Глава 12. Синяя маска

Зуко знал, что повозка с заключенными и стражей будет следовать не от главного порта, а с другой стороны, вдоль побережья, и он ехал навстречу им, подгоняя страусолошадь. Он украл ее из стойла деревенского дома за пределами Кальдеры (одолжил на ночь, повторял Зуко про себя, потому что принцы не крадут). Кляча нервничала и не слушалась, и когда Кальдера окончательно скрылась в темноте, он привязал ее к дереву и легко побежал сквозь тьму. Наконец послышался скрип колес, показался огонек в подвешенном фонаре. Зуко поднял тяжелый камень и, как только телега поравнялась с ним, с силой швырнул его в колесо. Камень пробил оси, колесо сложилось, словно бумажное, телега затормозила со всего маху, возница и охранник полетели наземь, и прежде, чем кто-то что-то понял, Синяя Маска уже сбивал рукояткой замок с двери. Охрана больше полагалась на себя, чем на запоры, и замок быстро поддался. Зуко распахнул дверь — мужчины с закованными ногами и руками сидели на полу. Яньши был здесь, и когда он увидел Синего Духа, то поклонился, но тут же поднял голову, впившись взглядом в маску. Не говоря ни слова, Зуко разбил цепи на их ногах и отступил, освобождая дорогу.  Спиной он почувствовал приближающийся жар и сильно толкнулся ногами, высоко прыгнул, от огня завизжал один из пленных, который первым высунулся в проем. Зуко приземлился и рванул на охранника, сидевшего сзади повозки, с нечеловеческой скоростью. Тот наседал, дистанция была близкой, но теперь Зуко атаковал еще один охранник, вскочивший с земли, и приходилось сдерживать их обоих. Краем глаза Зуко видел, как пленники выбрались и семенят к полосе деревьев, закрывающих обрыв. Наконец Зуко мощно пнул одного из охранников в грудь, второго ранил в ногу и побежал к пленникам. Зуко знал, что не сможет забрать их с собой — духу некуда вести за собой живых людей, он лишь надеялся, что со свободными руками они уйдут так далеко, как только смогут.  Он молча показал им положить цепи, сковывающие руки, на камень, чтобы разбить их, как из тьмы появились четыре солдата на носорогах — эскорт пленников, который почему-то отстал и догнал их только сейчас. Их атака была яростной. Покорителем земли был только один из пленников, и без рук его мастерство было довольно неуклюжим. Он пытался поднимать глыбы, но не понимал, куда их швырять, и дыбящаяся и трясущаяся земля только мешала Зуко. Солдаты были опытными бойцами, ни о какой атаке не могло быть и речи, он только уворачивался, используя свист и блеск мечей как отвлекающий маневр. — Это дух! Ему не страшен огонь!  Огонь ему был не страшен, он рассеивал его, прикрываясь палашами, но один, против четырех опытных покорителей верхом, только с холодным оружием, с людьми за его спиной… И случилось то, чего он не ожидал. То ли возница, то ли охранник, подкрался к нему в этой темной суматохе и что было силы ударил кинжалом. Левую руку обожгло, ткань сразу намокла и стало холодно, и Зуко мог сделать только одно, прежде чем станет поздно, он резанул его по животу, отпихнул и в три прыжка был у деревьев, на секунду он бросил за плечо взгляд — Яньши внимательно смотрел на него, а потом, слыша топот ног спрыгивающих солдат, готовых кинуться в погоню, закинул мечи в ножны и рванул в ночную тьму. У него был один маленький шанс, но он ему нужен — если они узнают, кто такой Синяя Маска, это будет конец, и Зуко зависает над обрывом, наклоняется — у него одна здоровая рука, это не шанс, это полшанса, и он видит то, что нужно — корни деревьев в углублении под обрывом. Зуко цепляется рукой, хватается ногами, заползая все глубже под скалу, и повисает, как обезьяна, на трех конечностях, пытаясь унять дыхание — благо, рев океана укрывает его.  — Куда он мог деться? — Это же дух, мы можем с таким же успехом искать ветер! — Идиот. Возничий его ранил. Это человек.  Голоса приблизились. Мужчины рассматривали край обрыва. Кажется, даже наклонились, но не так глубоко, как им стоило бы. — Он не сможет нам помешать. Грузим этих скотов обратно, и едем как можно скорее. — А колесо? Послышалась ругань. Они уходили, и в тишине напряженных мышц Зуко явно почувствовал, как его кровь капает вниз. Левая рука адски болит, и с тем, как его покидает боевой дух, тело заливает слабость. Неловко, толкаясь ногами, он проползает по корням к обрыву и забирается наверх. Рука висит плетью. Из пояса рубахи Зуко быстро крутит жгут. Плохо. Действительно плохо.   Он бесшумно побрел вдоль обрыва. Было бы лучше, если бы они обогнали Зуко, но они будут менять колесо, а это нелегкое дело на дороге.  Сосредоточиться на настоящем. Быть тихим. Быть незаметным. Спастись.  Если они обнаружат страусолошадь, будет совсем плохо. И Зуко, проверив жгут и сжав зубы, легко побежал. Кровь быстрее засохнет, надо надеяться. Он нашел животное, когда уже услышал грохот повозки, и отвел его в глубину деревьев. После того, как повозка с эскортом проехали, ночь стала чуть легче, но не намного. Вернуть страусолошадь в стойло — полбеды, и вернуться в Кальдеру темными улицами, сдыхая от усталости, тоже, но вот пробраться во дворец с одной рукой — та еще задача, и Зуко, чертыхаясь, выбирает старый потайной ход, молясь, чтобы его не заложили и он не потерял еще больше времени.  У него была одна цель, только один человек, который мог бы ему помочь не присоединиться к казнимым завтра на закате.  Небо светлело, когда Зуко ввалился в комнату жены. — Катара! Катара, это я.  Девушка подскочила. Если бы он не шатался от усталости, наверняка бы разглядел, какими мягкими были ее сонные черты, как мило сбились волосы или на тело под тонкой сорочкой… Но Зуко опустился на пол, потому что сил не осталось.  Она уже была рядом, оглядывала его черные одежды, и прежде, чем он успел ответить, она стащила рубаху, чтобы осмотреть руку.  — Ложись на кровать.  Катара и тут помогла ему, поддерживая за правую руку. Она стянула с Зуко сапоги и ушла, а вернулась в халате и с миской воды, которую поставила на прикроватный столик, и забралась к нему в кровать.  — Катара, запри дверь. — Когда она послушалась и вернулась, он продолжил. — Что бы ни произошло дальше, я всю ночь был здесь, ты поняла меня? Она кивнула и сняла жгут. Боль с новой силой разлилась по руке, а когда она принялась промывать руку и рану, стала невыносимой. Зуко сдавленно застонал сквозь зубы.  — Кто тебя ранил?  Ее тон был отсутствующим, руки быстро работали, и она явно задала вопрос, чтобы отвлечь его, словно он ребенок! Но новый приступ жжения сломал его — лучше говорить, чем стонать. — Просто мужчина. Вроде бы это кинжал. — Хм, да, просто мужчина просто ранил принца. Ты был в этой маске? — Она кивнула на пол.  — Черт, ее надо спрятать. Боль стала чуть-чуть легче. Зуко опустил взгляд — рука его светилась.  — Как скоро ты сможешь исцелить это? — Дня три-четыре, и ты будешь в полном порядке.  — Три-четыре? Нет, нет, нет, я должен быть в порядке к утру. Паника подступила, и он дернулся, чтобы встать, но, конечно, тут же понял, какая это глупость, и упал обратно. Он повернул голову, чтобы рассмотреть жену. Распущенные волосы падали ей на лицо, и его черты были такими мягкими в сером предрассветном свете, но глаза остро, как скальпелем, инспектировали его руку, и изредка она бросала взгляд на его лицо.  Катара давно не была так близко к нему, точнее даже никогда. Мысль, что он в ее кровати и теперь она заботится о нем, была такой расслабляющей… Зуко захотелось закрыть глаза.  Но как только он позволил им сомкнуться, паника пробудилась с новой силой. Нельзя спать! Нужно замести следы! — Так что это было? — Государственная измена.  Зуко взглянул на нее, и не будь Катара его женой, не скажи он другие слова, он был бы уверен: он смог заинтересовать женщину, и как... Ее взгляд был такой силы, она словно вливалась в него через зрачки, Катара не отводила глаз, брови ее нахмурены, но на губах — легкая улыбка, ее тень… Как будто она желает его, впитывает его… — Завтра должна состояться казнь мятежников из Таку. Среди них человек, который мне дорог. Я попытался освободить их. — Ты не пробовал уговорить отца на помилование? — Пробовал. Она зашипела, словно обожглась. Наконец-то понимает, насколько плохи его дела. — Почему ты говоришь, что попытался? — Катара. — Зуко не выдержал и приподнялся на локте. С руки капала вода, но рана выглядела затянувшейся, только по коже шла глубокая борозда, а вся рука болела и чесалась одновременно. — Я напал на них в образе духа. Я не мог использовать покорение огня. Я вывел пленников, но потом подоспел эскорт. Меня ранили, а это значит, они знают, что напавший человек. Мало людей знает про казнь, еще меньше — какой дорогой и когда их везли. Они доставят пленников и сообщат, какую рану нанесли предателю, и его, конечно, будут искать. Катара ахнула.  — У меня не получилось. И поэтому я увижу, как казнят моего друга. Они молчали. Какая-то часть Зуко не хотела думать о том, что все это зря, и самое страшное еще впереди. — Мне очень жаль, Зуко. — Мне не нужна жалость! Я считаю эту казнь несправедливой и жестокой, но не будь среди них того, кто мне дорог, я бы не пошевелил и пальцем. Он не продолжил, но она, кажется, и так поняла. Что-то более грязное, чем грязная одежда, чем тряпки в крови — разочарование в себе самом и в том, что ты за человек, потому что как бы Зуко ни делал вид, что ему все равно, ему было не все равно на то, кто он такой. Катара прервала его мысли. — Я сделаю все возможное, Зуко. Прошу тебя, ложись обратно. Ты можешь пока поспать. Если честно, это не самая худшая часть лечения.   Зуко даже не представлял, насколько же она была права, предупреждая его о «не самой худшей части». Он не собирался спать, мучимый чувством вины, но усталость взяла свое.  В его сне было тепло, очень тепло, даже жарко, его заливал золотой свет, и из этого света доносился голос, он звал его к себе. Так ласково, так нежно. Голос касался его лица, его закрытых век, его ресниц, его рук и груди, голос был везде, и Зуко мечтал только о том, чтобы это не прекращалось. Голос стал ближе, еще ближе, он лег ему на щеку и потянул к себе. У голоса были руки, у голоса был запах, и Зуко распахнул глаза. Катара склонилась над ним, ее рука лежала на лице. Зуко молчал, разглядывая ее, и она тоже молчала. Ее кожа светилась в золотом свете, который заливал всю комнату. Голубые глаза сияли в рассветном золоте, взгляд его сам скользнул по розовой коже губ, нежным складкам, напряженному рисунку… Молчание хранилось что-то хрупкое, и Зуко не хотелось говорить. Хотелось только потянуться вперед, чтобы… — Посмотри на руку. Он опустил глаза — рука выглядела совершенно целой, как до ранения. Он облегченно выдохнул и попытался согнуть ее, но ничего не произошло.  — Что… — Я срастила кожу и мышцы, но сила, которая проводит мысль в тело, не может восстановиться так быстро, ей нужно время, понимаешь? Именно поэтому целители не работают так. Сейчас, чтобы восстановить чувствительность и проводимость, я буду делать массаж. Не прибавляя ни слова, она подсела ближе и положила его руку себе между колен, так что он видел, как кончики пальцев касаются ее бедра, но он не мог чувствовать этого! Он не чувствовал всю руку, не чувствовал мягкость ее ног, ее коленей. Но один вид его руки, которая покоится на ней, касается ее округлых линий… Зуко с ужасом понял, что в штанах вот-вот станет тесно, кровь в теле поднялась волной, и прежде, чем он стал думать о том, в какое неловкое положение это поставит его и Катару, она начала массаж. Массаж?! Глаза полезли из орбит от дикой боли, которая была тем хуже, что у нее не было никакого видимого источника.  Когда он был ребенком, Зуко мог перележать руку, и она становилась онемевшей, и тогда он в ужасе бежал к маме или няне — и они растирали и разминали ее, пока чувствительности не возвращалась, и это было мучительно больно, но сейчас эта боль была помножена на сто раз, она ввинчивалась в мозг, как штырь, и последней его мыслью было, что за неуместное возбуждение можно больше не опасаться.  — Как ты?  Она остановилась, давая ему передышку.  — Отвратительно. — Так и должно быть. Это, кстати, была моя первая ошибка, когда я открыла дар целительства. Сокка распорол ногу гвоздем, я его тут же залечила и была так довольна. А потом он не мог на нее наступать, представляешь? Это именно он придумал, что поможет массаж. Но ему было так больно, что он не смог делать это сам, так что мне пришлось массировать брату ногу, какая гадость… Прежде чем Зуко углубился в фантазии о Катаре, массирующей ему ноги, и в раздражение, посвященное ее брату-балбесу, она переместилась выше и принялась массировать плечо. Страдания его утроились.  На лбу выступила испарина, нет, он весь был мокрым от пота, только так он мог справиться с этой болью. Катара давала ему короткие передышки, применяя исцеляющую воду, чтобы убрать боль, но как только она начинала снова свой пыточный массаж, боль возвращалась.  Когда он в очередной раз лежал, все еще крепко зажмурившись от напряжения, он почувствовал, как плеснула вода, а потом его лица коснулась прохладная тряпица. Тряпица прошлась по шее, и внезапно ниже, по груди. Ее рука, пусть он ее и не чувствует через ткань, исследует его тело. Медленно. Тщательно. Зуко открыл глаза. Катара не только омывала его, но и разглядывала, и лицо ее не было ни раздраженным, ни злым. Ее рука дрогнула, но опустилась ниже, коснулась живота, и, словно обожженная, она убрала тряпку. Их глаза встретились, ни никто не сказал ни слова. Было жарко.  — Попробуй пошевелить пальцами.  И это получилось! Зуко выдохнул. Какая-то часть его боялась, что рука больше никогда не будет шевелиться. Сгибать пальцы было тоже больно, в руке словно протянулась струна, которая болела до самого плеча от каждого движения, но он был рад — болит, значит, чувствует. Сама собой на лице появилась улыбка. Пока болит, значит, есть чему болеть.  Катара принялась прибирать комнату, до утра осталось совсем немного. Зуко смог даже согнуть руку, помогая себе второй, но Катара оборвала его эксперименты и заявила, что сон и отдых помогут восстановлению куда больше.  — Ты поможешь мне перебраться к себе? Она остановилась. — Мне казалось, суть в том, что ты провел здесь всю ночь.  — Хм, да… просто я подумал, мы давно… в смысле, мы не, то есть ты не хочешь… Катара прервала его. — Подвинься, чтобы я легла со стороны здоровой руки. Тебе нужно поспать. Его изумлению и благодарности не было предела, но сил хватило только на то, чтобы сделать, что было велено, и в следующую секунду он уснул.    Лицо Жаным светилось. Сегодня что, какой-то праздник? Зуко попытался поднять руку, чтобы убрать Жаным из поля зрения, и руку пронзило острой болью, хотя она его послушалась.  Он вспомнил, что это за утро. — Жаным, какого черта?  — Доброе утро, господин и госпожа. — Взгляд ее стал почти масляным.  И тут Зуко понял, почему он попытался поднять именно левую руку. Потому что правую обнимала Катара, прижимая к себе и свернувшись клубочком вокруг нее. В горле встал ком.  — Господин, простите меня, я уже дважды заходила и не решалась вас разбудить. Во дворце переполох, боюсь, больше нельзя откладывать. — Жаным, подайте завтрак в нашей гостиной, мы скоро будем. — Голос звучал так близко, так непривычно близко.  Жаным, светившаяся, словно сегодня день рождения императора, сломя голову бросилась из спальни.  — Зуко, идем в ванную. — Ванную? — только и смог что тупо повторить он. Оказывается, принц был неспособен к внятным мыслям, когда он лежал в кровати со своей женой. Оказалось, все волнует его гораздо меньше, чем то, что во сне она держала его за руку, а проснувшись, никак не показала, что ей это было неприятно. Она говорит с ним ласково, смотрит задумчиво, и это поселяет в его душе такой мир, что он светится, почти как Жаным. — Именно, я должна посмотреть твою руку.  Зуко тянется к халату, но она оборачивается и поднимает брови. — Зачем он тебе?  Чертыхнувшись, принц неловко поднялся и последовал за ней. После еще одно сеанса все столь же мучительного массажа и немногим облегчающей боль светящейся водички появились хорошие новости — он вполне мог двигать рукой, поднимать и опускать ее, сгибать и разгибать, пользоваться пальцами, не считая того маленького «но», что это было медленно и больно, а еще он не мог создать ей никакого пламени. Катара же казалось вполне удовлетворенной результатом.  Когда они вышли в спальню, там стоял Рю.  — Мой господин, боюсь, на завтрак нет времени. Вас ждут прямо сейчас.   Зуко на всех парах влетел в зал собраний, из которого вчера выбрался, не помня себя, чтобы потом зайти к отцу в кабинет таким же сломленным и жалким — просить о помиловании. Сейчас, несмотря на то, что рукой он держался за пояс, повесив ее на большом пальце, чтобы не выдавать слабость, Зуко чувствовал себя сильнее, чем когда-либо.  Когда он уселся, генералы начали говорить. «Было совершено нападение… Замешан кто-то из совета… Не может быть! Это оплошность, кто-то проболтался, либо злой умысел… Как вы можете думать о предательстве членов совета! Наверняка дело в армейском звене… Сильный противник, он сдерживал один четырех опытных покорителей холодным оружием! … Это продолжение мятежей! Наверняка шпионы Царства земли. Мы должны казнить еще больше зачинщиков!...» — Молчать! — Озай обвел взглядом совет. Губы его сжались в тонкую нить, кожа побелела. — Расследование проведет советник Шо... и предоставит его результаты принцессе Азуле. И когда мы найдем предателя, его кара будет превосходить то преступление, которое он совершил. Все замерли. Азулы не было в собрании — ей пришлось уехать в северные регионы, и она была зла, Зуко знал — сестра ненавидит уезжать из дворца и ненавидит общаться с провинциальными чиновниками. Генералы, советники и министры, все знали, что для Азулы даже больше, чем для ее отца, важна личная приверженность и игра во власть. Головы могли бы полететь и под менее ужасающим предлогом, а уж тут… — Мой император… — внезапно вступил Джао. — Мне показалось крайне любопытной одна деталь, сообщенная стражей. Все они говорят о редком виде холодного оружия, и только возница знает его название — парные дао-мечи. Действительно, это крайне редкий вид искусства, древний, с вашего позволения. Не удивительно ли… Зуко стало жарко, челюсть закаменела от напряжения. — … что принц Зуко владеет именно этим типом холодного оружия? В комнате стало тихо. А ведь никто не знал этого, кроме Джао, с которым Зуко как-то вступил в стычку, еще будучи в изгнании. Мужчины, пораженные, обдумывали эти слова. Первым заговорил советник Шо. — Адмирал Джао, вас, простите меня за это замечание, как нередко бывает, подводят ваши знания. В Стране Огня дао-мечи действительно непопулярны, однако в Ба Синг Се они входят в арсенал некоторых типов войск. В любой деревне Царства земли вы найдете мечника, владеющего ими. После этого никто не сказал ни слова и еще на мгновение воцарилась тишина. — Агни Кай. Зуко поднялся со своего места, и, чувствуя, как жарко ему становится от боли. — Сегодня на закате.  Джао испугался. Губа дернулась, взгляд он метнул на императора, и в его лице промелькнуло что-то собачье. Хотел выслужиться, поставил самую большую ставку на своей самонадеянности. Адмирал поклонился. — Принц Зуко, я прошу прощения. Не знаю, что на меня нашло. Такое предположение в высшей степени неосмотрительно с моей стороны, я лишь попытался соединить то, что я знаю… — Лучше бы вам не говорить первое, что приходит вам в голову, адмирал, я надеюсь, ваши приказы вы обдумываете лучше. Ваши слова не были неосмотрительны, это оскорбление, которое смывается только кровью. Я не принимаю ваших извинений.  Лоб у Джао был красный. Зуко торжествовал. Идиот, конечно, он уже сообразил, будь у принца распорота рука, он не шел бы до конца, ведь на Агни Кай все увидели бы это. Пути назад не было.  Отец хмыкнул. — Очень хорошо, принц Зуко. Вечером состоится дуэль. Казнь мы отложим до завтра. Зуко повернулся к Озаю. Его лицо было сложно прочитать, он буравил сына взглядом, но принц ответил ему тем же, и никогда ему не было легче выдержать взгляд отца, чем сейчас. Он был прав, он имел право делать то, что он сделал, он не сожалел и не стыдился ни одной секунды, и ничего не смущало его в своей лжи — Зуко будет врать им в лицо, потому что он имеет право. Потому что он поступил так, как считает нужным, а они могут подтереть свои огненные задницы.  Принц вышел из зала, не оглядываясь.   — Агни Кай? — Катара смотрела на него огромными глазами.  — Дуэль чести. Разве у вас нет чего-то такого? — Не заговаривай мне зубы. Ты еле можешь двигать этой рукой! Кроме того, твое покорение… А что если… — Никаких «если» не будет. Я повергну Джао.  Зуко изумлялся сам своей уверенности и наслаждался ею, как наслаждаются вином. Он верил сам себе, каждому своему слову.  Они снова заперлись в ванной — им предстояло привести его руку в настолько сносное состояние, насколько это было возможно. Времени на массаж не было, и теперь они занимались подвижностью. Возможно, Зуко больше бы задумывался о том количестве времени, которое он проводит полуголым в присутствии Катары, если бы все это не было так — никакого другого слова, кроме мучительно, на ум не приходило. Все это и правда походило на сильно затекшую руку во сне, которую надо размять, но она никак не разомнется. Катара сгибала и разгибала ее, потом Зуко пробовал сам, то же само с пальцами, с плечом. Наконец он сосредоточился на том, что она битый час его касается, а он не в состоянии это почувствовать, и в каждый миг он стал искать ее прикосновения, и дело сдвинулось с мертвой точки.  Оба они не говорили ни слова о том, что это и близко не похоже на ту скорость, с которой он обыкновенно двигается, но особенно о том, что из левой руки он не мог произвести хотя бы и крошечного огонька.  Катара настояла, чтобы он попробовал симметричные движения правой и левой рукой, и неожиданно это было менее болезненно и более ладно. — Ты гений.  Девушка улыбнулась.  — Я талантливая. Зуко коснулся ее спины и улыбнулся. — Это правда.  Катара замерла и замолчала, уставившись на него. С ее лица пропало веселье, но и отвращения не появилось. Она смотрела на него с тем странным выражением, что он уже ловил раньше — она как будто не верила своим глазам, была удивлена, чуть-чуть серьезна — еле заметная морщинка пролегла между бровей, но и только. Она не отстранялась от его руки, и у Зуко промелькнула догадка, такая маленькая, что он даже не успел ее подумать. И тут миг пропал.  До заката оставалось совсем немного. Будут ли слуги разносить весть, что перед Агни Кай он предпочел запереться со своей женой?  Наконец Катара предложила ему проверить боевые стойки. Рука слушалась все лучше и лучше, словно ее размешивали, как размешивают глину. Движения подчинялись ему, но покорение… Зуко отгонял мысли.  — Прошу тебя, повторяй только это движение. И Зуко сделал так, как она просила, пока Катара не остановила его. — Слушай, я не очень понимаю, что я сделаю, просто… ты доверяешь мне? — Да. Как никому другому.  И опять — тот самый серьезный, теперь даже как будто сердитый взгляд, который его совсем не пугает. Наоборот, Зуко хочет встретиться с ним… И Катара двигается в его ритме, рядом, коснувшись его руки, пока кожа не начинает светиться изнутри. Зуко пугается, однако усилием воли продолжает. И тут — приходит облегчение, такое острое, резкое, что он не сдерживает то ли стона, то ли вздоха, и Катара дергается, но не останавливается. Боль уходит, по руке как будто бежит вода, скользит ветер, он и не знал, что так обожает свою руку. Это тепло, это весна, это жизнь, и из руки вытекает огонь — так легко, как будто он пролил его.  Катара зачарованно смотрит на пламя. — Такое красивое. — Что ты сделала?  — Я пыталась почувствовать поток ци в твоей руке. Очевидно, рана его заблокировала, отсюда и боль, и проблема с покорением. Когда ты делал стойки, я что-то почувствовала. Я как будто что-то дергается, но не может пройти. Я стала прислушиваться. Ведь ци течет не только с кровью, но и лимфой, и я… даже не знаю, я что-то сделала. Но ведь это помогло?  — Определенно. — Зуко еще раз создал пламя, такое же легкое и игривое. — Покорение воды для работы с ци… ты можешь быть очень опасным противником. Тебе надо это развивать. Катара ухмыльнулась. — О, мой господин, без тебя бы я и не догадалась. Ты будешь говорить спасибо?  У Зуко отвисла челюсть. Еще ни разу он не слышал у нее такого тона — задорного и задирающего, наглого и заигрывающего. От слов «мой господин» в животе его что-то перекрутилось. Он оборвал себя тут же. Зуко сложил руки в знак почтения и поклонился Катаре. — Благодарю тебя. Твоя помощь неоценима, а твои навыки несравненны. Он был совершенно серьезен, по меркам дворца он оказал ей невиданное почтение, но Катара шутливо ответила только: — Я имела в виду скорее что-то вроде объятий. Не верить своим ушам. Ему определенно это послышалось. Единственное доказательство правды — тот самый сердитый взгляд. Против своей воли Зуко улыбается, уголки губ ползут вверх, и он почти ненавидит себя, потому что знает, каким довольным выглядит. Только на полпути в объятие он понимает, что раздет, Катара резко меняет направление, она поднимает руки вверх, они стукаются, она встает на цыпочки, чтобы закинуть руки ему на шею, и этого все равно еле хватает, и Зуко охватывает ее талию. Он утыкается носом в ее шею, не веря сам себе. Такая мягкая, такая податливая, она вкусно пахла чем-то вроде соли и лаванды, а самое главное — ее тело прижималось к нему. Левая рука все еще была нечувствительна, как будто одета в толстую кожаную перчатку до самого плеча, и чтобы почувствовать ее лучше, только поэтому, Зуко прижимает Катару сильнее, и она соглашается с этими. Ее дыхание доносится до его уха, поднимая волоски на всем теле, как от страха, или возбуждения…  Хочется погладить ее ладонями вдоль всей спины. От одной мысли кружится голова, или то жар ее тела плавит кожу? — Тебе надо поспать. Хотя бы немного. Катара шепчет Зуко на ухо, и непроизвольно он притягивает ее еще ближе.  — Ты останешься рядом? — Я никуда не уйду. — Ты придешь смотреть Агни Кай? — Да. — Ты хочешь, чтобы я победил? Зуко ослабил хватку, отпуская ее. Катара заглянула ему в глаза, и он мог поклясться, что, несмотря на их голубой цвет, они горели, как огонь. — Да, я хочу этого, Зуко.    Несмотря на то, что в крови его бурлило что-то горячее, и гордость, и сила, и страсть, и он был готов к этому бою, когда Зуко взошел на арену, страх скрутил его. Воспоминание — о его первом Агни Кай, о том, где он получил свой шрам. Зуко застыл на краю арены, повернувшись к зрителям. Он стоял с обнаженным торсом, который все друзья и недруги могли обозревать, и не нашли бы они даже царапины, что уже делало оскорбление Джао — конечно же, разлетевшееся по дворцу, — просто глупым. Он застыл на краю этой паники, онемевший, как Она опять помогла ему. Это сделала возможным Она. У него есть жена, его доверенное лицо, его приспешница и защитница, его воительница и судья. Горячий воздух вышел из носа, как предвкушение борьбы.  Зуко повернулся. И как только он встретился глазами с Джао, стало ясно — нельзя моргать. Нельзя отвлекаться.  И Зуко начал первым, отправив длинный язык пламени из соединенных ладоней вдоль земли. Джао быстро приближался, отбивая атаки Зуко, более тяжеловесные, чем обычно. Адмирал был рядом, и он определенно каждой своей атакой метил в левую половину тела Зуко. Принц всю силу пустил в ноги, уворачиваясь и меняя линию своего наступления. Он был в центре, а Джао кружил, и Зуко путал его, пользуясь своим преимуществом во времени. Спустя еще несколько атак Зуко понял, что левая рука начинает дрожать, она не готова к такой нагрузке прямой сейчас, и ту секунду, что Зуко медлил, Джао использовал, он рванул вперед и сбил Зуко с ног, так что он оказался прямо перед вытянутым кулаком Джао. Зуко не слышал, как ахнул зал, не видел, как поднялась Катара, только кулак этого ублюдка, только миг, Зуко рассчитывал угол — и сделал Джао подсечку, от которой он упал. Зуко вышел на руки, левая подломилась, и он тоже с грохотом ударился о землю, но тут же, не поднимаясь, выстрелил пламенем из обоих ног и, судя по крику, обжег Джао. Кувырок, чтобы рывком подняться на ноги — и теперь его было не остановить, яростные атаки ногами с мощными потоками сыпались на Джао одна за другой, Зуко услышал свой крик, и от самого мощного удара Джао упал оземь и пролетел на спине назад, а когда он пришел в себя, Зуко целился ему в лицо. Все замерло. Зуко знал, что обещал пролить его кровь. Но одна мысль о том, что он оставит Джао шрам наподобие своего, вызывала тошноту.  — Я жду, Джао.  — Ни за что. — Не поклонишься своему принцу, одолевшему тебя и явившему милость? Лицо адмирала исказилось, и с этой же страшной гримасой он упал ниц и протянул Зуко руки. Теперь Зуко слышал рукоплескание толпы. Люди поднимались и склоняли головы перед победителем. Тогда Зуко решился. Он подошел к королевской ложе, где сидели отец, Катара и старые советницы сестры, Ли и Ло, и поклонился жене, сложив руки на груди.  Зуко услышал, как хмыкнул отец.  — Сентиментально.  Он ни слова не сказал о победе Зуко, но сейчас ему было все равно. Ведь…  — Что это значит? — Растерянный голос Катары. — Это значит, моя милая принцесса, что принц Зуко посвящает свою победу вам. Какой куртуазный жест! — То ли Ло, то ли Ли сказала с придыханием и хихикнула в конце.  — Можно было бы не портить свою победу, принц Зуко. Портить? Гнев вспыхнул в его душе, но это был не гнев на себя. Зуко сам решает, кто он, и в его мире посвятить свою победу жене, которая подняла его на ноги, — самое малое из возможного. И слова отца никак не омрачат его триумф. И Зуко даже не собирается смотреть на Озая, он уходит с арены, как левую руку схватывает спазм, пальцы скрючиваются, и он непроизвольно хватает ее — и в последнюю секунду видит, как Джао, все еще распластавшийся, смотрит на него, повернув голову.   Самоуверенность кончилась. Теперь, когда Агни Кай был позади, Зуко мог остановиться, и его догнали страх, и сожаление прошлого, и горечь от слов отца, и страх, страх, страх — разоблачения, проигрыша, увечья. Редко принц прибегал к этому средству, но сейчас было самое время.  Перед ним была широкая, мягкая, черная ночь, расстелившаяся, как подушка. Уже началась осень, и по ночам дул прохладный ветер. На кончике пальца Зуко зажег огонек и поднес его к сигарилле. Он втянул дым, вдох был глубоким, до самого живота, и выдохнул его через ноздри. По телу прошла слабость, на секунду закружилась голова — идеально, то, что нужно.   — Я надеялась найти тебя здесь. Он оглянулся — Катара смущенно стояла в проеме, за спину ей бил свет, превращая волосы в подобие ореола. — У меня вся рука дрожит. — Зуко поднял левую, показывая, как он трясется. — Я надеялся, ты не откажешься помочь.  — Не откажусь. Что это? — Она подбородком указала на сигариллу и приблизилась. Для посещения Агни Кай она выбрала тяжелое бродовое платье с длинными скошенными рукавами. И сейчас, когда она прятала в них ладони, ткань падала почти до пола.  — Сигарилла. Ты когда-нибудь курила? Катара поморщилась. — У нас курят трубки, но только мужчины и старшие женщины. Страшно вонючая штука. — Она подошла и облокотилась о высокий толстый борт балкона. — Как ты? Зуко выпустил облако дыма.  — Я в порядке, но… Сейчас я осознал все, что могло бы случиться, но не случилось. — Принц помолчал и выдохнул еще одну порцию дыма. — Джао все равно понял, что с моей левой рукой что-то не так. Он будет шпионить за мной, я уверен.  — Поздравляю с победой. Он повернул голову, чтобы рассмотреть ее. Катара стояла близко, и веяло от нее чем-то ласковым. Прежде, чем он успел ответить, она выпалила. — Я хочу попробовать, — на его удивленный взгляд Катара кивнула на сигариллу.  Зуко сухо и коротко засмеялся, и протянул ей сигариллу, наставляя ее, как сделать затяжку, и только когда она обхватила ее губами, он понял, что секунду назад он касался этого места, а теперь она. Странно, какая-то интимность, которая была интимнее всего, что было прежде. Он смотрел и смотрел, на ее темноватые губы, пухлые, с глубокими складками… Катара, предсказуемо, закашлялась. Под этот аккомпанемент Зуко быстро заговорил. — Спасибо тебе, я хотел еще раз поблагодарить, без твоей помощи я бы никогда этого не сделал, ты очень добра… Катара продолжила кашлять и махала рукой, чтобы развеять дым. Она кивала, принимая его слова, и наконец протянула ему сигариллу.  С особым трепетом Зуко коснулся ее губами, как будто он мог бы почувствовать ее вкус, что было совсем не так, но он хотя бы подумает об этом… Катара смотрела не него молча, уже привычная морщинка легла между ее бровей. — Зуко… Ты можешь просить моей помощи и в других вещах. — Например?  — Например, когда ты захочешь устроить другую государственную измену и тебе понадобится помощник.  Он не хотел об этом думать, и потому немедленно рассвирепел. — Не говори мне, что все могло быть иначе!  Он не слушал ее возражений. Дядя всегда говорил, что он ничего не продумывает, но, конечно, будь он с покорительницей воды, все кончилось бы хорошо, и теперь его глупость будет стоить жизней, и одна из них — жизнь Яньши, и сожалеть об этом так мучительно, в сотни раз мучительнее затекшей руки, в тысячи, в миллионы. Зуко молча и яростно несколько раз затянулся.  — Я этого не говорила. Я лишь сказала, что ты можешь на меня рассчитывать.  Ответить ему было нечего. Мысль о Яньши, о завтрашнем закате он откладывал так старательно, как только мог. — Я буду с тобой там, завтра.  — Как ты думаешь, еще можно что-то изменить? Такой глупый вопрос, ответ Катары ничего тут не значил. — Думаю, нет. Может, он будет рад тебя увидеть. — Я так не думаю. — Может, если он твой друг, он знает тебя гораздо лучше, чем тебе кажется, Зуко. И она решительно забрала у него сигариллу. Второй заход дался ей легче, она уже не кашляла, только что слезы навернулись ей на глаза. Зуко, злой и наполненный сожалением, не собирался смотреть, но против воли снова уставился на ее губы и как сигарилла приоткрывает их, как она без сомнения берет в рот то, что было в его рту… Теперь внутри нее тот же запах, что и у него, тот же дым… Они молча курили, передавая друг другу сигариллу, опираясь на перила так, что их плечи соприкасались, и постепенно Зуко убаюкивала эта близость. Казалось странным, почти невероятным, что она так рядом, и та догадка, что промелькнула у него раньше, вернулась — все еще размытая, нечеткая, сумасшедшая. Когда они вернулись в комнату, было темно — почему-то никто из слуг не зажег лампы. Зуко застыл. Катара была рядом. — Я пойду? — А как же твоя рука? — Она не так уж и сильно трясется. — Дай.  Зуко протягивает руку, и чувствует, как ее пальцы задирают рукав, как она ощупывает его ладонь — та предательски дрожит. Проходит время, но она не отпускает руку. Ее пальцы тонкие, но такие сильные. Ладошка неожиданно теплая, и Зуко сжимает ее пальцы в ответ.  — Как хочешь. Катара не вырывает руку, вокруг все так же темно. Она определенно тянет время. — А как хочешь ты? — Я? Как глупо. Более глупого разговора и представить нельзя. — Мне остаться? — Я могу посмотреть твою руку. Отгадка так близко, но Зуко не верит, потому что, когда он поймет окончательно, пути назад не будет. Все его желания, его сны, его мечты… Это просто невозможно? Он буквально заставляет себя поднять вторую руку и обнять ее за талию. Катара не делает ничего — ни придвигается, ни отталкивает его. — Ты хочешь? — Ее голос тоненький, тихий. — Хочу что? Катара поднимает руки и касается его плеч. Зуко чувствует движение ее тела и тяжело сглатывает, и дыхание начинает сбиваться.  — Чтобы я посмотрела твою руку? — Это неплохая идея. — Я и без тебя знаю, что это неплохая идея. — Зачем ты тогда спрашиваешь? Ее руки ложатся на плечи, спокойно и мягко, и Зуко, осмелев, прижимает Катару к себе, и она только чуть-чуть сильнее выдыхает. Он чувствует дым в ее дыхании. — А что, и спросить нельзя? — Какой глупый разговор. — Это ты глупый, я нормально спрашиваю. Зуко ухмыляется. Он крутит головой, чтобы ловить воздух, выходящий из ее легких. Ему кажется, или дыхание стало быстрее? — Ты считаешь, что я глупый? — Я так не говорила. — Ты вечно все отрицаешь. — А вот и нет. Становится совсем тесно, Катара умиротворенно кладет голову ему на грудь, и это приятно, так приятно, сердце колотится как бешеное, но теперь ее губы дальше, чем были, это несправедливо, нет, нет, нет, он должен предпринять, должен постараться… — Я тебе кое-что не сказал. — Что? Трюк сработал, Катара подняла голову, и Зуко наклонился к ней, совсем близко. Внезапно он забывает все свои мысли. Он сошел с ума. Это просто не может быть правдой. Сердце колотится то ли от возбуждения, то ли от страха. Еще на несколько дыханий он стал ближе, Зуко задел ее нос, ее широкий нос с удивительной горбинкой и удивительной линией, спускающейся к озеру ее рта. — Что ты хотел сказать мне? Безумие? Катара трется своим носом в ответ, и Зуко тает, бесповоротно, окончательно, решительно, мучительно… — Я забыл… Он просто дурак. Катара смеется, ее губы приоткрываются, Зуко слышит этот мягкий звук, его сердце — барабан, натянутая кожа, и в рывок он преодолевает это расстояние, это прыжок через пропасть, и их губы соединяются.    ***   — Ты хочешь еще? — А ты? — Я спросил тебя. — Нет, это я спросила тебя. — Я был первым. — Это неважно. — Еще как важно. — Ну и кто это сказал? — Это общеизвестный факт. — Ты рушишь все веселье. — Значит, тебе весело? Хорошо. — Это неподходящее слово. — Я не сомневался, что ты будешь спорить. — Ты не так уж хорошо меня знаешь. — Не так уж плохо.   А на следующий день состоялась казнь.