Глава 10. Как вода

Несколько дней Катара изучала свитки, пробегала по ним пальцами, словно пытаясь через узоры на кожи, через зазубрины и трещинки старинной бумаги впитать частичку своей культуры, своей родины. Никогда она чувствовала себя более оторванной от жизни, чем сейчас — в ее руках были свитки с инструкциями, с духовными наставлениями мастеров покорения, и она не могла последовать за ними. Ее наследие было ближе, чем когда-либо, и дальше, чем когда-либо. В этом светлом, ярком, прекрасном доме даже в ванной комнате — и той были огромные окна, и Катара не хотела рисковать, особенно когда натренированные не попадаться на глаз слуги были везде и нигде.  Рассеянно она скатала свиток и принялась крутить его в руке.  И при всем при этом последние дни были по-настоящему спокойными. Общая тайна, которая для него оказалась не менее важной, чем для нее, сблизила их. Прежде Катаре казалось, что он не только скрыл от нее имя, но и использовал ее, но это оказалось не так. Они ужинали вместе, он присоединялся к ее прогулкам и даже подобрал для нее несколько книг в библиотеке. Чаще всего он был вежлив той самой ничего не значащей вежливостью, которая ее порой раздражала, но Катара и правда привыкала к его обществу и не находила в своей душе прежнего страха или отвращения.  Пламя свечей на столе уютно мерцало — стояла поздняя ночь, а у принца были какие-то дела, и Катара в одиночестве ужинала на веранде — стол был заставлен свечами всех форм и размеров, это выглядело как будто место из хижины ведьмы. Уютная веранда была наполовину прикрыта навесом, наполовину — подставлена небу. Окружена она, как и весь дом, пышными цветами, блестящими после дневного дождя.  Наконец пора бы было идти в дом. Она поднялась и принялась собирать свитки, как вдруг… Руку ее лизнул огонь, она опустила глаза — длинный рукав ее платья объяло пламя, и оно жадно ползло вверх, волоски на коже опалило… Сердце замерло… Ужас  Она умрет так же, как ее мама… Свитки летят на пол, один взмах рукой — и вся влага с цветов собирается в упругий поток, и Катара надевает его на руку, огонь шипит и мгновенно потухает, она зачарована весом воды и страстью, которую рождает в ней единение со стихией, и не может отпустить ее. Разбитое стекло. Дребезг. Она поднимает глаза и видит на ступеньках принца, и под его ногами — куски тарелки и разбросанная еда. Вода мгновенно спадает с ее руки, омачивает ее платье, растекается лужей. Принц все еще не двигается, только его глаза, огромные, медленно осматривают ее тело, воду под ее ногами, и наконец, как будто издалека и очень медленно, она видит, как его рот открывается, но она не слышит, что он произносит.   Зуко тащил ее за руку во влажную тьму сада, все дальше и дальше от усадьбы. Он не представлял, ни куда он идет, ни как заговорит, ни что он хочет услышать. Он знал, что сжимает ее руку слишком сильно, но Катара не говорила ни слова, а он был так зол и отчаян, как не был с самого изгнания, и это так боль, которую сейчас он хочет ей причинить.  Они дошли до ограды — высокой каменной стены. Не говоря ни слова, он подставил руки, и Катара, опираясь, перелезла через забор. Зуко разбежался и последовал за ней, а спустившись, поймал девушку у земли. — Куда мы идем? — удивительно, но в ее голосе не было страха. Только идиотская покорность. — Подальше.  За забором начинался лес.  Наконец дальше идти было невозможно. Вокруг уже стояла совершенная тьма. — Ты покорительница воды? Когда Зуко сказал это, он услышал, как издалека, что голос его дрожал.  — Да.  Нет, это терпеть он не сможет. — Да? Да?! Какого черта, и это все, что ты можешь мне сказать? — Маленькая, крошечная искра надежды мелькнула в нем. — Это все эти свитки? Ты не знала до предложения? Глаза его привыкали ко тьме и теперь он видел, как она рукой в полусгоревшем рукаве нервно дергает себя за волосы, но Катара тут же остановилась. — Свитки? При чем здесь свитки? Конечно, я знала, что я покорительница воды, черт возьми!  — Сумасшедшая. — Пораженный, от отступил от нее на несколько шагов. Он опять, столько лет спустя, слышал то, что просто не укладывается в голове. Зуко не знал, что думать, не знал, что чувствовать. Это бред. Это безумие. — Ты просто сумасшедшая. Как можно скрыть такое при договорном браке с королевской семьей? О чем ты думала?  — О чем я думала? — Гнев в ее голосе был как огонь, на который он полетел. О, он тоже умеет злиться, и он покажет ей, как она неправа. — Позволь тебе напомнить, что это «предложение», как его назвали, было ультиматумом! — Катара ткнула в него пальцем и ее обычно нежные черты исказила гримаса. — Ультиматум этот звучал как «либо вы отдаете нам дочь вождя Хакоды, либо вас всех убьют»! Позволь напомнить, что покорение воды преследовалось, что вы убили всех до одного покорителей воды, и я первая, я первая и единственная за последние шестьдесят лет!  Зуко услышал, что голос ее сорвался и она плачет. Он потер виски. Это невозможно, это бред, ему это снится. Она плачет, и он совершенно не понимает, что делать теперь.  — Ты удивляешься, что я не сказала тебе, — она прерывисто говорила, подавляя рыдания. — Ты думаешь, я скрывала это от тебя? То, что я покорительница, не знает даже мое племя!  Это бред. Это единственная мысль, которой Зуко может довериться, и все же он поднимает на нее глаза — она растрепанная, но взгляд ее горит неземной голубизной, и на секунду у него перехватывает дыхание, и он приклеивается к ее лицу.  — Это знала только моя семья, и как ты себе это представляешь? Мы получили ультиматум, и нам надо было сказать: «О нет, простите, мы не можем отдать вам Катару, потому что она покорительница воды, кстати, вы их всех убили, можете и ее забрать, конечно, и убить, если хотите». Так это должно было быть, Зуко? Из всего этого он ясно понимает только то, что она впервые назвала его по имени. Зуко закрывает глаза, отворачивается от нее, ему нужно сделать несколько шагов, он срывает ленту с волос только чтобы сжечь ее в руке.  — Это все равно безумие. Безумие, ты… О чем ты думала, а если ребенок будет покорителем воды?  Ее голос был убийственно холодным, и Зуко обернулся резко, как от порыва ледяного ветра. — Тебя волнует только это?  Он не будет поддаваться на эту провокацию. — Да, меня это волнует, потому что я боюсь, что и тебя, и ребенка могут просто убить за такое! На что ты надеялась, просто на что… Браки с чужаками заключаются очень, очень редко, и основное условие — никаких покорителей за последние пять поколений, и скрыть такой факт, это убийственно, это безответственно, это… Пока его рот выговаривал все эти слова, мозг его думал, и думал напряженно. Ну конечно, ультиматум. Конечно, она согласилась на этот брак, потому что никакой другой вариант не был приемлем, и он сам ей сказал — это загадки без правильных ответов, никакой из которых ей не понравится, и это система, которую его страна возводила сотню лет, прокрустово ложе, это… — Мне больше нечего тебе сказать, — она устала махнула рукой и принялась вытирать слезы с опухшего лица. — Захочешь рассказать всем — рассказывай. Валяй.  — Не буду я никому ничего рассказывать! Кажется, по листьям принялся накрапывать маленький дождик. Капля упала ему прямо на нос, и Зуко поморщился. — Как так вышло, что ты скрыла это от всех? Катара сложила руки на груди и отвела взгляд. Кажется, она опять плакала, но он не мог разглядеть это, и понимал только по ее дрожащему голосу. — Моя мама пожертвовала своей жизнью за меня. Патруль заметил у берега покорителя, они пришли с рейдом. Мама сказала, что это она, и ее убили. Я была там, когда это случилось. Мне было восемь. Зуко закрыл глаза. Больно так, что звенит в ушах. Так, что белеют костяшки. Так, что заныла шея. Так, что замутило в животе. Катара отвернулась, и голос ее стал совсем глухим. — Отец очень боялся меня потерять. Он сказал, что мама отдала жизнь за мою тайну, и я должна перестать, чтобы... жертва не была напрасной.   Больно так, как будто в сердце игла. Так, что в горле изжога и желчь. Так, что шрам горит, как его воспоминание о несправедливости. Это несправедливо. Это неправильно.  Так не должно быть, и это единственная мысль, которая у него осталась.  — Покажешь мне свое покорение? — Что? Зуко различает удивление на ее лице, когда она утирает его от капель дождя. Катара не отвечала, и он подумал, что она не может это сделать или размышляет, или… Тут он понял, что дождь закончился. А потом поднял голову. Прямо над ними стоял водяной купол, дождь, судя по звукам, становился сильнее, но водяная пелена — все толще. Купол раскрылся, а Катара начала двигаться. Он собрался в мощный поток, который заключил их в кольцо, вода вращалась с огромной скоростью, сердце замерло, Зуко точно не хотел бы сунуть туда руку, уши заполнил гул бегущей воды, словно у водопада, словно ток крови, вода сжималась все уже и уже, пока не выгнулась аркой над его головой, и не окружила только Катару, ее волосы развеваются от ветра, поднимаемого водоворотом, Зуко не верит своим глазам, поток закручивается так туго, что подхватывает ее и она взмывает вверх, но тут же возвращается, и вот вокруг нее водяной осьминог — кажется, она управляет каждым из многих щупалец, когда она закрывает себя полностью в сферу и та замерзает в ледяной шар.  Зуко переводит дыхание, как будто это он все это время покорял.  Лед снова превращается в воду, Катара поднимает ее в высокий купол, накрывающий всю поляну, еще одно движение — и с черного-черного южного ночного неба падает белоснежный снег, тут же истаивая от жара и капель дождя.  — Это невероятно. — Как со стороны, он слышит восторг в своем голосе. — Ты невероятна.  Катара подходит ближе, и она неожиданно робко улыбается, как будто не продемонстрировала ему только что, какая судьба могла бы его ждать, попробуй он ей навредить. Если задуматься (а Зуко задумался), она могла бы просто-напросто его убить в первую же ночь. Но она этого не сделала. Неожиданно он видит ее совсем другой — не потерянной овечкой, за которой нужен глаз да глаз, не пугливой ланью, которая счастлива только тогда, когда ее не трогают и предоставляют самой себе, не только той, которой нужна защита и безопасность, но сильной молодой женщиной, которая может постоять за себя, которая не просто запугана, но действует в своих интересах, неизвестных ему, а главное — не сдается ни под каким напором и натиском. Сердце его забилось чаще.  — Я хочу с тобой сразиться.  Катара нахмурилась.  — Зачем? Зуко развел руками. — Я первый раз вижу покорение воды, и я никогда не сражался с покорителем воды. Разве тебе не интересно, что мы могли бы сделать вместе? Девушка замялась, но тень улыбки скользнула по ее губам.  — Я вообще сражалась только со своим мастером, больше ни с кем. — Она помолчала и добавила, — Интересно, если честно. Только… Я боюсь огня.  Зуко подался вперед. — Это же тренировочный поединок, никто не действует в полную силу. Я буду осторожен. — Неожиданно для себя он добавил. — Теперь ты можешь защитить себя.  — Хорошо. — После непродолжительного молчания Катара ответила.  — К тому же ты восходишь с Луной, я восхожу с Солнцем. Сила на твоей стороне.  Катара хмыкнула. — Как поэтично. Откуда ты знаешь, что я черпаю силу из Луны? Зуко принял боевую стойку. — Я тоже читал те свитки, к твоему сведению. И она ответила ему в таком вызывающе шутливом тоне, что он не смог сдержать ни улыбку, ни первую атаку. — Дядя был бы тобой доволен.  Зуко издалека послал огненный хлыст, который она почти сразу встретила потоком. Шипение, пар — огонь погас. Еще, и еще хлыст, Зуко двигался медленно, почти вальяжно, давая ей привыкнуть к огню и научиться с ним справляться. Чуть-чуть быстрее — огненные шары. После каждого пауза. Короткими сериями — раз, два, три. Ее лицо иногда возникало перед ним, когда огонь летел к ней. Он был так увлечен своими бережными атаками, испытывая, проверяя ее, привыкая к шипению и форме ее воды, что совсем забыл — она тоже может атаковать! Водяной хлыст в грудь заставил его согнуться пополам и выдохнуть весь воздух из легких. Черт возьми!  Он стал быстрее, и она тоже — водяные струи то и дело хватали его за ноги и тянули, желая повалить, и Зуко разрезал их огнем, как ножом, его огненная стена была затушена огромной волной дождевой воды, все заволокло паром, и он чуть не упал, потому что из мокрой воды вырастали сосульки и ледяные камни, о которые он несколько раз споткнулся, и тут пар резко рассеялся — Катара с распахнутыми руками и черными зрачками была совсем рядом, и потоки соединили их руки — он в ловушке. Катара держит его крепко, вода совсем не как в море — она не плещет, а сжимает, покорная ее воле. Но вот Зуко успокаивает ум и начинает нагревать воду. Наконец Катара понимает, что происходит, и отталкивает его волной в грудь. Зуко падает, насквозь мокрый, и это пугает его — он ведь в воде, весь из воды, он в ее власти. И когда одежда начинает покрываться ледяной коркой, он резко вскакивает и посылает огненный всплеск из самого центра тела во все стороны, он взрывается, и слышит, как будто издалека ее вскрик.  Когда Зуко оказывается рядом, то видит, что ее руки обожжены — она закрыла лицо, не успев покорить воду. Он шепчет «прости, прости, прости», и обнимает ее, и гладит по плечам, пока она наконец не успокаивается. Вода облегает ее руки, как перчатки, и в сосредоточенной тишине, нарушаемой дождем, перчатки эти начинают светиться. Зуко, не отпуская ее плеч, пораженно разглядывает чистую, нежную, нетронутую кожу.  Неожиданно он понимает. — Это то, что ты сделала в день свадьбы. Катара снова поднимает водяной щит, только теперь сразу собирает его в ледяную сферу. Движением руки она осушает их одежду, и тот краткий миг, когда ткань его потянулась, следуя за движением воды, и как будто отдалась его ладони — он понимает, что смутился. Теперь же, защищенные и на удивление сухие после поединка, они переводят дух. — Я целительница.  — Это… покорение воды? Девушка кивает и как будто опирается на него, так что Зуко решает, что его рука на плече ей не мешает, и остается так.  — Это дар, который чаще всего бывает у женщин-покорительниц. Я… училась в основном сама. Но практики было много, ты же видел моего брата.  Зуко улыбнулся. — Я представляю, он балбес. — Он самый лучший балбес. — Возразила девушка, и Зуко согласился с ней, мягко улыбнувшись. — Прости меня, я сделал тебе больно… Но Катара остановила его движением руки. — Это был поединок. Все в порядке. Если честно… Я никогда не чувствовала себя такой сильной. Когда я смогла по-настоящему драться. — Она запнулась. — Это тренировка, но для меня это по-настоящему. Зуко, а ты хотел бы еще?.. И голос ее затихает, она словно бы боится продолжить, но он только поражается тому, как звучит его имя в ее устах — оно может звучать так нежно, так спокойно, так… — Я хочу тренироваться с тобой. Мы придумаем, как это сделать.  Налетает ветер, столь редкий в тропиках, но он не может их коснуться — только гудит снаружи, и набрасывает волны дождя, и неожиданно это напоминает ему Энаран, —ледяное иглу, пятивкусовый суп, ее брата, которые изображает из себя главу племени ­— так нелепо, что сложно сдержать пар из носа — этот болван раздражает донельзя.  — Вот видишь, я у себя дома не могу читать, что хочу, а ты не могла покорять.  Они помолчали, обдумывая повисшие слова. Дом — это что-то уютное, что-то защищенное, но ни для одного из них дом не был тем, чем он должен, и оставил только привкус горечи и тоски по несбыточному, тоски по неизведанному, тоски по тому, чего никогда и не было. Откуда душа знает, как должно быть? Но она знала. Зуко знал — его дом был неправильным. Только вот беда — как это изменить? Внутри — только бессилие, и единственное, в чем он нашел утешение — стать таким, как дядя. Постараться, по крайней мере. Мудрецом ему не стать, присказки не освоить, но он может не присоединяться к злу и делать малое из возможного. Наверное, он может стать стариком в свои двадцать два. Зуко хмурится. — И ты никому ничего не скажешь? — Подает голос Катара. Зуко понимает, что все это время он обнимал ее за плечи, и наконец отпускает. Становится прохладно. — Не скажу.  — Сколько тайн ты готов сохранить? И что она хочет от него услышать, интересно? Зуко в раздражении начинает щипать переносицу.  — Столько, сколько понадобится, я же сказал. Ты хоть когда-нибудь начнешь мне верить? Девушка беззлобно хмыкает.  — Почему ты так ко мне относишься? Да, я понимаю, что ты меня знал и раньше, но почему-то мне кажется, что ты не стал бы обижать и другую… — Не стал бы. Я решил, что каким бы ни был мой брак, он никогда не будет похож на брак моих родителей. Когда она спрашивала так, не обвиняя его и не нападая, ему очень хотелось ей что-нибудь рассказать. Даже удивительно, потому что никогда он не увлекался тем, чтобы делиться своим внутренним миром с кем бы то ни было. Были ли причиной тому его слезы у чуда, или же ее доброта — доброта тогда, которую он старался ей вернуть все это время, но, видимо, ответа ему уже не дождаться. Зуко знал одно — ее ласковому голосу сопротивляться он не в силах.  — Какого брака ты хотел? Он понял, что она обернулась к нему и вглядывается в его лицо, и неожиданно ему захотелось увидеть ее тоже.  — Я зажгу огонь. — Зуко знал, что она боится покорения огня и решил, что стоит предупреждать ее, пока Катара не привыкнет.  Мягкий, теплый, живой, горячий. Огонь в его ладони. И об этом она тоже не знает. Она ничего не знает — ни как Энаран стоял перед его глазами днем и ночью, когда он вернулся домой, когда зашел во дворец, когда поехал в колонии, когда получил первый приказ. Когда увидел другие разрушенные города — но ночами он видел смятые яранги, загаженные птицами, и Катару, плачущую в золотом свете Агни. Холодная земля, над которой солнце, его солнце не садится часами, отдавая в краткое лето все, что забрало зимой. Как именно там его огонь стал таким — чистым, легким, идущим из самого сердца и из дыхания, чего дядя безуспешно добивался от подростка-Зуко годами. В ледяной пустыне он понял, зачем нужен огонь, и он потек из него, из разрубленного плода вытекает сок — потому что это закон природы. Из тьмы выступает ее лицо — она старше, чем он ее помнил. Оно потеряло детскую пухлость, но глаза были такими же — огромными, яркими, с необычным разрезом, тянущимся вверх. Она была одновременно суровой и изящной, вырубленной из горной породы и мягкой, как водопад. Зуко забыл ее вопрос и пришлось переспрашивать, к своему стыду. Он прочистил горло. — В браке должно быть уважение. Супруги должны защищать и беречь друг друга. Сначала друг друга, а потом весь мир.  — Вот как… — Она была задумчива, и потянулась рукой к огню, согревая пальцы над его мерцанием.  Когда она касалась его огня, казалось, она касается самой его сути. И она не боится его. — А чего ты ждала от брака? — От договорного брака с принцем Страны огня? Надо признать, гораздо худшего, — девушка нервно хмыкнула. Зуко сжался, но тон ее был задумчивым, и совсем не обвиняющим. Она неожиданно улыбнулась. — Зуко, я… Я вижу, что ты стараешься позаботиться обо мне. Спасибо.  Ему захотелось опустить руки, насколько его тело расслабилось от ее слов. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Слово, как эхо, гуляло по голове, как ветер, поднимая и переставляя вещи местами. Она увидела. Она оценила.  Неужели когда-нибудь, когда-нибудь они… — В браке супруги заодно. — Как будто со стороны он услышал свой голос.  Неужели когда-нибудь они смогут быть заодно? Катара молчала, ничего не добавляя. — А если бы брак был не договорной?  Она смотрела через огонь — в себя, туда, где он ничего не мог разобрать. — Любви. Я ждала бы любви.  Черт! Об этом он никогда не думал. — Я мечтала, что мы с мужем будем любить друг друга. Я выберу его, а он выберет меня. Я буду для него одна-единственная на всем свете, я буду его и только его. А я выберу его. Он будет для меня самый лучший, мой друг, мой возлюбленный, мой напарник.  От ее слов кружилась голова. Как глупо, вот уж о чем он никогда не думал. Это звучало как сказка, как пьяная песня, как старая басня его дяди, как морок, как таинственный лес, как бездна, откуда не возвращаются, но она зовет его. Как можно в это верить? Как можно верить в любовь?  — Я никогда не думал об этом, — он признается Катаре.  Она кивает.  Внезапно огонь на его ладони шипит — их ледяное убежище начинает таять, как будто время вышло, и капли падают за шиворот и на пламя в ладони. Капли напоминают, что совсем скоро рассвет и пора возвращаться. Они снова идут через лес, но теперь дождь не страшен — она, подняв руку, держит на ними маленький купол, а он освещает их дорогу. Зуко устал и ему не хочется говорить, как, кажется, и ей, но между ними протянулась какая-то особая нить — той тайны, которую они разделили с чем-то похожим на согласие и доверие. Нить, где они рассказали друг другу что-то действительно важное.  Остаток пути пришлось мокнуть и бежать в темноте — стража снаружи ограды и внутри сада не должна была их видеть.  Наконец в сером, тусклом рассвете, невыразительном, как их сонные лица, из-за пелены туч, они остановились у двери ее спальни. Оглянувшись по сторонам, она втянула Зуко в комнату. Он понял, что краснеет, и принялся смотреть на стены, как будто впервые в этой комнате. Холодок, его одежду потянуло — это Катара осушила ткань и отправила воду замысловатой петлей куда-то за дверь ванной комнаты, где она плеснула.  — Не делай так в доме, — принялся бурчать Зуко. — Ты и сама прекрасно понимаешь, что нельзя, не заставляй меня читать тебе нотации, умоляю. Девушка хихикнула, так по-простому и по-девичьи, что хоть он и не перестал хмуриться, на душе стало весело, словно они оба шутили.  — Лучше отдыхай. Завтра ночью ты мне понадобишься. — Зуко понял, как это прозвучало, и тут же торопливо, даже чересчур, поправил себя. — Мы пойдем на тренировку.  Он поклонился ей, понял, что это было лишнее, и выскочил за дверь.  Зуко шел в свои покои — благо, идти до двери напротив через гостиную, — и тер шею от смущения, вот уж верно говорил дядя, что он сначала рот открывает, потом уже думает…  ***   Под глазами принца Зуко залегли глубокие тени, а белоснежная кожа отдавала нездоровой зеленью — все потому, что теперь он не спал каждую ночь. Каждую ночь он и Катара шли и шли, чтобы скрыться в глубине тропического леса, окружающего усадьбу. Каждую ночь — под дождем ли, под ясной Луной — сражались и практиковались. День за днем он узнавал о ее поразительных способностях, привыкал к ее движениям, учился различать их в темноте по неясным шорохам и туманным абрисам фигуры, день за днем они прилаживались и подстраивались друг к другу. Зуко показывал ей приемы покорения огня, с каждым днем замечая, что ее страх перед пламенем сменяется спокойствием и ловкостью.  Зуко поражала ее сосредоточенность, та страсть, с которой она отдавалась покорению и работе. Никто и никогда не слушал его так внимательно, казалось, Катара впитывала его слова не ушами, а кожей. Она была въедлива и нетерпелива, уточняя детали, она была требовательна к количеству повторений. Вначале Зуко это раздражало, пока он не понял — он точно такой же. В том, что касалось техники покорения, он был невыносим, он стремится к совершенству, доводя до белого каления своих оппонентов. Поняв это, он вошел в раж, они подзадоривали и подталкивали друг друга идти дальше и дальше, и никогда у Зуко не было такого напарника и оппонента, такого — с безраздельной страстью к поколению, скрупулезной дотошностью к технике, такого же эмоционального и… он не мог подобрать много слова, кроме как «открытого». О самом себе Зуко никогда бы так не отозвался, но она — она громко ругалась и рычала, когда у нее не получалось, триумф был написан у нее на лице, когда они достигали гармонии, она делилась своими трудностями — то раздражено, то кисло ныла — и каждое проявление ее характера он впитывал, как земля впитывает воду. Зуко восхищала ее открытость и искренность, и тем удивительнее, что в себе те же качества он называл несдержанностью, глупостью, слабостью, бесхребетностью, «у Зуко вечно каждая его глупая мысль написана на лице», — самым ядовитым тоном в его голове говорила Азула.  Не выдержав, в одну ночь он поделился с ней этим, на что Катара только дико взглянула на него, но промолчала. Когда он побудил ее говорить, девушка покачала головой. — Тебя удивляет, что ты так по-разному отзываешься об одной и той же черте у меня и у тебя, но дело ведь не в ней, а в том, чьими глазами ты видишь меня и чьими себя.  Зуко застыл, так глубоко ее слова попали в сердце. Он долго молчал, справляясь с неожиданно сильной болью, пронзившей его. Мысль о том, что этот ранящий голос, порицающий его, даже не его собственный, и тем не менее принадлежащий его отцу, его сестре, самым его близким людям. Сознание этого его оглушило. — Ты считаешь меня открытым? Катара тут же хмыкнула и прикрыла рот ладонью, но уже через мгновение она была серьезна и изучала его. — Я считаю тебя искренним.  — Азула говорит, что я не умею врать. — Именно это я называю искренностью. Зуко вздохнул. Может быть, от ее слов в груди стало теплее — совсем чуть-чуть, но даже этого тепла он испугался. Это тепло сделает его слабым, и тогда он не поможет ни ей, ни себе. Мужчина нахмурился и вернулся в боевую стойку.   Она его оглушала. Она била и толкала его сильными, как огромные спруты, струями, она не давала ему спуска. Зуко все меньше и меньше сдерживал себя, сражаясь с ней. Это было еще не в полную силу, но все же с каждой ночью от него требовалось больше и больше. Зуко наблюдал за ней, не скрываясь. Она не напоминала ему ни веселую, чересчур открытую и нежную девушку, с которой он познакомился так много лет назад и которая подарила ему поцелуй.  Задумавшись, он приложил руку к губам и метнул на нее взгляд — Катара сосредоточенно расправлялась с ужином. Ее поцелуй — совсем девичий, скромный, даже благочестивый, был тем, о чем принц Зуко старался не думать. Он не думал о нем ни разу после отплытия, ни вступив в должность, ни представ перед отцом, единственный раз он думал о нем после первой ночи с женщиной — служанкой, которую, как позже выяснилось, куда больше интересовало ее благополучие, чем сам принц, — он лежал, расслабленный от разрядки, и думал, что ее поцелуи не были похожи на тот самый. Это было странно, ведь они и не должны были быть похожи. Тут — страсть двух взрослых людей, цепляющиеся руки, спешащие ноги, раскаленная кожа, жадность, смешанная со странным спокойствием: они хотели одного, и это одно было очень простым. Как это могло бы быть похоже на тот поцелуй — прохладный и еле ощутимый, нежный и скромный, как и полярные цветы. Поцелуй, который ему подарила девушка, увидевшая его слезы, которая не знала о нем ничего и все же, все же, его не оставляло ощущение, что она поцеловала именно его, Зуко.  В ту ночь он думал, что он легко променял бы все эти мокрые простыни на еще один тот прохладный поцелуй, который предназначался только ему.  Принц снова метнул взгляд на Катару. Она отправила в рот крохотный кусок кукурузы, и, глядя, как он пропадает там, Зуко проглотил ком в горле. Каково было бы поцеловать ее сейчас? Сможет ли он почувствовать то же самое? Они стали старше, и их поцелуй вряд ли бы таким, как в прошлый раз. Был бы ли он наполнен той же страстью, которая сквозила в движениях ее тела, занятого покорением воды? Была бы ли она такой же искренней, бескомпромиссной и открытой, выражая свое удовольствие?.. Зуко попытался вообразить какой-то звук, который она могла бы издать, и это явно было лишнее. Принц задел локтем бокал с вином, и тот опрокинулся. Вино моментально разлилось в сверкающую лужицу и потекло тонкой струйкой. Ноге стало мокро. В следующую секунду это закончилось, и Зуко тупо уставился на шар из вина, зависший перед ним. Катара, недовольно скривившись, потянулась вперед, и он напрягся — девушка вторглась в его личное пространство. Катара подняла бокал и вернула вино туда, где ему и полагалось быть.  — Я говорил тебе… — Зуко прошипел. — Тут никого нет, и к тому же, если бы ты быстро поднял бокал, это было бы совсем незаметно. Зуко отодвинул его, пить перехотелось. — Как ты умудрилась с такими привычками скрывать это столько лет? Девушка беззаботно отмахнулась. — Я более осторожна, чем ты думаешь, и к тому же в семье я делала все, что захочу. Зуко уставился на нее, и сердце билось быстро-быстро. Заметила ли она то, что сказала? Но Катара невозмутимо придвинула к себе хлеб и паштет.  Она не была и той очень испуганной девушкой, которую он встретил в дворце. Несмотря на ее браваду, на резкие вопросы, Зуко ясно видел в ее глазах — она в ужасе. Она в панике. И он просто не может. Он не может даже думать прикоснуться к женщине, которая так его боится. В первые дни в усадьбе Зуко смирялся — что ж, он подумает о наследниках позже. Это было трусливо и, узнай об этом его отец… О, как бы он разгневался. Он и так продолжал унижать Зуко за его слабость, бесхребетность, глупость, но узнай он об этом, он обвинил бы его в том, что Зуко даже не мужчина. Что за мужчина, который не может взять то, что принадлежит ему по праву — его жену… Но Зуко был спокоен. Может, другие оскорбления и продолжали задевать его, но это, это — он знал, он поступает единственно правильным образом. Приличествующий срок для наступления беременности и заявления о будущем наследнике — год. У них есть целый год. И он подумает об этом позже.  Но к его стыду — ведь, очевидно, ее устраивали их неблизкие отношения — он начал думать об этом сейчас. Он разглядывал Катару — жену, — поправлял он себя порой. Ее бархатистую на вид темную кожу, ее соблазнительно пухлые губы, ее крупную родинку за ухом, нежный пушок на шее. Порой они прикасались друг к другу, и тогда он чувствовал ее запах, и как мальчишка, он застывал на мгновение, пытаясь впитать его. Этот запах что-то делал в его животе — туда вкручивалось сверло, и Зуко приходилось трясти головой, чтобы прогнать оцепенение. Это было постыдно преждевременно, неуместно, грубо — он совсем мало знал ее, — но это было трудно остановить: Зуко подмечал ее движения, линии ее тела под одеждой, выражения лица, особенно те, когда ей что-то нравилось…  Катара довольно замычала, он почти подпрыгнул и повернул голову — она медленно облизывала ложку от десерта, та скользила между ее губ. — Должна признать, что Страна Огня знает толк в десертах, — наконец сказала Катара с улыбкой. Зуко только кивнул.   Это хрупкое равновесие не могло длиться вечно, и оно кончилось с письмом, доставленным на закате ястребом, с королевской печатью Феникса.  Отец потребовал их возвращения.  Недоброе предчувствие преследовало его, словно несвежее дыхание. Солитюд был нарушен, и слуги, не скрываясь, паковали вещи. Перед отъездом Катара тихо спросила его, сможет ли она заниматься покорением в Кальдере, и Зуко, со сжавшимся сердцем признал, что это будет невозможно. Катара ничего не ответила.   Весь путь они молчали, как и по дороге сюда. Девушка смотрела в окно, а Зуко гадал, что ждет их во дворце и что он него нужно отцу. Через несколько часов пути он почувствовал, как устало лицо, — вся это время Зуко хмурился. Как карета дернулась от удара вбок, раздался рев, лязг, Катара начала падать, и Зуко, толкнувшись ногами, рванул вперед, схватил ее и упал на спину. Ее волосы вместе с терпким солоноватым запахом упали ему на лицо, между рук была ее талия, и ее тело — на его теле… На секунду он подумал, что надо скорее узнать, что случилось, но мысль была такая крошечная, такая мимолетная…  — Пусти меня!  Катара пребольно лягнула его ногой, сбросила руки и села на нем, она рывком попыталась подняться, но ноги запутались в платье, и она опять рухнула на Зуко, охнула — затылком она приложилась о скамью. Вся эта возня взволновала его, но Зуко растерялся — таким неуместным было это волнение…  Дверца распахнулась. Зуко откинул голову, чтобы посмотреть в проход, никак не помогая Катаре подняться. На него, вверх тормашками, смотрел Рю. — Ваши высочества, мы приносим глубочайшие извинения. Дикий вепрезаяц сошел с ума и выбежал на дорогу. Мы его отогнали.  — Закрой дверь! — Катара рявкнула. Наконец она поднялась и села на свою скамью. Губы сжаты, сверлит Зуко глазами без всякого смущения. — Что ты творишь? — Я пыталась защитить тебя! — Со мной все было бы в порядке, уверяю тебя.  Она отвернулась, поджав губы. Наконец Зуко тоже сел — глупо было бы и дальше лежать у нее под ногами. Но самое главное — ледяные мурашки побежали у него по спине — Катара не выглядела смущенной, она злилась, и все, что ему надо было понять и принять — ей неприятна любая близость к нему, даже если это защита. Во рту стало кисло. — Я приму это за «спасибо». Девушка фыркнула и снова отвернулась. Карета резко качнулась и покатилась — к рассвету их ждет Кальдера.