Глава 13. План

После этого дни раскрошились и смазались в неаппетитное месиво, словно в походной сумке смялся пирог с начинкой.  Зуко и Катара были там. Принц думал, что после того, как он увидит смерть Яньши, в нем тоже умрет. Кажется, так и было, только он чувствовал не ярость и решимость, а растерянность и усталость. Он ничего не хотел, изнутри его жгла едкая кислота, все опротивело. Не давала покоя только одна мысль — Яньши не отрываясь смотрел на королевскую ложу. Искал ли он принца? Узнал ли он его в облике духа? Зуко всей душой хотелось верить, что да.  Но он знал — он сделал недостаточно.  Когда загорелся огонь, Зуко закрыл глаза. Никто из казнимых не издал ни звука. Трещал огонь, и когда он погас, оказалось, что Катара сжимала его руку.  На руке остались синяки. Зуко отказался исцелять их.  Он был рад этой боли. Зуко умер, но это было не так, как он представлял.   И одновременно с этим он был живее всех живых, он никогда не был таким живым. Не был живее, чем когда Катара целовала его. Казалось бы, это невозможно в таком горе, но когда она была рядом, все отступало или становилось не таким страшным, когда она была рядом, Зуко становился сильнее, когда она была рядом… Он забывал обо всем. Его руки могли только охватывать ее, только поглаживать ее, только радоваться ей. Его губы могли только ласкать ее, только шептать что-то бессвязное, только улыбаться.  И она отвечала ему взаимностью. Катара была робкой и нежной, и все же казалась ему смелой. Смелой, потому что пустила принца в свою кровать, что обнимала его, что целовала его, что касалась его, изучала его. Зуко проводил с ней утра и вечера, забываясь, убегая, и это получалось. Утром он смотрел на ее каштановые волосы, раскиданные по подушке, на их блеск, их завитки, смотрел на смуглые ноги, которые стали видны благодаря задравшейся ночной рубашке, он мог положить руку ей на талию — такой пленительный изгиб перед поднимающимся вверх крутым склоном бедра, мог большим пальцем описать круг, коснуться живота, пусть и все это — через ткань, но она была такая легкая, такая гладкая, мысль о том, что она могла бы задраться еще выше и еще выше, до ее бедер, а он знает, что под этой рубашкой больше ничего нет, эта мысль сводила его с ума, но Зуко сдерживал себя — Катара сказала, что не готова к большему, она уже позволяет ему очень много, и принц будет терпелив, бесконечно терпелив.   Катара открывает глаза, смотрит на него этим внимательным и серьезным взглядом, от которого он тает, она улыбается, поднимает руку и тянет Зуко к себе. Он слушается. Их губы соединяются, как лепестки, и тело вспыхивает жаром с новой силой. Зуко обожает этот жар. Горячий, распаляющий, он делает его мощным, Зуко чувствует себя настоящим драконом, способным на все. Он никогда не прижимает ее к себе слишком сильно, опасаясь, что смутит своим очевидным возбуждением, но порой Катара сама шла дальше, как этим утром, когда она прижалась к нему тесно-тесно, а поцелуй был таким крепким, что они столкнулись зубами. Зуко услышал свой стон, ее грудь тяжело вздымалась, вжимаясь в него, голова кружилась, и его рука сама скользнула ниже, чтобы погладить округлые, сочные линии ее зада, схватить, прижать ее бедра ближе. Катара ахнула, не отрывая рта, но не остановилась, и Зуко подумал, что он умрет задолго до того, как все случится. Они проводили вместе вечера, целуясь, гуляя по садам, занимаясь каллиграфией, Зуко наблюдал, как она практикуется в покорении в ванной комнате. Это были мирные вечера, и отчасти ему хотелось, чтобы больше ничего не существовало, потому что все остальное приносило такую боль, с которой справиться он был не в состоянии. На военных собраниях в ушах стоял звон. Зуко чувствовал бессилие. Он не мог открыть рта, чтобы посоветовать: как лучше переместить войска, куда их направить, на кого напасть дальше, потому что, когда он закрывал глаза, звон отступал, и приходила тишина — только тишина пахла как костер с тонким-тонким запахом человеческого мяса. Он не мог сказать ни слова против — потому что знал, что это ничего не изменит, но каждое проглоченное слово камнем лежало в желудке. Зуко знал, что он вне подозрений, но оскорбление Джао, хоть и блестяще отвергнутое на Агни Кай, висели над его головой. Зуко шел по канату, где отсутствие жестокости быстро приравнивалось к предательству.   Военный совет подходил к концу, как генерал Чонг поднялся с места.  — У меня есть несколько предложений к совету и императору. Новое вооружение, хм, это всегда риски, а с его помощью мы хотим взять три города на пути к Ба Синг Се, хм. Почему бы нам не испробовать его, хм, так сказать, по пути? Мятежи на захваченных территориях вспыхивают то и дело, и если мы, хм, припугнем их… Скажем, совершим несколько атак на города по ходу следования колонны, это покажет, хм, жителям, что война не закончена и что лучше бы им, хм, вести себя тише воды. — Эти города официально принадлежат Империи. Вы предлагает атаковать нам свои собственные земли, я верно понимаю? — Как всегда невозмутимо переспросил советник Шо. — Настоящие, хм, города настоящей Империи не бунтуют, советник Шо. Был ли хоть один бунт в Стране Огня за последние сто лет? — Определенно был, генерал Чонг, например, семь лет назад в связи с неурожаями и повышением налогов в провинции Когимата. — Черт бы вас побрал с вашей энциклопедией в голове, Шо! Это все не то же самое! Всем, хм, очевидно, что вы не можете обращаться с колониями так, как обращаетесь с родиной! — Принц Зуко, — Шо обратился к нему, — много лет вы разумно управляли колониями, при вас количество мятежей и восстаний снизилось в четыре раза. Каково ваше мнение?  Зуко все еще пытался справиться с гневом. Годами он работал над тем, чтобы отстроить города, чтобы жители начали доверять новым наместникам, и — разрушить все это? — Благодарю, советник Шо, за ваше мнение, — раздался голос Озая. — Мне нравится предложение генерала. Сделаем так. И пусть каждый город почувствует нашу мощь. Они должны жить в страхе. Страх рождает покорность, а покорность переродится в верность.  Очередные слова, которые Зуко не сказал, застряли в горле. Он продолжал смотреть на Шо, даже не повернув голову в сторону отца. И тут из этих несказанных слов, как из яйца, вылупился настоящий дракон, и заполнил Зуко огнем, и теперь он знал, что ему нужно сделать.   Катара отодвинула в сторону ворот халата, открывая шею и ключицу.  Она красивая. Никогда прежде девушка не смотрела на себя так много, как здесь. Всюду зеркала. Всюду зеркала в полный рост.  Она чуть отворачивает голову. Резкая линия подбородка, длинная шея, смуглая, сияющая кожа.  Катара медленно развязывает пояс халата, не отрывая взгляд от своего лица.  Ее лицо суровое. Между бровей легкая морщинка, раскосые глаза смотрят исподлобья, пухлые губы чуть надуты. Катара закрывает глаза и пытается расслабить лицо.  Пояс падает, и халат распахивается. Она открывает глаза.  Взгляд упирается в смуглые груди и скользит к пупку, ниже — к волосам внизу живота, и она рассеянно касается их рукой. Взгляд падает еще ниже — к полным бедрам, и еще ниже — к коленям... Задумавшись, Катара скользит по себе руками. Она красивая?  Она нравится принцу?  Зуко нравится ее касаться? Конечно, он уже ее касался. Принц обнимает ее, когда они целуются. Иногда он обхватывает ее руками, иногда ладонями сжимает ее талию, иногда он ласково поглаживает ее бока. Иногда он держит ее плечи, иногда — поднимает ее лицо к себе, укачивая скулу в ладони. Она перечисляет про себя эти позы, вспоминает свои ощущения, как каждую из них она любит по-своему… Катара снова отклоняется и рассматривает неравномерный красноватый след — вчера перед сном он впервые стал целовать ее лицо, ее шею, и она вся дрожала, она даже не знала, что может так дрожать, и трястись, и еле сдерживать стоны — разве можно хотеть стонать просто от того, что он горячо и влажно, так медленно, так нежно целует ее щеки, что его руки держат ее крепко на месте, так что не пошевелиться, от того, что она чувствует его дыхание на себе? Когда Зуко покинул ее губы, а она его не остановила, когда он коснулся ее шеи… Катара дернулась, открыла глаза и посмотрела на себя — грудь и щеки покраснели, ее глаза блестят от возбуждения, губы приоткрыты, и она чувствует, как ей хочется покрутить бедрами. О, она уже знает это чувство — оно возникает всегда, когда они целуются, всегда, когда она думает о нем. Если она поерзает, ей станет приятно. Вчера, когда он целовал ее, а она крутилась под его пальцами, нежно скользящими по ее животу поверх ночной рубашки, ей было очень хорошо. Так хорошо, что только отчаянным стоном она остановила его в страхе, что больше возбуждения она просто не выдержит. Принц всегда был безупречен в одном — он останавливался тут же, когда бы она ни просила. Он не проявлял и тени нетерпения. Нет, он был безупречен не только в этом.  Катара запахнула халат и упала в кресло — еще миг, еще один миг перед тем, как ей надобно будет выйти из банных палат.  Она закрыла глаза, представляя его.  Сама его стать пробуждала в ней что-то бессловесное. Высокий, широкий в плечах, он вызывал желание упасть ему на грудь. Катара обожала его прикосновения. Зуко горячился, сила его желания была как волна, сбивающая с ног, и при этом он был нежен, трепетен, услужлив, он нападал и пресмыкался, и она сходила с ума, ощущая это.  Красивый, он красивый. Ей даже чуть больно так восхищаться его красотой, словно это вне закона. Может быть, так и есть. Может быть, она сама вне закона.  Она и сама не понимает, как случился их первый поцелуй… Катара винит себя за страсть. Винит за то, что принц нравится ей. Что для нее он красивый, он волнует, возбуждает, притягивает ее. Ей хочется упасть в его руки и позволить ему сделать все — и овладеть ей, и защитить от всех так, как он считает нужным.  Тем хуже для нее, что он все еще принц Страны Огня. Но когда он ввалился в ее спальню — грязный, окровавленный, и признался в измене… В рассудке ли она, что государственная измена может разжечь ее страсть?  Зуко дремал, пока Катара лечила его руку, пробегала по ней пальцами, разглядывала его, лежащего в кровати… И на секунду она позволила другим мыслям захватить ее. О них, сплетенных вместе в этих простынях…  В ее сердце так много страха, и он будет с ней в этой кровати. С ней будет страх, а не любовь…  Но разве так ли плохо, что ее влечет к собственному мужу? Что, если она поддастся? И эта мысль не покидала ее. Не покидала ее, когда она смотрела на его шею в поклоне, обращенном к ней, перед всеми вельможами. Поклоне, он который он выбрал сам, в отличие от брака. Не покидали, когда они курили вместе, передавая сигариллу изо рта в рот, и Катара словно пробовала его на вкус. И они поцеловались…  И Катара не пожалела об этом ни на секунду.    Катара прячет холодные и влажные ладони в рукава платья. Слуги толкают тяжелые двери, и перед ней открывается маленькая, удивительно светлая гостиная с низким столиком и татами вокруг, и прямо напротив входа сидит она — принцесса Азула.  — Прошу. — Она оглядывает Катару и указывает на место напротив. Когда Катара садится, солнце бьет ей в глаза.  — Полагаю, у нас не было времени познакомиться, верно, Катара?  От нее не ускользает, что принцессой Азула ее не называет. — Это верно, Азула. Глаза принцессы опасно блеснули, но она лишь улыбнулась. — В какой-то мере мы сестры.  Катара улыбается и склоняет голову, соглашаясь. — Вы крайне заняты, принцесса, ничего удивительного, что у вас нет времени на праздные разговоры.  Азула откидывает голову, и Катара наконец понимает, почему ее посадили так — с бьющим из-за спины Азулы солнцем она с трудом может различить оттенки в выражении ее лица. Однако ей кажется, что формальное обращение чуть расположило принцессу. Зуко дал ей тысячу инструкций, как вести себя с его сестрой. Держать все при себе. Не доверять. Не показываться слабости. И главное — Азула всегда врет.  — Нет-нет, разговор с моей новой сестрой вовсе не праздность. Я хочу побольше узнать о тебе.  Принцесса двинулась и опустила локти на стол, положив голову на сомкнутые ладони. Катара опасливо начала рассказывать, давая так мало, как только возможно.  — Твой отец вождь, а твоя мать? — Жена вождя. — Я слышала, она умерла. — Это верно. Они замолчали. Как разительно отличались брат и сестра. В ее тоне не было ни сожаления, ни теплоты, и она не упомянула, что и их матери тоже нет в живых.  Над столом повис холод.  — К вам приехало посольство Северного племени воды.  — Это верно.  Принцесса издала какой-то невнятный звук, что можно было бы принять за недовольство.  — Это твои любимые слова? Катара лишь пожала плечами. — Качество идеальной жены, не правда ли? Катара снова промолчала и решила, что пришло время спрятаться за чашкой чая. В горле было сухо, а глаза слезились от яркого солнца.  — Среди ваших гостей были целители?  — И целители, и несколько покорителей воды посетили наше племя.  Принцесса постучала ноготками по столу, разглядывая Катару.  — Ты обучалась у них, верно?  — У целителей? Нет, конечно, для этого нужно иметь дар.  — Тебя называют чудотворной принцессой.  Катара позволила себе улыбнуться.  — Не знала, что для этого достаточно посетить больницу. — После твоего посещения выздоровел человек. Лицо принцессы было не разглядеть, но Катара и на секунду не позволила себе смутиться. Принцесса совсем ее не пугала. Катара знает, чего та добивается, и она никогда ей этого не даст.  Пустая, злая, испорченная… Такая для нее гораздо менее опасна, чем мечущийся, заботливый и очень красивый принц. — Полагаю, аура королевской власти. Я уверена, если бы вы — настоящая, — Катара сделала акцент на этом слове, — принцесса, посетили бы больницу, чудотворно излечился бы десяток страждущих. — У меня нет времени на эти глупости!  Удивительно, а ведь Катара напротив хотела лишь польстить принцессе. Она удивленно смотрела на вышедшую из себя Азулу. — Я уверена, вы делаете для своих подданных все возможное и даже больше. Мне лишь остается поддержать своим присутствием последнего гражданина Империи. Азула помолчала и принялась пить чай. Катара последовала ее примеру, и несколько минут прошли в тишине. — Ты не так проста, как кажешься. Просто смешно. Катара улыбнулась совершенно искренне, отодвинула чашку и уставилась в темное лицо принцессы.  — Вы можете пренебрежительно относиться к моей родине. Но моя семья обладает крайне высоким статусом. Мой отец вождь, моя бабушка — шаманка. Я имею доступ к знаниям о врачевании, об использовании трав, о хирургии, — она чуть не сказала «об общении с духами», но вовремя себя остановила, — о предотвращении болезни. Все это вы можете считать глупостью, но это знания, которые обеспечивали жизнь моего племени многие тысячи лет, и я ими обладаю. Все это не имеет отношения к дару целительства. Возможно, вы не очень понимаете, что это такое… — А ты понимаешь? — Как вы узнали у меня ранее, наше племя посетили целители, и я, конечно, видела их работу.  Азула хмыкнула. — Знаешь, я ведь даже спрашиваю не из-за этого ребенка из больницы. Зуко с момента свадьбы перестал обращаться к королевскому лекарю.  Катара искренне удивилась. Она не думала об этом, но быстро нашлась. — Я действительно помогаю мужу с ожогами и синяками от тренировок. Недавно у него был небольшой вывих, — Катара внимательно ждала реакции Азулы, — который скоро прошел. Он регулярно обращается ко мне с такого рода просьбами. — Значит, к тебе можно посылать и других? В чашке не осталось чая, и Катара потянулась к чайнику. Принцесса остановила ее и призвала слугу. Ее чашку снова наполнили ароматным, дымящимся чаем. Когда они остались вдвоем, Катара продолжила. — Я всегда была рада помогать членам моего племени. Однако теперь я замужняя женщина, и мой муж, полагаю, не одобрит, чтобы я осматривала других, да и я не хотела бы этого делать. Мое служение людям будет заключаться в ином.  — Например, в этом? — И принцесса Азула совершенно вульгарным образом, вытянутым пальцем с острым ногтем, показала на красноватый след на ее шее. — Вы пытаетесь меня оскорбить?  Кажется, принцесса остолбенела от ее прямоты. И, пока она не пришла в себя, Катара продолжила. — Полагаю, вы расспрашиваете меня, потому что подозреваете у меня дар, связанный с водным покорением.  Принцесса все еще не вполне взяла себя в руки. Не привыкла, что с ней так говорят, верно? Она открыла рот, набирая воздух... — У меня нет такого дара.  В ту же секунду принцесса с размаха ударила по чашке, и на ладонь Катаре вылилась горячая вода, кожу обожгло, девушка зашипела и прижала руку к себе. Вода капала со стола на ее одежду. Катара подняла голову, глаза заслепило, и только в последний миг она увидела, как принцесса поднимает руку, в которой загорается пламя. Не думая, Катара переворачивает стол от себя, в столешницу прилетает огненный шар, треск, бьется чайник и принцесса кричит, отскакивает, и Катара поднимается на ноги и быстро отходит к двери. Азула тяжело дышит. — Ты, мерзкая крестьянка… Но она обрывает себя. С военной формы капает вода, под ногами лежат осколки, перевернутый стол дымится.  — Если бы я не была замужней женщиной, вы могли бы пытать меня сколько угодно. Но, думаю, принцу Зуко это не придется по нраву. И да, — Катара отклоняет голову и кладет пальцы на след, оставленный мужем. — Не вижу ничего оскорбительного в том, чтобы быть женой. В конце концов, всех правителей родили женщины. И вас тоже, не так ли?  Они обе молчали. Последние слова повисли в комнате, и Катара ясно поняла, что принцесса ничего не посмеет ей сделать. — Ты свободна.  Азула, кажется, могла бы испепелить ее взглядом, но ее руки висели, как плети. С этим новым поразительным чувством власти Катара заговорила.  — Мне не нравится, что вы на меня напали, и я не буду это терпеть, принцесса Азула, пусть мне и нечем защититься. — Катала коснулась рукой обожженной кожи, и, судя по движению головы Азулы, она увидела этот жест. — В остальном — благодарю за уделенное мне время. Я знаю, как у вас его мало.  Катара поклонилась, и в совершенной тишине вышла из комнаты, с облегчением увидев, что Зуко нигде нет. Она была уверена, что муж был бы в совершенном бешенстве, и что он обязательно будет, когда она все расскажет.  Когда Зуко наконец-то вошел в гостиную, где слуги уже подали ужин, Катара вскочила на ноги и бросилась к нему. — Зуко, я должна рассказать тебе… — Нет, сначала я. — Зуко оглянулся, наклонился и тихо, пугающе отчетливо, по буквам, произнес, — сколько кораблей ты сможешь утопить?    Следующие дни превратились в густой, непроходимый туман.  Им необходим был предлог, чтобы покинуть дворец, и Зуко усердно его искал. Им нужно было оказаться гораздо ближе к военной базе, чтобы вслед за кораблями отправиться к берегу Царства земли. Им нужен был предлог, который не привлечет к Катаре еще больше внимания.  Ей нужно было время, чтобы попробовать себя на большой воде. Кроме того, они ссорились. Утопить корабли у берегов Страны Огня — значит поставить под удар их обоих, коль скоро они под подозрением Азулы. Утопить у берегов континента — вызвать еще больше гнева Озая на местное население. Утопить в открытом море — обречь на гибель несколько сотен человек. У берегов они спасутся. В открытом море — нет.  Сдавленным шепотом они обсуждали и обсуждали, как поступить, и ни разу не пришли к удовлетворяющему обоих выводу.   Как наконец, когда откладывать становилось опасно, случай покинуть дворец представился. В королевскую тюрьму привезли опального мэра Таку, и Зуко решил его навестить. Хоть это было и совершенно ненужно, даже, можно сказать, излишне, он взял Катару сопроводить его. Рю поджал губы так сильно, словно пытался удержать во рту лист рисовой бумаги. Два гвардейца то и дело переглядывались, а Катара старалась держать лицо и не показывать ужаса — как он мог догадаться, она первый раз была в темнице. Каменная башня без окон карабкалась вверх, как и они, пока из узких окон доносились лязги, шорохи, приветствия и крики заключенных. Перед дверью в нужную камеру их остановил тяжело дышащий офицер, бежавший им навстречу. — Ваше… Величество! — мужчина вытянул перед собой руку. — Я крайне не рекомендую навещать этого пленника. — На озадаченный взгляд офицер принялся тараторить. — С утра Чен, ой, то есть Чонг, да, с утра был Чонг, так вот Чонг принес ему еду, а это было не меньше, чем девять часов назад, ведь завтрак у нас очень рано…  — Ближе к делу!  — Зуко рявкнул так громко, что подскочили все, и Катара в том числе. Взгляд офицера метнулся в ее сторону, челюсть его упала, он продолжал пялиться, так что Зуко еще раз прикрикнул: — Офицер!  — Да, мой господин! — Голос его превратился в писк. — Он болен! Мы боимся, что это заразно. — Чем он болен? — Катара выступила вперед. Офицер снова принялся бегать по ней глазами, то и дело задерживая взгляд то на короне, то на ее талии. Зуко хмурился. — Я не знаю, ваше высочество, мы не обследовали его! Чену, то есть Чонгу, да, с утра же был Чонг, я путаюсь, ведь у нас, знаете, совсем недавно поменяли час смены караула… — Офицер! — Одернула его Катара. Зуко и не знал, что ее голос может звучать так повелительно и пронзительно.  — Прошу прощения, принцесса! Чонг увидел сыпь, и… — Пленника рвало?  — Рвало?.. — офицер опешил, он смотрел Катаре в рот, как будто оттуда выпрыгнула жаба, против воли Зуко захотелось рассмеяться. — У него жидкий стул? Идет ли кровь?  Офицер, очевидно, потерял способность говорить. Видимо, он не мог представить процессу, имеющую понятие о рвоте и испражнениях. — Офицер, отвечайте принцессе. — Зуко холодно приказал. — Я не знаю, ваше высочество, мы не заходили к нему. Только приносили еду. — И он ее забирал? — Он ее не возвращал! Зуко закатил глаза, и Катара сделала шаг вперед. — Вы в своем уме? У вас, возможно, опасная инфекция, и вы не сделаете ничего, чтобы не остановить? Вы не поможете человеку? Вы готовы допустить, чтобы от инфекции умерли все ваши пленники?  Она остановилась и величественно показала рукой на дверь.  — Открывайте.  И с этими словами Катара достала носовой платок и завязала его вокруг лица. Офицер попытался возвратить, но Зуко сделал то же самое и лениво бросил служащему: — Принцесса обучалась искусству лекаря. Остальным оставаться тут, — он махнул рукой Рю, скрипнула тяжелая дверь, он шагнул вслед за женой и зажег в руке огонь. Дверь захлопнулась. Перед ними была решетка, а за ней сидел человек. В камере пахло разве что плесенью, и ничем из того, что сопровождает заразные болезни. Мужчина был истощен, как истощен всякий пленник, но вовсе не выглядел больным. Катара принялась опрашивать его, и вскоре Зуко заметил красные точки на лице мужчины. Они встретились глазами, и зрачки его расширились. — Принц Зуко, — мужчина обратился к нему, глубоко склонив голову. — Благодарю, что посетили меня.  — Благодарите? Я думал, вы злитесь.  — Ни в коем случае, — мужчина деликатно покашлял, прикрыв рот рукой. — Мы все знали, что вы не сделали бы ничего из того, что было сделано.  Катара нетерпеливо отвлекла внимание бывшего мэра Таку, и Зуко прикрыл глаза. Тонкий запах костра с человеческим мясом наполнил его воспоминание, горькие слезы почти что подступили — вдруг Яньши знал, вдруг он тоже думал, вдруг он верил в Зуко… — Почему вы не сказали, что здоровы?  — Он здоров? — Зуко очнулся от своих мыслей и тут же стянул с лица платок.  — Что у вас в правой руке, господин? — Катара повелительно протянула ладонь. — Вы очень умны, госпожа, простите старику его удивление. Принцесса посещает больных…  И в раскрытой ладони старика лежало что-то вроде пухленького осьминога.  — Их тут боятся, а пентапокулюсы совсем безобидны, просто лишь оставляют маленькие безболезненные укусы. А что не сказал — с больного и спроса мало, госпожа. Не серчайте, прошу вас, я знаю, что мне мало осталось. Катара быстро поднялась и оттянула Зуко в угол. — Это наш шанс. — Горячо зашептала она в ухо.  — Шанс на что?  — Зуко. Шанс заразиться несуществующей болезнью, которая потребует строгой изоляции, и источник которой могут подтвердить многочисленные свидетели. — Она разжала ладонь и показала Зуко спрятанного в ней осьминожика. — Ты уверена, что он не болен? — Он здоров, как овцебык. В груди зажглось что-то привычное, как огонь для покорения, но без самого огня, —  страсть, азарт. Эта женщина, с которой он хочет утопить десяток военных кораблей, великолепна. — Тебе надо уговорить его помочь нам.  Зуко, конечно, не мог сказать мэру, что они замышляют, но как только Катара объяснила детали плана, старик хитро улыбнулся.  — Помочь принцу Зуко и его удивительной и доброй супруге? Мое удовольствие, господин. Я сделаю все, как вы скажете.  Пообещав ему помощь в следственном деле, Зуко открыл дверь для Катары, готовый к дальнейшему спектаклю.    И на следующее утро Жаным с ужасом указала госпоже на укусы, которые позже заметил у принца Зуко его цирюльник. Так как к этому времени нового заключенного уже перевели в камеру на самом верху башни, а опасные симптомы пентакори — кашель, кровохаркание, язвы и шрамы, лихорадка, которая может разорвать слабое сердце, — сообщены охране и тюремному лекарю, весть о болезни королевской четы разнеслась по дворцу со скоростью ураганного ветра. И тем же вечером принц и принцесса отбыли в старую резиденцию на Угольном острове, взяв с собой самое меньшее из возможного количества слуг.  И никто не мог бы увидеть, что в закрытой карете совершенно здоровые и весьма довольные собой супруги самозабвенно целуются.