Глава 11. Кальдера

Прибытие во дворец для Катары стало сплошным разочарованием. Она хранила надежду, что они сразу же отбудут в колонии, но в первый вечер, когда принц Зуко вернулся со встречи с Озаем, он сообщил, что отец не планирует отсылать их. Нехотя муж добавил, что отец планирует создать и перебросить новые подразделения армии и впервые за долгое время хочет привлечь сына к военным делам. Больше он ничего не сказал, как и она сама — с трудом сопротивляясь желанию перевернуть стол, за которым они сидели.    В душе ее стояла душная тьма. Тьма, где смешивались пар, огонь, дождь, запах влажной земли, по лицу били листья, ладони встречала трава, переплетаясь с ее пальцами, когда она падала. Душная тьма, из которой выступает его лицо — белоснежное, с цветком багрового шрама. Все больше и больше шрам напоминал ей полуувядший цветок канна с мягкими лепестками, приклеившийся к лицу принца. Они не говорили ни о чем, кроме покорения, в те ночи, но она ему поверила. Даже трудно сказала, в чем было его обещание, но она поверила: поверила его страсти, поверила его уверенности, поверила его мастерству и его неожиданной деликатности. Столько раз он мог ей навредить, словом и делом, и всякий раз он был осторожен и внимателен. Его глаза исследовали ее лицо, ее тело, ее движение, и он принял ее — с покорением, с ненавистью к войне. Он принял — и значит, все получится.  В этой же душной тьме роились и другие мысли, где цветком был не только шрам, но и его губы, где его мощное тело, порой поправлявшее ее стойку, наваливалось на нее, где принц сжимал ее, где он защищал ее от духов и людей. И эти мысли были страшнее всего, и с ними Катара боролась — бессильно, путаясь ногами и проваливаясь в трясину все глубже. И эта трясина поглотила ее целиком, когда он сказал: мы остаемся. Ты не будешь покорять. Я занимаюсь войной.   Новоприобретенный голос мудрости, как она называла ее, советовал ей не укорять принца и не противиться ему. То был голос сильной женщины, дальновидной, готовой годами вкладываться в то, что принесет плоды, — но Катара не такова. Она просто девушка, без прав, без голоса, без семьи и защитника, в самом сердце войны с самым тупоголовым мужем на свете.   Мудрая женщина не металась бы со скоростью лунного света от надежды к полному отчаянию. Но мудрая женщина и не умела бы доверять так, как Катара — когда она верила, она верила всей душой, она надеялась всей душой, она готова была вручить все… Второй раз доверяться ему было хуже, чем первый, когда он был бродягой Джетом, кажется, у нее только начало получаться — а для него все еще ничего не поменялось. Разочарование ее было горше пепла. Мудрая женщина, как и принц, были посланы к черту, дух ее скис.  И теперь Катара старалась держаться от мужа подальше.  Но предаваться унынию без остатка было против ее характера. Новой принцессе предстояло обучение. Весь ее день был занят классами по истории народа огня, каллиграфии и придворному этикету. Само длительное сидение для освоения науки Катаре было внове и казалось поразительно бесполезным — все, что она знала об истории своего народа, она узнала, готовая еду, сплетая сети, починяя одежду, разделывая рыбу… Руки ее были заняты, а история приходила в родных голосах, а не в скрипучем и однообразном тоне учителя. Она с трудом сохраняла ясность ума, заставляя себя думать, что чем больше она узнает о враге, тем лучше ударит его, но напрасно — лучше всего ей удавалось дремать. Уроки каллиграфии же пришлись ей по вкусу. Сразу же Катара поняла, как много пользы принесет ей умение совершить точные движения, и то, что чернила — материал, который она могла бы покорять, усиливало ее интерес. Вечером, оставшись одна, она повторяла движения кисти пальцами, — пока с утра служанка не отозвалась о ее «поразительных письменах». С тех пор она жгла дорогую бумагу над свечами, расстраиваясь своей расточительности и злясь на Страну Огня за их бесчеловечные законы и запреты. Были и свои преимущества ее положения принцессы на испытании — никто не пытался с ней проводить время. Придворные избегали ее, и даже принцесса Азула, которой так пугал ее принц, выказывала ей только молчаливое пренебрежение, порой встречая в коридоре.   — Хм, принц Зуко? — Да? Он сидел напротив нее, погруженный в свои мысли. Кончики пальцев соединены, взгляд устремлен в стену. Как и раньше, он ждал, когда пройдет положенный час, чтобы вернуться в свои покои. — Может ли принцесса вести… общественную деятельность? Принц повернул к ней голову.  — Что ты имеешь в виду? — Например, благотворительность. Посещение школ, детских домов. Больниц. Его взгляд был тяжелым. Конечно, он заметил ее холодность, и стал таким же холодным в ответ. Их разговоры прекратились, принц не сообщал ей ничего о собраниях и обсуждаемых там делах, как и о королевской семье. — Полагаю, это возможно. Моя бабушка Айла вела обширную благотворительную деятельность. — А твоя мать? — Моя мать крайне редко покидала дворец. — Как это можно сделать? Принц тяжело вздохнул. — Для этого тебе был бы нужен свой адъютант. Рю займется.     И принц сдержал слово, и несколько дней спустя Катара вышла в город в сопровождении Рю, Жаным, приставленного секретаря, горничной, солдат и кого-то еще. К ее восторгу они отправились в больницу.  Кажется, жители Кальдеры не особо нуждались в благотворительности. Больница была чистой и светлой, лекари — опрятными, больные выглядели ухоженными и ни на что не жаловались, однако охотно разговаривали с новой принцессой, по большей части желая счастья ее мужу.  Катара чувствовала легкое разочарование — Кальдера выглядела как образцовый город земли, где даже больные выглядят как образцово больные, взятые из витрины больничной. В конце коридора оставалась одна комната, и Катара заглянула туда. На нее из-под одеяла смотрели карие глаза. — Привет? Из кровати вынырнула голова девчушки. Лицо ее было землистым, поздоровавшись, она тут же закашлялась. Кожа лежала на костях, как салфетка лежит на мебели. Катара прикрыла дверь и присела к ней на кровать.  Девочка улыбалась, но говорить больше не пыталась. Она высунула руку из-под одеяла и показала пальцем на корону, Катара улыбнулась и кивнула. Девочка закрыла глаза. Оглянувшись, Катара никого не заметила. Она вытянула из кувшина тонкую струйку воды и наложила прохладную ладонь, обернутую в светящуюся перчатку, на грудь девочки. Ей казалось, ей определенно казалось, что она видела такое, и что она может помочь. И что, более того, лекари не сумеют делать то, что умеет делать она. И дитя умрет. Ей определенно нужно вернуться сюда, и как можно скорее.    Урок по каллиграфии шел своим чередом, как распахнулась дверь и в проеме показался ее муж — в военном облачении он казался вдвое шире и выше обычного. Глаза его метали молнии. Учитель, хрупкий и нежный мужчина немногим старше их обоих, господин Линг, вздрогнул. — Оставьте нас, будьте добры.  Когда дверь за ним закрылась, принц подошел к ней так близко, что ее сердце забилось от угрозы, он навис над ней и прошипел: — Ты сошла с ума? Катара подняла руки и попыталась отодвинуть его, но в итоге отступила сама. — Я не понимаю. — Ты не понимаешь, да. Зуко взял ее за руку и подвел к окну.  — Что это, как ты думаешь? За воротами дворца группа женщин… сидела на коленях? Это было так странно, что поначалу Катара даже не поняла, что происходит. Вокруг них толпились гвардейцы, выглядели они глупо — судя по всему, они не знали, стоит ли им разгонять женщин или нет. — Я не знаю.  Зуко повернул ее за плечо к себе. — Это матери, которые обращаются за помощью к чудотворной принцессе. И Катара похолодела. Она была уверена, что все сделала правильно, она замела следы, в конце концов это было только один раз… Девушка чувствовала, что побледнела, а желтый неморгающий взгляд принца пригвоздил ее сердце к спине. — Ты понимаешь, что во дворце не только болваны, что они очень быстро соединят один плюс один? — Принц сжал переносицу и отвел свой пронзительный взгляд. Катара чувствовала, что, поначалу замершее, сердце ее зашлось. — Что ты сделала? — Всего лишь одно дитя, девочка. Она умирала. Слизь и гной в легких, взрослый человек справился бы с этим, но не ребенок. Для меня было легко очистить ее легкие, но лекари никогда бы этого не сделали. Я… я не смогла сдержаться. Зуко издал отчаянный стон. — Зуко! Послушай. — Катара страстно зашептала. — Я сказала, что занималась травничеством. Я усыпила девочку травным сбором. Я исцелила ее, пока она спала. Она не может ничего рассказать, я клянусь тебе. Все, что они могут знать, — что я травница.  Принц, как коршун, вновь склонился к ней, так что Катаре стало не по себе. — Их не должно быть здесь. Тебе нельзя привлекать к себе внимание. Затаенный гнев поднимался в ней. Она сдерживала его с мига, как они вступили на порог дворца. — Я поняла. — Почему ты злишься? Я забочусь о тебе. — Правда? — Катара зло усмехнулась. — Я скажу тебе, что ты делаешь, принц Зуко. — И она приблизила свое лицо к нему так, что между ними остались только их смешанные дыхания. — Твоя забота заключается в том, чтобы как можно лучше скрывать, кто я есть. А ты уверен, что это забота?  Он выглядел разъяренным и был к ней очень близко, но Катара его не боялась — ей было все равно. — Ты добивался моего доверия, и у тебя получилось. И как ты поступаешь с ним теперь? Все, что тебя интересует, — мое подчинение. Только ты не такой тиран, как твой папа, нет, ты хочешь не приказывать, ты хочешь попросить — только слушаться я должна так же. Конечно, из хороших побуждений! Ты же сказал мне правильные слова, чтобы я тебя не боялась.  Принц отступил и взглянул на нее свысока. — И это есть твое мнение обо мне? Что все, что я дал тебе, — это слова? — Вполне. Ты сделал все, чтобы сохранять статус-кво. Одно дело, если бы ты ничего не знал обо мне, но ты узнал! Ты делал вид, что понимаешь меня! Катара всплеснула руками и отступила еще дальше. Принц смотрел на нее так тяжело, что ей захотелось сесть. — Твоя семья, Катара, твой отец, твой брат, все твое племя не дали тебе той жизни, которой ты хочешь. — Его шепот был таким тихим, свистящим, и тем не менее она слышала его, как будто он шепчет ей в ухо. — Но требуешь ты от меня. Я поступаю не лучше их, но и не хуже. — У тебя есть власть. — Власть? Ты заблуждаешься. Я даже не в первой десятке. — Это все еще в тысячи раз больше. То, как ты пользуешься этим, — твой выбор.  Зуко отвернулся.  — Меня не интересует эта тема разговора. Меня интересует, что делать с чудотворной принцессой. Это недопустимо.  Катара на секунду прикрывает глаза. Как вода. Она будет как вода. Этот человек показал ей, чего стоит его забота и ее доверие, и Катара не станет на это полагаться. Она найдет свой путь. Позже. — Вам не о чем беспокоиться, принц Зуко. Я поговорю с ними сама.  Он фыркнул на ее выканье, и когда она вышла из комнаты, чтобы направиться вниз, принц следовал за ней, как черная туча.  ***   Дворец как никогда напоминал ему театр, и Зуко забыл все слова этой пьесы. Началось с того, что, придя на аудиенцию к отцу, он забыл корону. С ним никогда такого не случалось, с тех пор, как он впервые надел корону в семнадцать лет.  Отец, против обыкновения, обнаружив оплошность сына, лишь посмеялся, и в неприятных, но осторожных выражениях обозначил, что надеется, что Зуко хорошо провел солитюд и вскоре обрадует страну наследником.  Наследником. Декорации продолжили рушиться.  И рушила их она.  На собраниях требовали ужесточить наказания за покорение земли вплоть до отсечения рук, и Зуко думал о ней. Планировали новое наступление — новые вместительные крейсеры, новые танки, новая броня носорогов, новые катапульты, и Зуко думал о ней.  Шутили про бесполезность покорителей других стихий, и Зуко думал о ней. Свысока говорили о том, что принесут спасение дикарям от самих себя, и Зуко думал о ней. В коридорах намекали на наследника, и Зуко думал о ней. И о маленьком смуглом младенце — покорителе воды, которого Она родит вдали от дома, там, где она все ненавидит. Как и его собственная мать родила его, он это знал. Зуко путал даты собраний, он опаздывал, не собираясь опаздывать, он отвечал невпопад, не чувствуя стыда. Каждый день он ждал вечера, чтобы оказаться в ее спальне, и там он испытывал настоящее страдание. Каждый вечер Катара была холодна, отстранена, задумчива, молчалива, и сердце его болело. Он не мог найти слов, он не знал, что ей сказать, и потому сидел молча. Заставить себя лечь в кровать он не мог, и, повиснув на боли, которая, как стрела, проткнула его грудь и пригвоздила стулу, с идеально ровной спиной, он размышлял, бродя по кругу.  «Да, я готовлю наступление, но я неплохой человек» — «Нет, я хочу, чтобы ты могла заниматься покорением, просто я ничего не могу сделать» — «Это моя страна, я не могу сделать ничего, что навредит ей!» — «На меня всем наплевать, я и так делаю все, что могу» — «Он мой отец, он всегда будет моим отцом» Зуко переводил взгляд на нее — глаза бегали по строкам свитка или книги — и замирал. Такая красивая. Очень красивая.  «Я никогда не трону тебя, просто я хочу тебя поцеловать» — «Я понимаю, почему ты ненавидишь меня, я только не понимаю, почему я сделал все хуже, я же так старался…»   Зуко сидел на своем возвышении слева от места императора. Генералы собирались и галдели меж собой, ожидая появления Озая. Наконец отец появился, и все разом замолчали. Зуко, выпрямившись из поклона, бросил на отца взгляд, и сердце его ушло в пятки — отец был счастлив. Агни, да почему же его это пугает? Но чувство это было сильнее. Всегда в детстве, когда отец был так неприкрыто, так явно рад, для Зуко это оборачивалось… — Как вы знаете, последние недели велось расследование мятежа в Таку… Зуко сжал ладонь. Да, о мятеже было объявлено, но, как он ни пытался, о ходе расследования узнать ему не удалось — так велика была секретность. — … и я решил, в назидание всем грязным простолюдинам, казнить четырех зачинщиков. Сегодня ночью они будут доставлены в дворцовую тюрьму, а на закате завтрашнего дня состоится публичная казнь. Генералы враз зашумели. Джао, стукнув кулаком по столу, громче всех воскликнул «Мой император!» с подобострастием, которое пристало скорее любовнику, чем чинуше. Зуко повторял за всеми, лихорадочно облизывая губы. Когда все стихло, он раскрыл рот: — А их имена? Озай фыркнул. — Я не запоминаю имен грязных крестьян и предателей. Но если тебе это важно… — он хмыкнул и передал сыну свиток, который прятал в рукаве. — Принц Зуко всегда внимателен к деталям. — Поклонившись, спокойно произнес седовласый советник Шо, и никто больше не посмел ничего добавить. Зуко рассеянно кивнул и под голоса, начавшие обсуждать пользу решения Императора, и другие, более тихие, припоминавшие, что публичных казней не было последние полвека, развернул свиток.  Фэнжи — Зуко его видел лишь раз, но даже не помнит лица, только как их представили;  Чижу — угрюмый тип, начальник дружины; Оуха — Зуко ее не знал; Яньши… Яньши. В ушах зазвенело, и все голоса отодвинулись, как будто людей накрыли бархатной портьерой. Комната превратилась в жужжанье мухи. У принца Зуко нет друзей. Но если бы они были, Яньши был бы другом. Яньши — председатель городского совета, человек смелый и умный. Он старше Зуко, его манера держаться, полная силы и достоинства, вызывала огромное уважение. Яньши был гибким политиком, но требовал своего, не отступаясь от главного. Яньши оставался пить чай, и они беседовали. Поначалу — об острове Киоши, где оба бывали, о морях, где оба плавали, потом — о военной истории, потом, оба выяснили, что владеют дао-палашами, и тут же было необходимо установить, кто лучше. В итоге они стали тренироваться вместе. Зуко плохо переносил юмор, а Яньши был легким и мог пошутить, и это были те редкие шутки, которые Зуко мог отметить кривой улыбкой. У принца Зуко не было друзей, но он хотел бы иметь такого друга. Завтра Яньши сожгут на главной площади Кальдеры, и Зуко должен будет на это смотреть.  Остаток дня Зуко не помнил. Он ввалился в свои покои и принялся ходить кругам по комнате. Свиток, который передал ему отец, давно превратился в ком бумаги, но Зуко не выпускал его из рук. Наконец он в изнеможении опустился на постель.  Он может сколько угодно ходить по кругу своих мыслей, но принц Зуко знал одно. Он не может позволить казнить Яньши. Яньши был ни в чем не виноват. Это абсурд, потому что он восстал против империи, но Зуко знал его — Яньши был прав. Он мог сделать то, что он сделал. И более того — Зуко признавал его право на это. Будь он там, он сражался бы с ним. Он мог бы заточить его. Или что угодно, но не казнить, как животное, на глазах врагов. Это варварство, и варвары — они. Зуко не станет тем человеком, что будет смотреть на такую смерть. Иначе Зуко перестанет существовать. Зуко сжал переносицу так сильно, что стало больно. Он бросил ком бумаги в стену.  Он не может ничего сделать.   И тут — как будто перед ним явилась рука светлого духа — мысль. То, что не может сделать Зуко, может сделать кто-то другой. Кто-то без лица. Кто-то, кто и вовсе не человек.  Где же та старая мамина маска?