Глава 3. Omania vincit amor et nos cedamus amori

Догорающий закат бросал багровые отблески на Архангельск, когда Маша, рыдая, ввалилась в «нехорошую квартиру». Ее лицо было искажено от боли и унижения. Девушка никогда не приходила в таком состоянии. Красивые болотные глаза остеклились от слез, кончик вздернутого носика покраснел. Тушь тонкими струйками стекала по щекам вместе со слезами. Обычная суета и магические переливы стихли вмиг. Гелла, первой увидев состояние девушки, бросилась к ней, пытаясь успокоить. — Маша, что случилось? Что произошло? — встревоженно спрашивала она, усаживая студентку на диван. Параллельно с этим вампирша начала стягивать с девушки уличную одежду и обувь. Маша, не переставая, плакала и вытирала чёрные подтеки руками. Фагот и Бегемот, отложив в сторону колоду карт, обеспокоенно окружили Машу. Спохватившись, Коровьев убежал за водой и принес девушке стакан. Она взяла его из рук рыцаря и отпила немного, всхлипнув. Даже Азазелло, вышедший из тени, бросил на нее свой оценивающий взгляд, в котором читалось беспокойство. Он даже подошёл ближе и подбадривающе положил руку ей на плечо. — Он… он... — всхлипывала Маша, не в силах вымолвить ни слова. Гелла терпеливо гладила ее по голове, аккуратно приглаживая всклокоченные пряди ее волос и позволяя выплакаться. Через некоторое время, когда рыдания немного стихли, она мягко спросила: — Кто, Маша? Кто тебя так расстроил? Сквозь слезы Маша прошептала: — Дима… Мой … Бывший друг… Мы… Мы.. В школе дружили… А потом… Поругались… А сегодня… Я.. Я узнала, что он распустил… ужасные слухи… обо мне… в институте… Что я… Что я эгоистка… Плохо отношусь к людям.. Опаздываю на встречи… И что я… Что я.. Шлюха.. Он сам.. Он сам просил, чтобы все было нейтрально! А сам… А сам таким страдает… Он уже.. Не первый раз так… И что сессию я рано закрыла только потому что… Только потому что сплю с профессорами.. Но это не так! Не так!.. Гелла нахмурилась. Дима? Это имя ей ничего не говорило. Но по тому, как Маша говорила, было понятно, что этот Дима нанес ей глубокую рану. Она крепче обняла Машу, прижала к себе и стала гладить ее по спине. А Маша, заливаясь слезами, продолжила говорить о грязной лжи, которую Дима распространил о ней. О том, как ее оклеветали, опорочили, как ее выставили в самом неприглядном свете. Она чувствовала себя грязной, опозоренной, преданной. Девушка уже встречалась с разговорами за спиной, но раньше её это так сильно не трогало. А сейчас это стало будто бы ударом под дых. Вся свита с тревогой и гневом наблюдала за тем, как Маша рассказывает свою историю. Даже Фагот и Бегемот, известные своим легкомыслием, притихли, осознавая серьезность ситуации. Маша вообще мало с ними обсуждала шушуканья за спиной. Девушка считала, что это не так важно, да и она справлялась с этим сама. Все таки староста группы, все такое. Да и преподаватели о ней были хорошего мнения, они ей были настоящей подмогой. Но сейчас эта ситуация подкосила бедную девушку. Маша плакала до самого возвращения Воланда. Гелла продолжала утешать ее, как могла, но ничто не помогало унять боль. Девушка не могла поверить, что когда-то друг мог настолько низко упасть. После их дружбы, после того, как она защищала его, помогала ему… Она была разбита. Наконец, дверь распахнулась, и в квартиру вошел Воланд. Он сразу почувствовал напряжение и тяжелую атмосферу. Бросив один взгляд на Машу, сидящую на диване в слезах, он похолодел. — Что здесь происходит? — его голос звенел от ледяного гнева. Его тонкие губы были поджаты, и было ощущение, что он вот-вот броситься на собственную свиту и растерзает каждого, кто причастен хоть к одной слезинке его Донны. Гелла, бросив на Машу сочувствующий взгляд, аккуратно отпустила её, подошла к Воланду и вкратце рассказала ему о случившемся. Её голос время от времени срывался на шепот, а взгляд вампирши возвращался к Маше, которую обнимал уже Коровьев. Она видела, как лицо мессира темнеет с каждой ее фразой. Когда Гелла закончила, Воланд молчал несколько мгновений. Потом его глаза вспыхнули недобрым огнем. — Назови мне его имя, — процедил он сквозь сжатые от гнева зубы. — Дима,— ответила Гелла почти шепотом. — Я не знаю его фамилии, но Маша говорит, что он учится с ней в институте. Воланд кивнул, словно что-то решив для себя. — Где он живет? — спросил он. Гелла пожала плечами. — Не знаю. Но я думаю, Маша знает. Воланд подошел к Маше, опустился на колени перед ней, положил руку на подборок и поднял за него её личико, заглядывая в мокрые глаза студентки. Она всхлипнула и моргнула слипшимися от слез ресницами. — Донна, — уже совсем мягко произнес он, глядя ей в глаза. — Успокойся. Все будет хорошо. Я позабочусь об этом. Я обещаю. Маша всхлипнула. Она пару секунд разглядывала лицо мессира, а потом прижалась к нему. Девушка спрятала мокрое лицо у него в шее, прижимаясь и дрожа. Князь Тьмы был ошарашен подобным шагом, но тут же обнял ее и стал поглаживать по спине одной рукой, а тонкими пальцами второй зарылся в ее короткие волосы на затылке. Он впервые прикоснулся к ним… Пряди были мягкие, воздушные, словно облако. Воланд мечтал к ним прикоснуться, но не в такой ситуации. — Ты знаешь, где живет этот Дима? — спросил Воланд. Маша кивнула. — Скажи мне, — попросил он. И девушка, помедлив, прошептала улицу и дом в лацкан костюма мессира. Воланд мягко отстранил Машу, вытер слезы с её веснушчатых щек, встал и посмотрел на Геллу. — Я скоро вернусь,— сказал он. — Присмотрите за Донной. С этими словами он вышел из квартиры, оставив за собой шлейф холода и нехорошего предчувствия. Вся свита понимала, что сейчас произойдет что-то страшное. Никто не сомневался, что Воланд отомстит за свою Донну жестоко и безжалостно. Оставшись в квартире, Гелла снова села рядом с Машей, обнимая ее. Она знала, что сейчас Маше нужна поддержка и утешение. Фагот и Бегемот молчаливо наблюдали за ними, чувствуя, что их обычные шутки и развлечения сейчас неуместны. Даже Азазелло, обычно молчаливый и суровый, стоял рядом с диваном, сжимая кулаки. Возможно, он тоже хотел уйти за мессиром, но он не мог оставить девушку без поддержки. Все они ждали возвращения Воланда, понимая, что мир Маши, и их мир вместе с ней, только что изменился. Слухи о ее прошлом стали поводом для мести, которая, несомненно, навсегда оставит след в ее жизни. И пока Воланд вершил свой суд, в «нехорошей квартире" царила тишина, прерываемая лишь тихими всхлипываниями Маши. *** Воланд вошел в квартиру Димы без стука. Дверь поддалась ему лишь от одного легкого прикосновения, словно ждала его. Студент, сидя за компьютером в полумраке комнаты, вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Его лицо исказилось от испуга, когда он увидел Воланда, возвышающегося в дверном проеме. Он не ждал никого, был перепуган неожиданным появлением незванного гостя. — Дима, — голос Воланда был тих, но прозвучал как раскат грома. — Я слышал, ты позволяешь себе распускать грязные сплетни о моей Донне. — Я… Я… Я не понимаю, о чем… О ком вы.. Вы говорите.. Как вы.. Как вы вообще оказались здесь..? — Заткнись, жалкий смертный, — мужчина подкинул свою трость и перехватил ее в воздухе. — Ты решил, что имеешь право разрушать репутацию невинной девушки? Ты, мелкий, ничтожный человек, вообразил себя вершителем судеб? — с каждым словом голос Воланда становился все холоднее. Молодой человек дрожал, как осиновый лист. Он понимал, что перед ним стоит не просто разгневанный мужчина, а нечто гораздо большее, нечто непостижимое и опасное. И он все не мог понять, о какой девушке говорит этот немец.. Его акцент пугал, пылающие гневом глаза, поджатые тонкие губы.. Воланд сделал шаг вперед, и Дима отшатнулся, спотыкаясь о стул. — Запомни, жалкий мальчишка, – прошептал Воланд, наклоняясь к самому лицу испуганного парня. Он взял его за футболку, крепко сжал в холодных пальцах и приблизил к себе, – Ложь имеет цену. И ты заплатишь сполна. Я найду тебя везде, достану тебя ото всюду. Если хоть ещё раз ты скажешь хоть слово о моей Донне или о любой другой девушке, я найду тебя, вырву твой поганый язык с корнем, скормлю тебе его и прибью к распятию как Иешуа Га-Ноцри, ты понял?! Воланд не стал прибегать к физическому насилию, опустив парня. Он знал, что есть наказания куда страшнее и болезненнее. Он лишил Диму всего, что тот ценил: его друзей, его репутации, его уверенности в себе. В течение нескольких дней все его сплетни обернулись против него самого, многократно преумноженные и искаженные. Друзья отвернулись, одногруппники шептались за спиной, преподаватели относились с подозрением. Жизнь Димы превратилась в ад, созданный им самим. Воланд наблюдал за этим со стороны, не вмешиваясь напрямую. Он знал, что самая страшная месть – это месть, за которую человек платит сам себе. А когда Дима, сломленный и униженный, попытался извиниться перед Машей, она лишь презрительно посмотрела на него и отвернулась. Воланд добился своего. Его Донна была отомщена. Вернувшись домой в тот злополучный вечер, Воланд нашёл Машу в библиотеке. Он подошёл к ней и обнял девушку. Мужчина вновь зарылся одной рукой в ее мягкие волосы и прошептал ей: — Теперь все кончено, моя Донна. Он поплатился за свои слова. Маша, все еще немного подавленная, прижалась к нему. Она знала, что Воланд поступил правильно, защитив ее честь. Она была благодарна ему за это. Она знала, что он никогда не позволит никому причинить ей боль. И в этом она находила утешение и защиту. *** Этот ужасный вечер укрепил их отношения в свите. Теперь Гелла стала куда более внимательно наблюдать за Машей и за тем, чтобы девушку не обижали. Коровьев и Бегемот, по воле Воланда и втайне от Маши, частенько кошмарили ее обидчика. Азазелло так же не остался в стороне – он стал принимать участие в издевательствах. А это у него получалось куда более жёстко, чем у парочки Фагота и кота. Но все эти связи, сколь бы теплы и важны они ни были, меркли перед той, что укрепилась между Машей и Воландом. Их ночные прогулки по набережной стали не просто прогулками, а настоящим священным ритуалом. Под мерцанием луны Воланд, отбрасывая маску циничного наблюдателя, рассказывал Маше о древних мифах и легендах, о падших ангелах и забытых богах. Он делился с ней своими размышлениями о природе добра и зла, о смысле жизни и о вечной борьбе между светом и тьмой. Маша чувствовала себя избранной, удостоенной чести узнать тайны, скрытые от остального мира. — Дрожащая Донна, — шепотом звал её Воланд, обнимая её за плечи. В этом прозвище была не только нежность, но и какая-то тревога. Он видел в ней невинность, которую хотел защитить, но и слабость, которую он боялся обнажить. Он, властелин тьмы, боялся за неё, за её хрупкое сердце, за её смертную жизнь. Он боялся, что какой-то ублюдок вроде её когда-то друга сломает его хрупкую Донну и сам Воланд не сможет помочь бедняжке. Эту потерю он не переживет… Маша, в свою очередь, чувствовала ту же двойственность в отношении к Воланду. Он был для нее одновременно пугающим и притягательным, опасным и любящим. Она видела в нем не только могущественного демона, но и одинокую, израненную душу, жаждущую любви и понимания. Она продолжала называть его таинственным Доном, все так же подчеркивая его загадочность и величие, но и намекая на то, что видит его внутреннюю боль. Однажды, во время одной из таких прогулок, Маша не выдержала. Это уже было начало апреля; в середине марта они довольно скромно справили ее именины. Было достаточно тепло, но временами погода не радовала, а морозила похуже январских морозов. Но этот вечер был какой-то особенный. — Дон, — тихо произнесла Маша, остановившись и посмотрев в его глаза. — Я знаю, что вы испытываете ко мне. Я вижу ваше отношение ко мне, вашу заботу и ваше внимание. Почему же вы не говорите мне то, что чувствуете? Воланд замер. Его взгляд стал непроницаемым, словно закрылся темной завесой. Он остановился, заглянул в немного покрасневшее лицо Маши, в глубокие болотные глаза. — Ты не понимаешь, моя дрожащая Донна, — ответил он глухим голосом. Воланд знал, что рано или поздно им нужно будет поговорить об этом, ведь эти чувства нельзя так просто спрятать. — То, что чувствую я, опасно. Для тебя. — Опасно? — Маша нахмурилась. — Почему? Потому что вы - Воланд, князь тьмы, а я – смертная? Я уже знаю это. И это меня не пугает. — Нет, — покачал головой Воланд. — Потому что то, что я чувствую, может разрушить тебя. Я – тьма. А ты – свет. Мы не можем быть вместе. Тьма губит свет, Тьма затмевает его, хочет она того или нет. Я опасен для тебя, для того света, который ты источаешь, для той доброты, которую ты даришь всем вокруг. — Это вам решать? — в голосе Маши появились стальные нотки. Девушка впервые решила спорить с мессиром. До этого она старалась быть более тактичной в своих высказываниях, но когда сейчас она начинала закипать. — Или мне самой выбирать, с кем быть? Воланд отвернулся, смотря на тёмную гладь снега на водах Северной Двины. Луна, свеча свысока, отражала свет своего бледного лика от чистого и пустого холста снежной поверхности. — Я слишком долго жил, Маша, — прошептал он. —Я видел, как свет гаснет во тьме. Я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Ты невероятно добра ко всем, совершенно так же как Иешуа. А его жизнь… Его жизнь оборвалась слишком трагично. Подобного конца ты не заслуживаешь. Ты в принципе не заслуживаешь конца, смерти. Ты... Ты чище всех прихожан, что переступают храмы, мечети… Маша подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони. — Посмотрите на меня, — сказала она твердо. — Я не просто свет. Я – огонь. Я огромный костер, который невозможно просто так потушить. И я не боюсь тьмы. Я не боюсь вас, не боюсь будущего, которое может нас ждать. Я не боюсь бороться, ведь всю свою жизнь я боролась. Прошу, мой Дон… Она приподнялась на носочках и коснулась его губ своими. Это был легкий, нежный поцелуй, но в нем была вся ее любовь, вся ее вера. Воланд отпрянул, словно обжегшись. Его глаза горели странным, нечеловеческим светом. Он боялся и молился на девушку. Он обожал и ненавидел ее упертость, ее стойкий характер. — Не искушай меня, Маша, — прорычал он. — Ты не знаешь, что творишь. Я монстр, я демон. Я причиню тебе одну только боль. Но Маша не отступила. Она знала, что это ее шанс. Шанс на любовь, на счастье, на то, чтобы быть с тем, кого она любит. — Я знаю, что вы не такой. Я чувствую это, — ответила она, смотря ему прямо в глаза. — Я знаю, что люблю вас, Дон. И я хочу быть с вами. Несмотря ни на что. Я не боюсь Тьмы. Я восхищаюсь ею. В этот момент небо над Архангельском разразилось громом. Молния озарила набережную, высветив лица Маши и Воланда. В глазах Воланда боролись тьма и свет, страх и надежда. Он так мечтал о ее словах, о ее губах на его собственных, о ее силе духа и храбрости, о её стойкости и ее честной, искренней любви. Он медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Его прикосновение было нежным, почти трепетным, но пальцы ледяными. — Ты не понимаешь, во что ввязываешься, — прошептал он. — Я понимаю, — ответила Маша, прижавшись к нему. — Я люблю вас. Воланд закрыл глаза и обнял ее крепко, словно боясь, что она исчезнет. Вот она, в его руках, в его крепких объятиях, в которых он так хотел ее спрятать от всего этого жестокого мира. — Хорошо, — прошептал он в ее волосы. —Тогда будь готова. Потому что теперь ты – моя. И я не отпущу тебя.