борт, их качнуло и Катара потеряла равновесие, Зуко едва успел схватиться за мачту и тут же ухватил ее за плечо и рванул к себе, девушка вцепилась в него руками.  Раздался придушенный крик, Зуко поднял голову — обвязанный веревкой, на рейке большого паруса болтался Сокка. — Идиоты! — Жалобно простонал он, обхватил ногами мачту и пополз обратно.  Корабль выровнялся, и Зуко осознал, что все еще держит Катару, как и она держится за него. Девушка тут же отшатнулась.  Зуко неловко прочистил горло, положил руки на рычаг и уставился на него так, как будто он ему должен что-то сказать. Но тут же новая команда Сокки не заставила себя ждать, и они продолжили работать вместе.  Ночь не была темной. Луна — огромная, низкая, она сияла близко, а звезды усеяли все небо так, словно кто-то просыпал бисер на бархат. Паруса приспустили, чтобы замедлить ход, и их сменили на постах. Хотелось спать, и пора было идти внутрь, но Зуко остался — опираясь на борт, рассматривать удивительное небо. Стало холодно, и ему дали парку, и теперь лицо щекотал сливочного цвета мех, пахнущий сладким дымом.  — Погоди, сейчас кое-что будет. Катара прислонилась рядом и показала пальцем куда-то впереди. — Такой лед бывает только в эту пору. И Зуко увидел. Прозрачные, словно хрустальные, пластины, сотни их, качались на волне, ударяясь в борт с почти что мелодичным звуком. Они наползали друг на друга, как части доспеха при движении, и показалось, что поверхность моря превратилась в чешую огромного невидимого дракона, который ворочается где-то в глубине. В ночном свете пластины льда были зеленоватыми, и, кажется, отражали звезды. Где заканчивается вода и начинается небо? Зуко не знал, завороженный переливами света и звука. В его воображении возникла замысловатая женская диадема из театральной постановки, которую он видел в детстве, — там гирлянды из кристальных подвесок также переливались и тихо звенели. Вместе с матерью они пошли за кулисы, и актриса дала ему подержать диадему. Взрослые разговаривали, но он не слышал, о чем, все превратилось в тихий шум, шум ветра, шум моря, шум льда… — Как это называется? — Анкал тинтин. Лед духа воды. Зуко кивнул, не отрывая глаза от поверхности океана. Она качалась и мерцала, не жидкая и вольная, и не твердая и застывшая, лед напоминал леденцы, стеклышки, но снизу веяло холодом, а стоило протянуть руку, словно из желания коснуться — и становилось ясно, что эти «стеклышки» огромны.  — Я рада, что ты поехал с нами. Зуко повернулся к ней — ее глаза светились и мерцали так же, как и анкал тинтин за бортом. — Мы так редко встречаем новых людей, и нас так мало… Из-за войны мир стал таким… разорванным, разобщенным. Я люблю свое племя, но я так хочу встречать новых людей! Путешествовать. Хочу чего-то нового. Это странно? — Нет, нисколько. — Зуко силой воли отвернулся от нее. — Куда бы ты отправилась, если бы могла? — Северное племя воды! — тут же выпалила она. — Интересно было бы забраться в заброшенные храмы воздуха. Ну, в общем, куда угодно, кроме страны придурков. Ее слова ножом резанули сердце, напомнив, что путешествие с добрыми людьми и этой девушкой возможно только потому, что она не знает, кто он такой на самом деле. Горькие и злые слова закрутились на языке, но он усилием воли проглотил их. — Почему нет? Может, они не такие придурки.  Девушка покачала головой и взглянула на него со странным выражением лица — смесью сочувствия и недоверия. — Как ты можешь так спокойно говорить о них? Ведь… Они сделали это с тобой? Зуко закрыл глаза.  — Мое племя они истребляли десятилетиями.  Зуко не мог смотреть на нее, и только зелёный лед колыхался перед глазами. — Мне так жаль. Он был искренен. — А что случилось с тобой? — Я не хочу говорить.  Зуко оттолкнулся руками от борта, сильнее всего желая закончить этот разговор.  — Почему ты тогда их защищаешь? Как ты можешь? Думая только о своем дяде, о маме и о старом мастере Пиандао, Зуко выдавил: — Хорошие люди есть везде.  И еще более горькой была мысль, даже ее отголосок — говорит ли он о себе, и, кажется, он знал правду. Нет. Не о себе.  Он, принц Зуко, достойный сын своей страны, наследник трона, который должен заслужить честь в глазах отца и всего народа.  Ничто из этого относится к тому, чтобы быть хорошим человеком. — Зачем хорошим людям делать это? Зуко выругался себе под нос. — Я не знаю, ясно? — Он закончил и увидел, как на его восклицание обернулся Ичокка. Девушка подняла руки, словно приближаясь к дикому животному, и Зуко понял, что испугал ее.  — Хорошо. Мы оба устали. Давай закончим. Но… если ты захочешь поговорить… Он дернул подбородком, неловко кивнул и полез на нижнюю палубу. Катара осталась наверху.   Следующий день начался с вяленого мяса и браги, холодного ветра, но яркого, ослепительного солнцам, и в конце концов куртку из легкой кожи он оставил распахнутой, и ветер трепал ее, как-то задорно и весело. С утра он снова стоял на малом парусе, а Катара теперь сидела на мачте и кричала команды. Лицо ее не являло никакого беспокойства по поводу вчерашнего неловкого окончания разговора. Зуко готовился к холодности, и когда не встретил ее, стал растерян, но с каждым мгновением дня это чувство уходило, и на его месте оказывалось — неужели предвкушение? Корабль мягко толкнулся в высеченную изо льда пристань, небольшой поселок виднелся впереди. Нужно сгрузить товар, и он, сбросив куртку, мокрый от пота, таскает тюки и ящики с корабля. От поселения на санях вернулась Катара, за ней бежали дети, пока она погоняла существо внушительное — белую собаку с мужчину ростом с головой медведя. Она правила санями стоя и опять напомнила ему другую актрису — та ехала на помосте через сцену, и маленький Зуко не понимал, как она не делает шагов, но все равно движется? Дети шумно приветствовали соплеменников, визжали и толкались. Когда они заметили Зуко, то испугались и принялись рассматривать его, держась ближе к взрослым. Принцу показалось, что дети никогда не видели чужаков. Ичокка успокаивал их на своем языке, но дети все равно пялились на него круглыми глазами. Зуко неловко провел рукой по голове, которая покрывалась равномерной щетиной — он еще и выглядит совсем непохожим на них — белокожий, темноволосый, шрам на пол лица… Наконец товар был погружен, и они отправились в Энаран — так называлось селение. Катара объяснила ему, что это переводится как «соседняя яранга», и когда он спросил, почему соседняя, она только покачала головой.  Сани скользили по земле, влекомые полярным псом, а они гурьбой шагали вокруг. Земля была холодной, но не голой — под ногами стелились серебристые лишайники и зеленые мхи, даже робкая трава, кое-где были видны крохотные желтые цветы. Вокруг летали чайки, белые и серые. Внезапно Зуко оглушила тишина. Нет, чайки по-прежнему кричали, и люди переговаривались, и даже Катара позади него шепталась с Соккой, но помимо этого — никакого шума. Нет шума бесконечно работающего двигателя, шума, под который он засыпал и просыпался, ел и пил, двигатель, который, как его сердце, гнал вперед корабль и принца-изгоя. Машинное масло текло по венам, нет, по трубам, из легких, нет, из дымохода вырывались серые прогорклые пары. Тело-машина остановилось. Совершенная тишина, совершенная чистота горизонта, совершенная белизна света. Даже страшно. В своей новой, чистой тишине, оглушенный, он дошел до деревни.  Жалкое зрелище — первое, что пришло ему в голову. Они зашли в ворота низкой и кривой стены, воздвигнутой вручную из блоков. Внутри, в центре — небольшое иглу, а вокруг — дюжина с лишним яранг из шкур. Между ярангами бегали дети, пару девочек-подростков смотрели за ними. Мужчин не было. Зуко стало неуютно. Как… бедно. Как скудно.  Сердце его тронула вина, и он сжал кулаки, прогоняя ее. Он здесь, чтобы найти Аватара, и точка. Его не касается, как живет Южное племя воды. Катара из-за его плеча побежала в иглу, крича на своем языке, и скоро вернулась, ведя под руку старушку. — Пра-пра, это Джет, наш друг! Он погостит у нас, пока Сокка не уедет в Чин. Старуха оглядывала его совсем недружелюбно. Если у Катары глаза были ярко-голубые, светящиеся, то у старухи они поблекли, выцвели, как снег, и смотрели холодно и остро. — Ичокка, Хануф, и вы знали? Мужчины пожали плечами. — Дети попросили привезти друга, что здесь такого.  И они поклонились Пра-Пра, но почти сразу отмахнулись, потащили сани ко входу в иглу и принялись носить тюки внутрь. Зуко понял, что он не поздоровался, потерянный в происходящем. Принц открыл было рот, вырвался легкий парок, как старуха прервала его. — Идем со мной. — Ну бабушка! — Катара топнула ногой. Бабушка… Старуха не слушала, только зыркнула на Зуко и пошаркала в ближайшую ярангу. Зуко побрел за ней, в последний раз оглянувшись на Катару. Она стояла в кожаной куртке по пояс, голубое платье трепал легкий ветер, девушка озабоченно смотрела на них, и, поймав его взгляд, только пожала плечами. Старуха завела его внутрь. В нос ударил странный запах — старого тела, кожи, трав, и даже как будто гнили и прели. Он поморщился. Царила полутьма, но, насколько хватало глаз, к прутьям были подвязаны сотни пучков с перьями, растениями, костями, рогами и всем, что только можно представить. Внезапно услышав то ли свист, то ли скрип за спиной, Зуко резко обернулся ко входу и замер — над распахнувшимся пологом висела огромная маска с человекоподобным ликом, но Зуко не знал, что лицо может быть таким страшным — узкая щель рта; крошечные отверстия глаз; шершавое дерево кожи; красный цвет. Теперь ему было совсем не по себе. Зуко нашел глазами старуху — та развела огонь в маленькой чаше в центре яранги. Она подошла к нему. — Кто ты? — Я Джет. Рыбак. Не спрашивая, она взяла его руки, подтащила к огню и принялась рассматривать. — Рыбак, как же. Ты хоть раз в жизни рыбу видел не на столе, огненный человек? Он был уверен — на лице его был написан ужас. Но старуха не поднимала глаз. — Я не… — Лжец! Она ударила его по руке, но Зуко, завороженный, даже не отнял ладони, как будто так ему и надо было. — Твои руки держат оружие, а не удочку. А глаза… Ты думаешь, я не знаю, у кого такие глаза? Катара, глупая девчонка, притащила тебя в дом. Неожиданно для себя он выпалил: — Катара не глупая.  И тут же почувствовал себя маленьким ребенком и выругался за это. Нестерпимо захотелось перестать притворяться, нестерпимо захотелось бросить ей в лицо правду, нестерпимо захотелось к дяде, нестерпимо захотелось на свой корабль, нестерпимо захотелось забыть про Катару. Зуко дернулся и понял, что старуха все это время смотрит ему в лицо. Кольцо в ее носу подрагивало.  Нет!  Старая ведьма! Безумная, темная мысль, что она околдовывает его, но как иначе объяснить, откуда эти мысли, такие уверенные, такие повелительные, такие властные… Он выдернул ладони из ее рук. Женщина скривилась. — Если ты решил попортить мою внучку, я тебя со свету сживу. Домой не вернешься.  Зуко помолчал. Слова из его рта словно бы вышли сами, под действием колдовства старухи. — У меня нет дома.  — Огненный человек без дома, хм… — Она оглядывала его, бесцеремонно обошла сбоку. — Ты аристократ? Белокожий. Осанистый. Обычные солдаты так не выглядят.  Принц понял, что шансы вернуться отсюда живым тают на глазах. На что он надеялся, отправляясь на чертов Южный полюс?! На место, куда и откуда можно добраться только одним способом, надеясь на волю крестьян, живущих на краю земли, которых его страна убивала последний век?! Как он мог вообще решить, что это хорошая идея? Зуко дернулся, и опять — старуха буравит его взглядом! Чертова ведьма, нет, он не даст ей спутать свои планы и выберется живым, он сделает все, что ему надо, и его дела важнее пятнадцатилетней крестьянки. Что-то горело в его лице, потому что старуха довольно улыбнулась. — Огненный человек как он есть. И как они не поняли, глупцы. — Она помолчала. — Изгой? Свои же отметили? Она читала его как открытую книгу. Старуха подошла ближе, почти тыкаясь носом в шрам. Зуко вытянулся, пытаясь оказаться от нее как можно дальше. Внезапно он почувствовал жар в груди, ком в горле — она так злила его, что огонь поднимался сам, и никогда прежде он не чувствовал его так тонко, так естественно, в самом его зарождении… На грани контроля. Он резко отступил от ведьмы. — Я изгнанник. Я много лет не был на родине и не вернусь туда. Я встретил вашу внучку на Киоши и это она предложила мне поехать. Я не сделаю вам зла. Вы прекрасно знаете, что Стране огня не нужны шпионы. Если бы вы были им нужны, они приехали бы сразу со своим флотом. Старуха внимательно выслушала его, помолчала, но потом все же фыркнула. Его как будто отпустил стягивающий ремень: он не убедил ее, но перестал казаться опасным. — Уедете послезавтра. Я потороплю Сокку. Глаз с тебя не спущу.  Внезапно она сорвала что-то с крюка и шагнула к принцу. На веревке висело… Кажется, сушеный рыбий глаз! Зуко скривился. Полог откинулся, и в ярангу влетела Катара, тут же оценила расстановку сил и выхватила у Зуко… амулет? — Пра-пра, прекрати! Первый раз в жизни у нас гость, а ты вешаешь на него кипур! Бабушка горячо заговорила на их языке, и Катара тут же ей ответила, они коротко и яростно бранились. Пра-пра рядом с Катарой каким-то чудом растеряла свою власть над Зуко, и теперь перед ним была грозная, но все-таки просто старушка. Катара схватила его за руку, за ту самую, за которую его держала Пра-пра, и ему почему-то показалось, что она приклеилась к нему. Девушка втиснула амулет обратно бабке. — Никакого кипура!  Та не собиралась сдаваться и ловко сунула его Зуко за пазуху куртки, как тут что-то просвистело у него над ухом. Женщины замерли. Принц поднял глаза — одна из строп лопнула и теперь нервно раскачивалась. Мужчина вынул кипур (что бы это ни было) и медленно вернул его старухе. Та, не сказала ни слова, только проводила их взглядом, когда Катара все-таки утянула Зуко на свежий — какой же свежий, чистый и хрустящий за пределами этой яранги! — воздух.   День летел быстро, как сон. Горячий обед в окружении женщин и детей, которые пялятся на него, не скрывая удивления и страха, и только Катара, Ичокка и Хануф показывают ему блюда, пододвигают тарелки, не слушая слабые протесты.  Повсюду шкуры. И меха. Сидеть на полу яранги — шкура. Полог — шкура. Стены — шкура. Запах еле уловимый, но терпкий.  Пятивкусовый суп — да. Морская капуста с тюлениной — да. Морской чернослив — нет, никак нет, даже если Катара его уплетает за обе щеки.  От браги он сурово отказывается, как бы Ичокка ни уговаривал. Дети начинают расслабляться, шуметь и галдеть. Огонь в очагах качается и манит его. Как давно огонь был таким привлекательным? Не животным, которое никогда не слушалось его так, как слушалось сестру, не обузой, не вечным заданием, а — чем-то теплым, манящим, чем-то, чем хочется поиграться, притянуть, заглотить, взять в ладони. Огонь — как теплое дыхание, как продолжение его пальцев… Пламя в ближайшей чаше качнулось к нему, и Зуко потряс головой.  После трапезы Ичокка повел его к берегу — вымыться в бегущей к морю ледяной реке, и Зуко, шипя сквозь зубы, оставалось только гадать, как они моются зимой. Кожу покалывало, когда он вновь оделся, приятное тепло разливалось по телу — так, что захотелось прикрыть глаза. Тепло… его огонь, его тело, живое и сильное… Его одежда была грязной, и добрый мужчина дал ему на смену что-то пристойное — простые и грубые, но чистые голубые штаны и серую рубаху. Сверху Зуко накинул уже привычную кожаную куртку, рукой проверил отрастающие волосы — уже не такие жесткие. Интересно, он может слиться с жителями деревни теперь?   Когда они вернулись, Катара нашла его и потянула за собой. Начался золотой час, который здесь будет длиться очень долго, — землю заливало ровное теплое сияние. Море искрилось и горело, пока они уходили все дальше и дальше от деревни и поднимались выше — теперь они шли по кромке обрыва, прямо над водой — та билась, и шумела, и пенилась. Ветер ревел, так что говорить не хотелось. Мелкие желтые цветы качались на ветру, качалась коса девушки впереди. С его лица не сходила крошечная улыбка. Солнце ласкало кожу так, как не ласкало никогда — с удовольствием, как ласкают сына.  Зуко не спрашивал ее, идут ли они за чудом или нет — это не имело никакого значения сейчас. Внезапно Катара остановилась и развернулась.  — Пора обратно. В ее голосе было что-то натянутое. Она дрожала, как фарфоровая чашка на подносе, который вот-вот кинут под ноги. Зуко молча подошел ближе и глянул ей за спину.  Впереди начинался спуск с холма, а у его подножия, в другой бухте, лежал город. Зуко застыл. Шли мгновения, и он понял — город пуст. Еще мгновение — и он увидел смятые, как цветы, яранги, черные ядра, воронки в мерзлой земле. Только птицы кружили. — Что это за место? — Это мой родной город.  Когда Зуко взглянул на нее, девушка смотрела вперед пустыми глазами, словно не видя. Он перевел взгляд вперед. Черные ядра притягивали его. Черные ядра его страны.  — Как он называется? — Он назывался Кы’яй. Теперь мы называем это Амран. Пустой дом. Мы не ходим сюда. И ее голос был пустым, и ее глаза. Казалось, Катара выморочена, как и селение. — Почему вы оставили это селение?  Девушка молчала. Тогда Зуко взял ее за руку и сделал первый шаг вниз. Она дернулась и вырвалась. — Туда нельзя ходить!  — Прошу… Мы просто подойдем ближе. Зуко был уверен, что ему нужно увидеть это. И это было не любопытство, не праздный интерес. — Мне нужно узнать.  И Катара неожиданно согласилась. Они шли медленно, девушка смотрела только под ноги, даже не поднимала глаз. Золотой свет начинал слепить, так низко к горизонту стояло солнце. На середине спуска девушка решительно остановилась, и Зуко не настаивал. Черные ядра лежали, как оспы, на теле города. Кое-где виднелись крупные черные цепи. Запутанные сети с крюками. Сорванные шкуры. Торчащие жерди. Птичий помет.  Зачем это было сделано? Зачем отбирать жизнь странных людей на конце света, которые едят морской чернослив, моются в ледяной реке и так дружно живут? — Мы оставили Кы’яй после последнего нападения. Тогда отец решил, что не может больше сидеть дома, он и почти все мужчины уехали на войну. Восстанавливать город было бы некому, и он стал таким пустым и огромным… Поэтому мы ушли. Она помолчала. Челюсть Зуко закаменела, рот наполнился слюной, как будто его вот-вот стошнит.  — Это плохое место. Всех убитых похоронили, но мне кажется, что они все еще здесь. Их было так много в тот день… Кажется, что они оставили это место себе. Как бы бабушка ни старалась освободить их.  — Твоя бабушка шаманка? Катара кивнула. — И мать? — Мою маму убили.  И девушка медленно подняла руку и вытянула палец. — Наш дом. Зуко проследил за ее рукой. Яранга была нетронутой, только что в одном месте наклонилась и смялась, как будто ей дали под дых, в веселых рыжих шкурах и с изображением черного оленя. Когда его взгляд вернулся обратно, девушка беззвучно плакала.  На душе было мерзко, и, кажется, поднимался гнев — на отца, на женские слезы, но больше всего — на себя. Это он все это допустил. Даже если у него никогда не было ни сил, ни власти, ни влияния — он слабый, и потому виноват во всем. — Идем обратно. — Зуко развернулся и сразу же начал подниматься, не дожидаясь Катару. Все, на что он способен.