Глава 5. Abussus abussum invocat.

Архангельск, омытый водами Двины и дышащий свежестью Белого моря, продолжал быть необычным фоном для вполне обыденных событий в жизни необычной пары. Маша, отставив в сторону учебники третьего курса медицинского университета, погрузилась в мир практики, ставший суровым, но невероятно увлекательным продолжением её обучения. Белые халаты, запахи медикаментов и постоянная борьба за жизнь – вот теперь её ежедневная реальность. Да, не каждый день был наполнен экстремальными ситуациями, но все равно что-то да случалось. Но это ли не самый лучший способ поучить опыт? Воланд, всегда наблюдавший за ней с каким-то невыразимым трепетом, не мог не заметить, как сильно Маша увлекается своей новой ролью. С какой самоотверженностью она помогала врачам, как внимательно слушала их советы, как сочувствовала пациентам. Он слушал ее рассказы, протягивая вино или покуривая трубку, когда Маша возвращалась в их «нехорошую квартиру» и рассказала ему все всё. Это вызывало в нём смесь гордости и нежности. Он, властелин, способный распоряжаться жизнью и смертью, видел, как она, юная и полная энтузиазма, старается эту жизнь спасать. Распорядок дня Маши стал плотным и непредсказуемым. Бесконечные обходы, дежурства, сложные операции, на которые она просачивалась и проникала как только могла, – она полностью отдавалась своей работе, часто забывая даже о самом необходимом. Обед? Зачем, когда надо помочь медсестре поставить капельницу. Перекус? Некогда, надо успеть на перевязку. И тут в дело вступал Воланд. Словно по волшебству или стечению современно случайных событий, он «случайно» оказывался неподалеку от больницы, элегантный, загадочный, одетый в свой неизменный темный костюм. В руках он держал небольшую плетёную корзинку, содержимое которой всегда было идеально подобрано по вкусам Маши. И заходил в больницу он как к себе домой. Пациенты, охрана, врачи и медсестры удивлённо смотрели на него первые разы, а потом просто махнули рукой. Он говорил, что пришел к Марии Фёдоровне Окладниковой и его без вопросов пропускали. — Донна, — его голос, низкий и бархатистый, звучал как музыка в больничной суете. Маша, услышав его, вздрагивала и отрывалась от своих дел, словно загипнотизированная. — Я проезжал мимо и подумал, что ты, вероятно, снова забыла о еде. И этот вечно спокойный тон. Мужчина без стыда и совести приходил в одно и то же время, говорил одну и ту же фразу. В корзинке обычно находился легкий салат, приготовленный по особому рецепту Геллы, свежевыжатый сок, фрукты и, конечно, её любимый мятный чай. Никаких тяжелых блюд, только то, что могло быстро восстановить силы и поднять настроение. Или, в особо трудные периоды, Гелла делала ей что-то более сытное, белковое. «Цезарь» к примеру. И клала шоколадки для поднятия настроения. Или все же их подкладывал Воланд? Конечно, визиты Воланда не оставались незамеченными. Другие практикантки, молодые девушки, так же, как и Маша, стремящиеся стать врачами, с восхищением и завистью провожали его взглядом. Девушка каждый раз краснела, зло шипела на него, сверкала глазами, но бесстыжий дьявол совершенно спокойно усаживался рядом с девушкой, где бы она не была, контролировал как она кушала, а потом, целуя в ушко, уходил с пустой корзинкой. И если это был последний день смены ждал её до конца. — Маш, ну что у тебя за мужчина такой? — шептала ей одна из ее сокурсниц во время перерывов. — Как из кино! Красивый, стильный, заботливый… Где ты такого нашла? — Да уж, — поддакивала другая. — Нам бы такого принца на белом коне, а не эти вечно уставшие и недовольные студенты! — Нашла? Скорее он мне на голову как снежный ком свалился, — отмахивалась от них Маша, стараясь не придавать значения их словам. Она знала, что они завидуют. Но она не собиралась выставлять напоказ свои отношения с Воландом. Это было слишком личное, слишком сокровенное, чтобы делиться этим с кем-то еще. Воланд, обладая своим необычайно острым слухом и способностью читать мысли, прекрасно слышал шепотки и чувствовал эту зависть. Ему, признаться честно, это льстило. Приятно было осознавать, что другие женщины считают его желанным, что они видят в нём мужчину, достойного восхищения. Но он никогда не давал им ни малейшего повода для надежды. Его взгляд, его внимание, его забота – всё это было предназначено только для Маши. Однажды, когда Воланд принес Маше обед, она не выдержала. Она оторвалась от изучения истории болезни и, скрестив руки на груди, посмотрела на него с упреком. Благо она сидела в комнате отдыха одна. Взгляд у нее был недобрый. — Дон, — сказала она. — Ну зачем ты это делаешь? Я ведь могу и сама позаботиться о себе! Я не маленькая девочка. Воланд удивленно приподнял бровь. — Но я хочу заботиться о тебе, Донна, — ответил он. Его голос звучал искренне и нежно. — Мне это доставляет удовольствие. И потом, я переживаю, что ты совсем забываешь о себе. Девушка аж задохнулась от возмущения. Она открыла было рот, дабы высказаться, но потом закрыла его и покраснела до ушей. Видя это, Воланд довольно улыбнулся и прищурился. — Так, не сбивай меня, наглец! — буркнула она и откашлялась. — Кхм… Да я вижу, как тебе это доставляет удовольствие, — и Маша фыркнула, закатывая глаза. — Тебе нравится, когда все вокруг смотрят и завидуют мне! Воланд усмехнулся, его глаза хитро блеснули. — А тебе не нравится? — спросил он, приближаясь к ней. — Нет,— отрезала Маша, стараясь сохранить серьёзное выражение лица. Она поднялась с дивана и отошла к окну, скрестив руки на груди. — Это глупо. Я люблю тебя не за это. Воланд подошел к ней вплотную и обнял её за талию. — Я знаю, Донна, — прошептал он ей на ухо, касаясь её кожи своими губами. — Я просто хочу, чтобы все знали, что у тебя самый лучший мужчина. Секунду подумав, он решил добить свою Донну окончательно. Мужчина запустил холодные руки под ее хирургический костюм, нежно хватая за талию и прижимая к себе максимально крепко. Он провел носом по ее шее, вызывая у нее табун мурашек. — Мне нравится смотреть на тебя такую.. Твоя злоба меня заводит. И ты так шикарно выглядишь в этом костюме. Я бы с удовольствием разорвал бы его и взял тебя, например, прямо на операционном столе… Или может прямо здесь… Маша раскраснелась от подобной выходки Воланда и не могла даже слова поперёк ему сказать. Чувствовать его холодные руки, его дыхание, слышать пошлости, которые он шептал бархатистым голосом.. — Чёртов искуситель! — прошипела она, почувствовав чужое возбуждение. Воланд поцеловал её в щеку и отстранился, оставив Машу стоять в полу возбуждённом состоянии, смущённой и злой. Она сверкнула на него глазами, прошипела, что дома он от нее получит и покачала головой, понимая, что с Воландом спорить бесполезно. Он всегда будет делать то, что считает нужным и хочет. Но в глубине души ей было приятно. Приятно осознавать, что она любима таким невероятным мужчиной. Приятно чувствовать его заботу и внимание. В конце концов, она тоже немного гордилась им. Её Воланд. Сильный, загадочный, властный, но при этом невероятно нежный и любящий. И такой неповторимый. Так и продолжалась их жизнь в Архангельске. Маша оттачивала свои навыки в больнице, Воланд заботился о ней и наслаждался её любовью, а окружающие им завидовали. И над всем этим возвышалось северное небо, с его белыми ночами и таинственным сиянием, словно благословляя их необычный союз. *** Июль подошёл к концу, как и практика Маши. Август в Архангельске – время особенное. Дни, наполненные ярким солнцем, сменяются короткими, но прохладными ночами. После утомительной практики Маша наслаждалась долгожданным отдыхом, имея возможность проводить с Воландом дни напролет. Они гуляли по лесам, собирая грибы и ягоды, катались на лодке по Северной Двине, наслаждаясь прохладным бризом, и просто наслаждались обществом друг друга, забывая обо всем на свете. Однако, идиллия не могла длиться вечно. Воланд, обладая своим уникальным чутьем, стал ощущать, как вокруг сгущается атмосфера тревоги. Он чувствовал, что что-то надвигается, что-то неизбежное, что-то, что должно произойти. Азазелло, обычно всегда находящийся рядом, стал пропадать все чаще. Воланд не объяснял Маше, куда тот уезжает, но она чувствовала, что он выполняет какие-то важные поручения. В его глазах, когда он возвращался, читалась усталость и какая-то мрачная решимость. Их тренировки на стрельбище прекратились. Нет, Маша все равно стреляла, но каждая ее попытка заканчивалась злобой девушки, что у нее все сбивалось и не получалось так, как она того хотела. Бегемот и Коровьев, известные своими шутками и проделками, хоть и продолжали развлекать Машу, но их выходки стали менее частыми и более сдержанными. В их смехе уже не было той беззаботности, которая была раньше. Они тоже чувствовали, что надвигается гроза, и старались хоть как-то смягчить обстановку. Парочка вообще стала какой-то слишком строгой для них. Гелла, всегда немного отстраненная, стала более серьёзной и сосредоточенной. Но по отношению к Маше она оставалась всё такой же ласковой и заботливой. Она чаще обнимала её, дарила ей подарки, но не делилась с ней своими мыслями и чувствами. Она словно пыталась наверстать упущенное время, словно чувствовала, что их время вместе подходит к концу. В ее взгляде, в ее улыбке, в ее немного дрожащих руках Маша чувствовала, что она нервничает. Девушка пыталась разговорить, но Гелла лишь улыбалась. — Машунь, ты чего? Всё в порядке. Ты наверное очень устала во время учёбы. Давай съездим в Малые Карелы? Подальше от суеты и города. Или давай в деревню съездим, м? — каждый раз съезжала с темы вампирша. Маша, несмотря на свою любовь к Воланду и его свите, чувствовала себя некомфортно. Она видела, как меняется атмосфера вокруг, как нарастает напряжение. Она чувствовала, что её не посвящают во что-то важное, что-то, что может повлиять на их жизнь. Даже дом перестал чудить. Девушку это чертовски злило и пугало одновременно. Тревожность, которую она, как ей казалось, поборола после того, как уехала от родителей, и которую она скрывала от свиты, обострилась. Однажды вечером, когда гуляли по берегу Северной Двины вместе с Воландом, глядя на закат, Маша не выдержала. — Дон, — сказала она, глядя ему в глаза. — Что происходит? Почему все такие напряженные? Куда постоянно уезжает Азазелло? И почему Бегемот и Коровьев перестали шутить? Воланд вздохнул. Он знал, что этот разговор неизбежен. — Донна, — начал он, — Есть вещи, которые тебе пока лучше не знать. Это связано с моими делами, с тем, что я должен сделать. — Твоими делами? — переспросила Маша, нахмурившись. — Но я же часть твоей жизни! Разве я не имею права знать, что происходит? Дон, я не могу успокоиться. Я не хочу терять вас, я не хочу терять тебя… Воланд взял её руку в свою и крепко сжал. — Имеешь, Донна, — ответил он, прерывая поток тревожных слов. — Но сейчас не время. Поверь мне, я расскажу тебе всё, когда придёт время. Сейчас тебе лучше не знать. Это может быть опасно. — Опасно? — повторила Маша. Её глаза невольно увлажнились. Она вцепилась в руку возлюбленного, ее взгляд стал бегать по его лицу. — Что может быть опасным? Кто нам угрожает? Воланд покачал головой. — Я не могу тебе сказать,— ответил он. — Просто поверь мне на слово. Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Я обещаю. Маша смотрела на него с недоверием и страхом. Она не понимала, что происходит, и это её пугало. Она хотела знать правду, но Воланд не хотел ей её говорить. Она отвернулась от него, глядя на воду. Тревожность волнами накатывала на неё. Воспоминания ссор родителей, которые она слышала урывками, всплывали перед ее глазами и будто бы отражались в водной глади. — Я не понимаю, почему ты мне не доверяешь, — прошептала Маша. Ее руки начали дрожать, и она спрятала их, сжимая в кулаки. Руки становились то горячими, то холодными. К щекам и шее приливала кровь, венка на шее билась быстрее в такт сердцу, которое словно птичка ударялось о ребра девушки. Воланд обнял её за плечи и прижал к себе. Он знал, как сильно она волновалась, чувствовал ее тревожность. — Я доверяю тебе, Донна, — прошептал он ей на ухо. — Больше, чем кому-либо на свете. Но есть вещи, которые лучше не знать. Особенно тебе. Просто поверь мне, я делаю это ради тебя. Маша молчала, не зная, что ответить. Она чувствовала, что Воланд говорит правду, что он действительно заботится о ней. Но она не могла избавиться от чувства тревоги и чего-то плохого. В ту ночь Маша долго не могла заснуть. Она ворочалась в постели, размышляя о словах Воланда. Она чувствовала, что их мирная жизнь в Архангельске подходит к концу, что впереди их ждут новые испытания и опасности. И она боялась, боялась за себя, боялась за Воланда, боялась за их любовь. *** А потом он исчез. Он, Свита, «нехорошая квартира». На утро Маша проснулась одна. Солнце робко пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивая комнату в мягкий персиковый цвет. Она лежала на знакомом, но таком чужом диване в родительской квартире. Она проснулась в своей комнате. Маша точно помнила, как забрала отсюда свои книги, вещи… А сейчас все стояло по своим местам, будто бы девушка легла спать вчера. С кухни шел какой-то знакомый запах… Маша вспомнила. Это запах свежеиспеченных блинов. Он слабо щекотал ноздри, напоминая о давно забытом уюте. Девушка резко села на постели. Почему она здесь? Как она оказалась тут? Вся ее жизнь пронеслась перед глазами. Будто бы вся ее жизнь со свитой и Воландом была лишь ее сном, абсурдным и невероятным, но таким ярким и живым. Она поднялась, чувствуя странную тяжесть в теле, будто после долгой болезни. В голове было пусто и вместе с тем мучительно больно. Вчерашние волны страшной тревоги заново накатили на Машу. Она не могла это все придумать. Она не придумала это. Родители, сидевшие за кухонным столом и мирно пившие чай, бросили на нее короткие взгляды и улыбнулись, но ничего не спросили. Не было ни удивления, ни тревоги, лишь будничная ласка. — Как спалось, Машенька? Блины будешь? — спросила мама, как будто девушка и не покидала родной дом вовсе. Это равнодушие, эта нормальность, убивала ее изнутри. Она чувствовала себя чужой, лишней в этом привычном мире, где ничто не говорило о реальности ее последних переживаний. Она хотела кричать о Воланде, о Свите, о любви, но слова застревали в горле. Она боялась, что ее сочтут сумасшедшей, что спишут все на разыгравшееся воображение и на ещё не прошедшую усталость после учёбы и практики. Она не знала, куда делся ее Дон и его свита. Исчезли ли они вместе с Воландом в никуда, растаяли ли в утреннем тумане, оставив ее одну наедине с сомнением? Надежда, едва теплившаяся в ее сердце, начинала гаснуть. Может быть, все это действительно было сном, плодом ее воспаленного воображения? Но почему этот сон был так реален? Сны не создаются просто так, они создаются из воспоминаний… Мозг, сортируя их ночью, как бы демонстрирует их во снах… Маша села за стол и машинально взяла блин. Он казался пресным и безвкусным. Она пыталась вспомнить хоть какую-нибудь деталь, хоть что-то, что могло бы подтвердить реальность произошедшего. А в родительском доме все так же тревожно. Мама молча смотрела в телевизор, где шел какой-то сериал. Папа что-то писал в телефоне. Они снова не разговаривали. Машу стало тошнить от этого. Слава богу, что сестра в деревне. Она встала из-за стола, не доев блин и решив, что нужно во что бы то ни стало найти хоть какую-то зацепку. Она ушла к себе, оделась, взяла наушники и телефон, сказала, что пойдёт прогуляться и вышла из квартиры, чувствуя себя потерянной и одинокой в этом большом и равнодушном городе. Куда идти? Что делать? Она даже не знала, с чего начать поиски. Ее Дон, его свита… Воланд… Были ли они вообще? Или все это было лишь иллюзией, безумным и прекрасным сном, который она должна забыть? Но как забыть то, что заставило ее почувствовать себя живой, то, что разбудило в ней спящую страсть и желание любить? Маша пошла по улице, погруженная в свои мысли. Она оглядывалась по сторонам, надеясь увидеть хоть что-нибудь, что напомнило бы ей о той жизни. Случайный прохожий, обрывок разговора, знакомый запах… Что угодно. Она цеплялась за любую возможность, за любую надежду, отказываясь верить в то, что все это было лишь сном. Ведь сон не может быть таким реальным, таким ярким, таким… болезненным. Слезы щекотали нос. Она глядела на людей потеряно, напугано. Ни один не помог… Маша продолжила брести по городу, словно сомнамбула, пока ноги сами не привели её к набережной Северной Двины. Холодный августовский ветер трепал волосы, но она не обращала внимания. Именно здесь, на этих самых плитах, под этим самым серым небом, все и началось. Она отчетливо помнила их первую встречу: таинственный незнакомец с пронзительным взглядом и странной свитой, разгуливающей по набережной, словно сошедшей со страниц старинной книги. Именно здесь Воланд произнес те слова, которые перевернули ее мир. Именно здесь, глядя в его глаза, она почувствовала, что больше не принадлежит себе. Слезы наконец-то выступили на глазах и побежали по щекам, обжигая кожу холодом. Воспоминания нахлынули с новой силой, терзая сердце острой, нестерпимой болью. Она видела перед собой его лицо, слышала его голос, чувствовала прикосновение его рук. Но стоило протянуть руку, как все исчезало, растворяясь в серой дымке над рекой. Она закрыла рот рукой, скрывая всхлип. — Дон…— прошептала она, но ее голос утонул в шуме ветра. Ее сердце разрывалось на части от невыносимой тоски. Неужели все это было напрасно? Неужели их любовь была лишь мимолетной фантазией, бесследно исчезнувшей с первыми лучами солнца? Маша присела на скамейку, вцепившись руками в холодные перила. Она смотрела на реку, на проплывающие мимо баржи, на чаек, кружащих над водой. Все казалось таким обыденным, таким нормальным, словно ничего не произошло. А она, словно обезумевшая, сидела здесь и ждала чуда. Именно тогда в ее душе зародилась упрямая надежда, которая не давала ей сломиться. Она решила, что не отступит, что будет искать Воланда до конца. Она не могла просто так забыть его, выбросить из своей жизни, словно ненужную вещь. И до самого сентября, каждый день, утром и вечером, в дождь и в солнце, Маша приходила сюда, на набережную. Она сидела на той же скамейке, всматриваясь в лица прохожих, вслушиваясь в каждый звук, надеясь увидеть хоть какой-нибудь знак, хоть какой-нибудь намек на его возвращение. Она перечитывала те немногие книги, которые чудесным образом оказались в ее комнате и которые были подарены ей Воландом, пытаясь найти в них скрытый смысл, разгадать его тайну. Она бродила по улицам Архангельска, ища места, которые могли бы быть связаны с ним, с его свитой. Но время шло, а ничего не менялось. Воланд не появлялся, свита не давала о себе знать. Надежда, день за днем, таяла, словно лед под лучами солнца. Однажды ночью она вышла на улицу и ушла на Старый мост. Стоя у перил, она смотрела на реку. Её волосы отросли, но она их не стригла. Краска смылась, обнажая натуральный рыжий. Она помнила, как Воланд любил её волосы, как зарывался в них пальцами при поцелуях… Дрожа всем телом и глотая слезы, Маша опустила взгляд на тёмные воды. Один шаг и она снова будет с ним. Но тут ей вспомнились ее собственные слова: «Временами люди малодушно помышляют о смерти в трудные моменты жизни. Они считают, что если к ним нагрянет смерть, то все их проблемы улетучатся моментально. Но ведь так не бывает, согласитесь? Проблемы не решаются самостоятельным уходом из жизни.». Как же она оказалась права. Маша горько усмехнулась своим же мыслям. Она призналась себе и своему бедному и истерзанному сердцу в собственном малодушии. Это заставило ее вдруг вдохнуть холодный воздух. Она поняла, что ее ждет тяжелое испытание, что ей придется пройти через многое. Но она осознала, что была готова ко всему, лишь бы снова увидеть его, лишь бы снова почувствовать его любовь. Она будет ждать своего Дона, ждать с той безумной, всепоглощающей верой, которая жила в ее сердце. И это ожидание, полное боли и надежды, стало ее новой жизнью. *** Но исчезновение Воланда все равно оставило в душе Маши зияющую рану, которую время, казалось, не могло исцелить. К моменту его внезапного ухода она только что закончила третий курс медицинского. Лето, наполненное любовью и мистикой, сменилось серыми буднями четвертого курса. Учеба, казалось, должна была отвлечь её от тоски, но лекции по анатомии и физиологии лишь напоминали о бренности существования, о том, как легко и внезапно все может исчезнуть. Несмотря на загруженный график, на обязательные ночные дежурства в больницах, Маша не могла перебороть свою привычку. Да и не хотела. Ежедневно, после тяжелого дня, она шла на набережную Северной Двины. Это место стало для нее чем-то вроде алтаря, святилища памяти о Воланде. Она сидела на той самой скамейке, вглядываясь в мутные воды реки, ощущая на лице прохладный бриз. Городские огни отражались в воде, создавая призрачный, мерцающий пейзаж. В такие моменты ей казалось, что Воланд где-то рядом, что он наблюдает за ней из темноты, что он вот-вот появится, чтобы вновь увлечь ее в мир чудес и страсти. Однажды, ближе к концу августа, после очередной практики после четвёртого курса, когда солнце уже опускалось за горизонт, окрашивая небо в огненно-красные тона, к ней подсел незнакомец. Маша была настолько погружена в свои мысли, что сначала даже не заметила его присутствия. Она продолжала смотреть на реку, представляя, как Воланд появляется из тумана, словно призрак, как его глаза смотрят на нее с той же любовью и загадкой. — Красивый закат, не правда ли? — раздался рядом с ней спокойный, мужской голос. Маша вздрогнула, выпав из своих воспоминаний, и повернула голову. Рядом с ней сидел мужчина лет сорока, одетый в элегантный, но немного поношенный плащ. У него были добрые, серые глаза и короткая, аккуратно подстриженная борода. Но это был не Воланд. И разочарование, острое и жгучее, пронзило ее сердце. Он не обладал той демонической красотой, той магнетической силой, которая исходила от Воланда. Он был просто… обычным. И именно эта обыденность заставила Машу почувствовать еще большую тоску. — Вы часто здесь бываете, — продолжил мужчина, не дожидаясь ответа. — Я замечал вас несколько раз. Вы что-то ждете? Или кого-то? Маша посмотрела на него усталым взглядом. Она не хотела разговаривать, не хотела объяснять свою боль незнакомцу. Но в его глазах она увидела что-то, что заставило ее передумать. В них не было ни жалости, ни осуждения, лишь искреннее сочувствие и легкое любопытство. — Я жду… — тихо и нерешительно произнесла она, и голос ее предательски дрогнул. Она перевела взгляд на море, — Я жду человека, которого люблю. Мужчина кивнул, словно понимая все без слов. — И вы верите, что он вернется? — спросил он, и в его голосе не было ни малейшего намека на насмешку. Девушка посмотрела на него, нахмурившись. Этот человек начинал ее раздражать. Неужели было неясно, что она не настроена на диалог? — Да, — ответила она твердо и даже холодно, несмотря на то, что в глубине души закрадывалось сомнение. — Я верю. — А что, если он не вернется? — спросил мужчина, и его взгляд стал серьезным. — Что тогда? Маша опустила взгляд на свои руки, сжатые в кулаки. На самом деле, эта мысль даже для ее тревожного мозга была неожиданной. Но ответ появился сам собой. — Тогда… я буду ждать вечно, — громче ответила она. На этот раз ее голос был твёрдым и уверенным. Она не посмела засомневаться. — Я много чего ждала очень долго. Так что не волнуйтесь, терпение у меня найдётся. — Вечность – это очень долго, — сказал он. — Неужели вы действительно готовы потратить на ожидание всю свою жизнь? Маша не ответила. Она понимала, что он прав, что ее надежда может быть напрасной, что она рискует упустить свою жизнь, гоняясь за призраком. Но она не могла иначе. Любовь к Воланду была для нее не просто чувством, а частью ее самой, неотъемлемой частью ее души. Вдруг она стала ужасно зла на этого человека. Он заставил ее засомневаться. — Меня зовут Павел, — сказал мужчина, прерывая ее мысли. — А вас? — Маша, — представилась она, чувствуя, как в ее глазах снова собираются слезы. Но на этот раз это были слезы гнева. — Рад знакомству, Маша. Может быть, мы посидим здесь еще немного? Расскажите мне о нем… О человеке, которого вы ждете. Маша посмотрела на Павла. В его глазах она увидела тепло и искренность. Зло сменилось на настороженность. А может быть, он сможет ей помочь? Может быть, он сможет понять ее? И, возможно, впервые за долгое время, в ее сердце забрезжила слабая надежда. Не на возвращение Воланда, а на то, что она сможет найти в себе силы жить дальше, несмотря ни на что. Маша вдруг начала колебаться. Рассказать Павлу о Воланде? Доверить незнакомому человеку частичку своей души? Она никогда раньше не делала ничего подобного(нет, делала и каждый раз это закончилось только болью. Например, исчезновение её возлюбленного и неуверенность в том, что он и компания людей, которые стали ей ближе биологической семьи, вообще сущестовали и были в её жизни). Обычно она держала свои чувства при себе, скрывая боль за маской равнодушия. Но в глазах Павла было столько искреннего участия, что она почувствовала непреодолимую потребность выговориться. Она начала осторожно, словно боясь спугнуть воспоминания. Говорила о его внешности, избегая упоминаний о пронзительном взгляде и дьявольской привлекательности. Описывала его манеры, его безупречный вкус, его умение вести беседу на любые темы. Старалась не касаться мистической стороны их отношений, обходя стороной рассказы о бале, о свите, о его невероятных способностях. — Этот человек… Он был очень образованным, – говорила Маша, глядя вдаль. – Он знал историю, литературу, искусство. С ним всегда было интересно разговаривать. Он умел слушать, умел понимать. У него было специфическое чувство юмора. Но… он все равно был очень добрым и справедливым. Он всегда был очень внимательным ко мне, – продолжала Маша, и голос ее задрожал. – Он чувствовал мое настроение, понимал мои мысли. Он всегда знал, что мне нужно. Она рассказывала о их прогулках по лесу, о катании на лодке по Северной Двине, о пикниках на берегу реки. Говорила о том, как они собирали грибы и ягоды, как они любовались закатами, как они просто молча сидели рядом, наслаждаясь обществом друг друга. — Он любил природу, – говорила Маша, и на ее лице появилась легкая улыбка. – Он знал названия всех растений, всех птиц. Он мог часами рассказывать о звездах, о планетах, о Вселенной. Она говорила о его любви к Архангельску, о том, как он восхищался его архитектурой, его историей, его жителями. Рассказывала о том, как он любил гулять по старым улочкам, разглядывая старинные дома, заглядывая в окна музеев и библиотек. Она старалась изобразить его как обычного человека, интеллигентного, образованного, доброго и внимательного. Не хотела, чтобы Павел узнал о его истинной сущности, не хотела, чтобы он подумал, что она сошла с ума. Она умалчивала о его невероятных способностях, о его умении читать мысли, о его власти над временем и пространством. Не говорила о его связи с потусторонним миром, о его роли в вечной борьбе добра и зла. Она чувствовала, что Павел слушает ее с большим вниманием. Он не перебивал, не задавал лишних вопросов, просто молча слушал, сочувственно глядя на нее. Когда Маша закончила свой рассказ, на набережную опустилась темнота. Фонари освещали реку, создавая призрачный, романтический пейзаж. Павел молчал несколько минут, а затем вздохнул и сказал: — Он звучит как невероятный человек. Теперь я понимаю, почему вы так сильно его любите. Маша посмотрела на него с благодарностью. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответил Павел. — Мне было важно послушать вас. Я вижу, что вам очень тяжело. Но знаете, Маша, я думаю, что вам нужно двигаться дальше. Нужно жить настоящим, а не прошлым. Нужно открыться для новых возможностей. Маша снова опустила взгляд на свои руки. Она понимала, что Павел прав, но не знала, как это сделать. Как забыть Воланда? Как полюбить кого-нибудь другого? Как жить дальше, если в ее сердце живет только он? — Я не знаю, как.. Этот человек значил для меня очень много. Он сделал очень много для меня, исполнил мои некоторые мечты… — Я могу вам помочь, — аккуратно проговорил Павел. – Если вы позволите. После той встречи на набережной Павел не оставил Машу. Он звонил ей каждый день, предлагал встретиться, погулять по городу, сходить в кино или театр. Поначалу Маша отказывалась, чувствуя себя виноватой и неловкой. Ей казалось, что она предает Воланда, проводя время с другим мужчиной. Но Павел был настойчив и тактичен. Он не давил на нее, не требовал ничего взамен, просто хотел быть рядом, поддержать и помочь пережить боль утраты. Он понимал, что Маша все еще живет прошлым, что ее сердце занято другим человеком. И он был готов ждать, пока она не будет готова двигаться дальше. Постепенно Маша начала поддаваться его уговорам. Она соглашалась на прогулки по парку, на походы в музеи, на тихие посиделки в кафе. С Павлом ей было легко и спокойно. Он умел слушать, умел смешить, умел находить общий язык с любым человеком. Он рассказывал ей о своей работе (он был архитектором), о своих увлечениях (он любил читать и путешествовать), о своей семье (у него была сестра и несколько племянников). Он делился с ней своими мыслями и чувствами, своими радостями и печалями. Маша впервые почувствовала себя комфортно в чей-либо компании после Свиты и Воланда. Он не требовал от нее любви, не ждал от нее откровений, просто принимал ее такой, какая она есть, со всеми ее странностями и переживаниями. Они стали больше проводить времени вместе. Ходили на концерты классической музыки, посещали выставки художников, гуляли по набережной Северной Двины. Павел старался показать Маше красоту мира, научить ее видеть радость в мелочах снова, напомнить ей о том, что жизнь продолжается. Но отношения дальше дружбы не заходили. Маша просто не могла себе этого позволить и не хотела. Ее тошнило только от одной мысли об отношениях с кем-то другим. Она все еще ждала Воланда, не смея даже подумать о других мужчинах так, как она думала о нем. Она хранила в своем сердце его образ, его голос, его прикосновения. Она не могла представить себе, что кто-то другой займет его место. Павел чувствовал ее сдержанность, ее нежелание сближаться. Он понимал, что между ними существует невидимая стена, которую Маша не позволяет себе переступить. И он уважал ее чувства, не пытаясь ее переубедить. Он знал, что Маша все еще любит Воланда, и что это чувство не исчезнет в одночасье. Но он надеялся, что со временем, благодаря его заботе и вниманию, она сможет освободиться от прошлого и открыть свое сердце для новой любви. Однажды, во время прогулки по зимнему парку(время двигалось к Новому году), Павел остановился и посмотрел Маше в глаза. Они гуляли после последнего экзамена Маши, пили кофе. — Маша, – сказал он, — я знаю, что ты все еще ждешь его. Я понимаю, что ты не можешь его забыть. И я не прошу тебя этого делать. Я просто хочу быть рядом с тобой. Я хочу быть твоим другом, твоим товарищем, твоей опорой. Я хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом, что ты можешь рассчитывать на меня в любой ситуации. Маша посмотрела на него с благодарностью. Она понимала, что Павел – особенный человек, что он готов любить ее, не требуя ничего взамен. — Спасибо, Паш, – проговорила она. – Я ценю твою дружбу. Но я не знаю, что будет дальше. Я не могу обещать тебе ничего. Павел несколько разочарованно улыбнулся. Маша это уловила и мысленно разозлилась на него. — Мне ничего не нужно, – сказал он. – Просто позволь мне быть рядом с тобой. И если когда-нибудь ты почувствуешь, что готова двигаться дальше, я буду здесь. Маша кивнула, чувствуя, как в ее сердце зажигается слабая надежда. Может быть, Павел прав? Может быть, ей стоит попробовать жить дальше? Может быть, со временем она сможет забыть Воланда и полюбить кого-нибудь другого? Но пока она не могла обещать этого ни себе, ни Павлу. Она все еще ждала своего Дона, и это ожидание было единственным, что поддерживало ее в этом мире. *** Время шло, но образ Воланда не тускнел в памяти Маши. Павел оставался рядом, терпеливо и нежно окутывая ее своей заботой. Он стал ее лучшим другом, верным товарищем, надежной опорой в этом мире. Но сердце Маши оставалось закрытым, и ключик от него, казалось, навсегда потерян где-то в ирреальном пространстве, где властвовал Воланд. Несмотря на тепло, которое дарил ей Паша, надежда на встречу с Доном не угасала. С годами она приняла форму тихой, нежной молитвы, прошептанной в тишине ночей. Она не ждала его активно, не искала его на улицах города, не терзала себя бесплодными надеждами. Просто верила. Верила, что однажды, в самый неожиданный момент, он вернется. Но вот, странные вещи стали происходить с девушкой. По ночам Маша стала чувствовать чье-то присутствие в своей комнате. Не пугающее, не враждебное, а какое-то родное, близкое. Сначала она списывала все на разыгравшееся воображение, на усталость после тяжелого дня в больнице. Но со временем эти ощущения становились все более отчетливыми, все более реальными. Иногда ей казалось, что она чувствует на себе легкие, нежные объятия. Объятия, которые напоминали ей о Гелле, о ее ласковых прикосновениях, о ее материнской заботе. Она закрывала глаза и представляла, как Гелла, словно ангел-хранитель, обнимает ее, защищая от всего зла. От скандалов дома, от которых Маша не могла сбежать из-за сестры. Она не хотела бросать её одну в том мире, который девушка ощутила сама. В другие ночи ей слышались какие-то невнятные звуки, шепот, смех. Однажды ей показалось, что она услышала какую-то абсурдную шутку, такую нелепую, черную, отвратительную, но очень смешную, что она не могла не улыбнуться. Шутку, которая точно могла бы принадлежать Бегемоту и Коровьеву, этим неугомонным шутникам и проказникам из свиты Воланда. Иногда, когда она засыпала, ей казалось, что на нее кто-то пристально смотрит. Серьезно, пронзительно, словно сканируя ее душу. В эти моменты она вспоминала Азазелло, его суровый взгляд, его непримиримость к злу. Ей казалось, что Азазелло охраняет ее, оберегает от всякой опасности. Она снова ощутила его руки на плечах, когда девушка вступилась за сестру в очередной ссоре мамы и сестры по какому-то вопросу. В тот вечер мама ошарашенно и даже напугано отшатнулась от Маши. Из-за гнева девушки, которая впервые выплеснула на мать все свои злобные мысли, или от образа демона за ее спиной? Каждое утро Маша просыпалась в недоумении. Она понимала, что все это может быть лишь плодом ее воображения, результатом ее тоски по Воланду и его свите. Она понимала, что это может быть лишь ее попыткой заполнить пустоту в своем сердце. Но, несмотря на это, она надеялась, что это не так. Она надеялась, что Воланд и его свита не забыли о ней, что они по-прежнему рядом, что они оберегают ее, даже находясь на другом конце Вселенной. Эти ночные визиты стали для Маши чем-то вроде утешения, чем-то вроде надежды. Они напоминали ей о том, что она не одинока, что ее любят и помнят. Они давали ей силы жить дальше, не теряя веры в то, что однажды, все изменится, и она вновь встретится со своим Доном. Она не рассказывала о своих ощущениях Паше, боясь, что он подумает, что она сошла с ума. Она хранила эти тайны в своем сердце, словно драгоценные сокровища, боясь их потерять. И каждую ночь, ложась в постель, она шептала как молитву: — Дон, я жду тебя. Я помню тебя. Я люблю тебя… — и она надеялась, что он услышит ее. *** В одну из тех ночей, когда грань между сном и явью стиралась, Маша почувствовала присутствие особенно сильно. Не мимолетное касание Геллы, не смутный шепот Бегемота и Коровьева, не пристальный взгляд Азазелло. Нет, это было что-то совершенно иное, что-то, от чего перехватило дыхание и замерло сердце. Она лежала в постели, глядя в темноту. Комната была окутана тишиной, нарушаемой лишь тихим тиканьем часов на стене. И вдруг тишина словно сгустилась, стала осязаемой, давящей. Маша почувствовала, как в воздухе вибрирует напряжение, как будто вот-вот должно произойти что-то важное. Она затаила дыхание, прислушиваясь к каждому звуку. И тогда она услышала его. Тихий, бархатный, завораживающий голос. — Донна… Маша вздрогнула и подскочила в постели. Сердце бешено колотилось в груди птичкой. Она оглядела комнату, но никого не увидела. — Нет, Воланд, не обманывай меня… — тихо взмолилась Маша. Слезы мгновенно брызнули из глаз на щеки. — Донна, не бойся. Я здесь. Голос звучал совсем рядом, словно шепот на ухо. Маша медленно повернула голову и увидела его. Он стоял в углу комнаты, в тени, но его присутствие ощущалось всем телом. Он был одет в свой неизменный черный костюм, а в его глазах горел тот самый, пронзительный огонь, который она помнила и любила. Он вернулся. Маша не могла поверить своим глазам. Она думала, что это сон, что ее воображение играет с ней злую шутку. Но он был так реален, так осязаем, что она не могла сомневаться в его присутствии. Она вскочила с постели и, вновь испугавшись нереальности происходящего, не подбежала к нему, а сделала несколько шагов в его сторону. — Дон… Это ты? — прошептала она, и голос ее дрожал от волнения. Он надломился от слез. Она начала задыхаться от больно бившегося сердца в ее груди. Воланд улыбнулся своей загадочной улыбкой. — Да, Донна. Это я. Я вернулся. Теперь-то она могла броситься к нему в объятия. Могла упасть в его руки, не в силах сдержать свои чувства. Она схватилась за его лацканы, сжимая ее дрожащими пальцами. Она жадно разглядывала его лицо, ловя каждую его морщинку, каждый изгиб. Лишь бы не исчез, лишь бы…. — Я так ждала тебя, Дон, — прошептала она, захлебываясь слезами. — Я думала, что больше никогда тебя не увижу. И, не в силах это больше терпеть, прижалась к нему, разрыдавшись окончательно. Все эмоциональное напряжение начало выходить. Воланд обнял ее в ответ, прижимая к себе. Он чувствовал себя омерзительно. Его Донна сейчас содрогалась в тихих рыданиях на его груди, надломленная его дрожащая Донна, потухающий костер. — Я знаю, Донна. Я знаю, как тебе было тяжело. Но я не мог прийти раньше. Были обстоятельства, которые меня сдерживали. Прости меня, моя жизнь, моя душа… — он наклонился и стал сцеловывать ее слезы с щек. Он мазал губами по ее щекам, прижимал ее к своей груди. Как же он скучал по своей храброй ведьме. Маша немного успокоилась, отстранилась и посмотрела на него в глаза. — Что случилось? Почему ты ушел? Куда ты пропал? А Свита? Воланд вздохнул, положив руку ей на щеку и начав гладить ее мокрую кожу. — Это долгая история, Донна. И сейчас не время ее рассказывать. Просто поверь мне, что у меня были веские причины. И что я никогда не забывал о тебе. Никогда. Маша кивнула, доверяя ему безоговорочно. Все остальное не имело значения. Главное, что он вернулся. — А моя свита здесь, Донна. Они всегда рядом. Просто сейчас они невидимы для тебя. Маша почувствовала теплое прикосновение к своей руке. Она знала, что это Гелла. Она услышала тихий смех в углу комнаты. Она знала, что это Бегемот и Коровьев. Она почувствовала суровый взгляд, устремленный на нее. Она знала, что это Азазелло. Все вернулось на свои места. Все стало так, как и должно было быть. Воланд взял ее за руку и повел к окну. — Посмотри, Донна, — сказал он, указывая на небо. Маша посмотрела в окно и увидела, что небо необычайно красиво. Звезды сияли ярко и четко, а луна освещала все вокруг своим волшебным светом. — Сегодня особенная ночь, Донна, — сказал Воланд. — Сегодня начинается новая глава нашей истории. Маша посмотрела на него с любовью и благодарностью. Она знала, что их ждут новые испытания и приключения. Но она была готова ко всему, лишь бы быть рядом с ним. Воланд обнял ее за плечи и прижал к себе. Он был так счастлив наконец обнять её, вдохнуть ее запах, закрыться в волосы руками. Хотя теперь, когда эмоции притупились, мужчина был несколько шокирован, как сильно отросли её волосы и что ее натуральный цвет вернулся. Но сейчас не до этого. — Я люблю тебя, Донна, — прошептал он ей на ухо. — Я тоже люблю тебя, Дон, — ответила Маша, и в ее сердце разлилось тепло. Долгожданное спокойствие разливалось у нее в груди. Он наконец-то был рядом, все ее счастье не было ложью, не было выдумкой, не было сном. В ту ночь они долго стояли у окна, глядя на звезды, и говорили о том, как они скучали друг по другу. Они забыли обо всем на свете, наслаждаясь обществом друг друга. Воланд вернулся. И в мир Маши вновь вернулась любовь, магия и надежда.