II

Федор ворочался на пуховой перине. Не мог уснуть. Ведьма являлась к нему. Ведьма окаянная не давала покоя. Иноземка. Федор не мог ее разгадать, оттого и мучился. Замышляла ли она чего? Откуда ее принесло? Откуда она происходила? Присушила ли она его чем? Или Федор чуял измену, вот и пытался вывести ведьму на чистую воду, раскрыть ее коварные замыслы? А вдруг не замышляла ведьма ничего дурного, просто с придурью была, родилась такая, убогая. Нахальная, дерзкая… Еретичка бесстыжая… Извела его всего. Сниться начала. Погань. Не иначе как душу забрать его хотела. Все бесовские отродья такие. Охотятся за христианскими душами. Федор хоть и был далеко не святым, но за веру стоял крепко. Землю родную защищал от басурман поганых. А за государя хоть на край света готов был отправиться, рубя на пути своем всех врагов и изменников. А знахарка точно из немцев будет. Порядков местных не ведала. Вела себя слишком вольно и дерзко. Али возомнила, что Никита Романович убережет ее от беды? Не убережет. Рано или поздно попадет ведьма в застенок, вот тогда с нее за все злодеяния спросят. Федор и спросит. Давно ему уже следовало с ведьмой потолковать с глазу на глаз. Дознаться: какое колдовство она против него использовала? Почему во снах приходить начала? И добро была бы ведьма хоть красавицей. Так нет же, дурнушка. Тонкая вся, как степнячка какая, ее одним объятием надвое переломить можно. Но степнячки не были такими здоровенными. А эта ишь как вымахала. Небось, самая высокая девица на Москве. Где еще такое коромысло отыщешь? Такую и при всем желании не заметить трудно. Вот Федор и замечал ведьму чаще, чем ему бы хотелось. Тянуло его к ней, похоть в нем пробуждалась всякий раз, когда он ее видел. Видать, ворожила тайком бесовка, погубить его надумала, в ад с собой утащить. Но не дастся ей Федор, первым удар нанесет. А все же интересно ему было бы губы ведьмы на вкус распробовать, ночь с ней провести. Облюбить ее, чтоб монашкой притворяться не думала. Не обманет ведьма его показным благочестием. Блудлива была она, развратна. И спесива. Ой как спесива. Я не для тебя. Дикарь. Много чести. Кем себя она возомнила? Раз Федора Басманова, царского любимца, гнушалась? Бегала от него, нос задирала. Ведьминское отродье. И чего он так помешался на ней? Все равно ведьма рано или поздно в подвал к Малюте попадет. Или в монастырь ее заточат. Хотя Федор не хотел больше такого исхода для ведьмы. Понравилось ему с ней забавляться, побеждать в их маленьких стычках. Начала шарахаться от него ведьма, как черт от ладана, когда не сдержался Федор и поцеловал строптивицу. Шарахалась, а смотрела на него в церкви. Как бы украдкой. Но замечал ее взгляды Федор. Замечал и улыбался ей дерзко. А ведьма смотрела в ответ, стараясь не отводить взгляда. Так вот в переглядки тайком во время церковных служб играли, старались друг друга переглядеть. В их маленьких играх всегда побеждал Федор. Ведьма через некоторое время смущалась, отворачивалась, прятала взгляд. Торжествовал тогда Федор: Агния хоть была ведьмой, а все одно девицей, пусть и не в меру нахальной. Федор мог бы играться с ведьмой, как кот с мышкой, только вот зубки у мышки были острые и кусалась мышка пребольно. Федор с трудом сдерживался, чтобы не придушить ведьму или не сжать ее в крепких объятиях, настолько крепких, чтобы кости ломались. Не вырвалась бы ведьма из его хватки. Силенок бы не хватило. Но сдерживал себя Федор, на ведьму не нападал. Хотя обманул один раз, заставил хитростью вместе с ним на царском пиру плясать. Чудом выжила ведьма, царевич за нее заступился. Федор же злился, досадовал втайне: хотелось ему посмотреть, как будут ведьму казнить. Ныне он так бы не поступил: другую забаву себе нашел. Понравилось ему ведьму смущать. Отлавливать ее тоже понравилось. Затащил бы Федор ее в укромный уголок, чтоб скромницу из себя не корчила, монашку из себя не изображала. Знала ведьма толк в любовных утехах. Не могла не знать. Вон как на колдуна своего на людях вешалась, бесстыжая. Видно стыда она отродясь не ведала. Зато ведала, как дерзить. Доводя этим умением Федора до бешенства: ярость клокотала в его горле, он еле сдерживался, чтобы не обнажить саблю и не снести проклятой ведьме башку или же не свернуть тонкую нежную шейку. Раз и навсегда Федор отучил бы ведьму дерзить: покойники-то не разговаривали. Но пока ведьма оставалась жива, а Федор лежал на мягкой постели без сна, злился. Словно на яву слышал звонкий девичий голосок, слова: Не покидай меня безумная мечта, В раба мужчину превращает красота. Федор сжал кулаки. Совсем обнаглела ведьма. В холопья себе его захотела. Не дождется, дрянь. И ладно бы красавицей была. Но у ведьмы из красивого разве глаза одни: синие, лучистые. Да и перед первой красавицей не склонился бы Федор. Он верный царев слуга, опричник. Не станет он холопом бесовки. Скорее сам ее себе служить заставит. А все же было в ведьме нечто эдакое, заставляющее Федора к ней присматриваться. Тайна в ней была, загадка. Федор больше не считал ведьму заговорщицей. Какая из нее заговорщица? Курам на смех. Заговорщикам полагалось незаметными быть, глаза уметь отводить. А ведьму заметить было легко. Здоровенная она для девки и шумная. И говорила так, будто бы гнались за ней. Федор поначалу и не понимал: о чем лопотала эта бесноватая. Тараторкой ведьма была, будто бы все время неслась куда-то, а жить толком не успевала. Потому и говорить быстро выучилась. И держалась неподобающе вольно. Ей бы приличия ради следовало глаза потупить, спину согнуть: грешницей великой она была, ведьмой уродилась, противной всему миру христианскому. Но не имела ведьма в душе смирения. Да и откуда могла взяться у ведьмы душа? — Да чтоб тебе провалиться, окаянная, — выругался Федор. И чего он в ней нашел? Думал о ней часто, вот и стала являться она к нему во снах. И говорила понятно, на ведьминское свое наречие не переходила. Видать, грезил он о ней. И не сама ведьма к нему являлась, а лишь образ ее, созданный его воспаленным от бессонницы разумом. Ведьма и говорила непонятно: вроде бы по-русски, но не так. И слова иноземные в речь свою постоянно вставляла. Федор поначалу понимал ведьму через раз, а потом ничего, приспособился, замечать ее стал чаще, необходимого. Вот и начала ему она сниться. Но на яву к нему в опочивальню ведьма не являлась. Слишком понятно говорила, настоящая ведьма непременно бы ввернула свою речь басурманские словечки. Сложно было нехристи по-русски разговаривать, вот и приходилось ей выворачиваться, на язык свой поганый переходить. И откуда же ее принесло? Где находился ее дом? И как удавалось иноземке так чисто говорить по-русски? Будто бы здесь родилась, а не в чужой, далекой стране. Что-то здесь не складывалось. И Федор хотел дознаться до правды, узнать тайну ведьмы. С детства любил он загадки разгадывать. Может, поэтому тянуло его к ведьме? Интересно ему было. И ведьму задирать было весело. Больно занятно ругалась ведьма. Одно ругательство Федор у нее даже позаимствовал. «Туды его в качель». Звучало необычно, но Федору понравилось. А еще Федор любил пугать ведьму. От одного его грозного взгляда ведьма робела. Храбрилась, смотрела с вызовом ему в глаза, но робела. А Федор забавлялся, наблюдая за ней. Веселила она его. Была бы ведьма еще посмирнее. Как жива-то осталась с таким норовом? Язык-то у ведьмы был, как помело, и сама, видать, из крапивы родилась. А Федору по душе пришлась новая забава: осложнять жизнь ведьме. Жаль первым приметил знахарку боярин Никита Романович. А то забрал бы себе Федор дерзкую девицу, приучил бы ее к покорности, чтоб не смела больше задираться с государевыми людьми. Федор присел на постели. Он давно уже не спал. Не мог уснуть. Да и дурной он что ли был спать с зажженными в опочивальне свечами? Так и пожар устроить легко. Ворочался, без сна, вспоминал дом родной, матушку, с которой они вдвоем пели песни или читали жития святых. Вспоминал, как будучи еще подлетком, он рыбачил вместе с отцом на озере Ласковое. О славе воинской тогда мечтал, на войну отправиться, чтоб испробовать себя в ратном деле. Вспомнил Федор девку Марфушку, с которой впервые в копне сена плотскую любовь познал. Сам-то он тогда ничего не умел, слыхал лишь срамные истории от старших товарищей. Марфушка оказалась более умелой и расторопной. Она не робела, не стыдилась. В благодарность за ласку подарил Федор Марфушке на другой день шелковый платок. Вот тогда Марфушка засмущалась, на щеках ее показался здоровый румянец. Ведьма тоже смущалась, но смотрела дерзко, как никогда бы не посмела смотреть на него Марфушка. В отличие от Марфушки, ведьма родилась не крестьянкой: слишком изнеженная из нее получилась бы крестьянка, не вынесла бы она тяжелого труда. Не походила ведьма ни на купеческих, ни тем паче на боярских дочек. Слова говорила больно мудреные и двигалась много: эта вертушка и на одном месте простоять долго не могла, начинала переступать с ноги на ногу. Бесы что ли ее терзали? Размышления Федора прервал шум крыльев. Влетела к нему в опочивальню пташка диковинная. Сама махонькая, а оперение настолько красочное, что Федор подумал: пташка из рая упорхнула. Много Федор птиц видал и охотиться любил. Метко из лука стрелял, а не поднялась бы рука на пташку эту. Не лиходей же он какой, чтоб чудо такое губить? Пожалел Федор: не было у ничего, чтоб пташку подкормить. Поди, от пшена не отказалось бы пташка. Залюбовался ей Федор. Какую же красоту Господь создал. Но обернулась пташка ведьмой. Выругался Федор зло. Неужто в самом деле бесовкой блудливой залюбовался? — Чего тебе здесь надобно? — возмутился Федор. — Пошла прочь. Ведьма улыбнулась ошалело, помахала ему рукой. — Хаюшки, — произнесла она, с интересом глядя по сторонам. — Хау ду ю ду?

***

— Я под наркотой, да? — спросила Агния: вид она имела хмельной, но хмелем от нее не пахло. — Ничего себе, как меня накачали, — Агния хихикнула, прикрыла рот ладонью. — Кто накачал? — резко спросил Федор. Слово «накачали» он не знал, но заподозрил злой умысел. Какой-то забавник подшутить решил над ним, ведьму пьяную к нему подослал. А он теперь должен был с ней разбираться. Но ничего, и Федор мог пошутить. Так пошутит, мало никому не покажется. Но сперва имя злодея узнает. Все ему ведьма выболтает. И об измене своей расскажет. Она как раз не в себе была, многое могла рассказать. Задавать правильные вопросы Федор умел. И намеревался дознаться до правды, раз попалась ведьма в ловушку, пусть Федор ничего на этот раз и не сделал для поимки ведьмы. Не выпустит он ведьму, пока не узнает все ее тайны. Может, Федор через ведьму и на остальных заговорщиков выйдет. Раскроет Федор великий заговор, еще большее уважение государя заслужит. — Вау, как хорошо сохранились экспонаты, — восхитилась ведьма, с интересом оглядываясь по сторонам. — И лент оградительных нет. Значит, все потрогать можно. — Нельзя, — рявкнул Федор, возмущенный наглостью ведьмы: не хватало еще, чтобы эта окаянная хозяйничала в его опочивальне. Но ведьма не слышала и не замечала его. Видать, не в себе была, последний ум потеряла. Ума у нее и без того было немного. Совсем ополоумела ведьма. Напоил ли ее кто или нанюхалась дыма какого. Этой ночью еще наглее сделалась ведьма, черт бы ее побрал. И чего она к нему притащилась? Ему и без ведьмы хлопот хватало. — Куда ж тебя понесло? — возмутился Федор: распоясалась ведьма. Все ощупывать, гладить стала. Неужто прямо при нем колдовать будет, порчу наводить? Такой откровенной бесовщины Федор вынести уже не мог, тем более ведьма полезла уже к нему в кровать. К блуду, стало быть, призывала. Невтерпеж ей стало, голову от похоти потеряла. Федор подошел к ведьме, схватил за ногу, потянул на себя. Шлепнулась ведьма задом на восточной узорчатый ковер, выругалась, поясницу потерла. Однако сильно не ушиблась, ковер падение смягчил. Подняться попробовала, но не позволил ей Федор. К горлу кинжал из дамасской стали приставил. Надавливать не стал, кровь не пустил. Успеется еще. Целая ночь у них была, чтобы наговориться. Попалась ведьма в западню. Расскажет теперь ему: откуда притащилась и замышляла ли зло против государя. Или же просто дурная была, помешанная? И вела себя предерзко от того, что не в ладах с головой была. — Вот ты и попалась, гадюка, — оскалился Федор, на насмешливых губах его появилась хищная улыбка. Он и сам напоминал опасного хищного зверя, дорвавшегося до добычи. — Что ж не шипишь больше? Язык от страха проглотила? Ведьма резко дернула головой. Федор неожиданно заметил на ее шее серебряную цепочку с фигуркой кошки. Поддел цепочку пальцами. Ишь ты, серебро ведьма носила. Не подарок Никиты Романовича. Имела наследство. Не из смердов происходила. Откуда у смерда могло взяться серебро? Да и не гнула ведьма спину, всегда прямо в глаза смотрела. А разве не ослабляло серебро силу знахарскую? Хотя кто ж этих бесовских отродий разберет? — Эй, гражданин, — возмутилась ведьма, Федор посмотрел на нее с удивлением: не осознала, видимо, дуреха в какой находилась опасности, — полегче. Я буду жаловаться. — Жаловаться? — недоверчиво переспросил Федор, но кинжал в ножны убрал. — Жаловаться? Он расхохотался, представив, как ведьма пойдет жаловаться царю на его же любимца. Нет, Федору точно будет жаль, если ведьму придется все же убить. Где он еще себе такую потеху найдет? Веселила ведьма его своими выходками. Кто ж его так еще позабавит? Неужто и впрямь окажется ведьма заговорщицей? Тогда окажет Федор ей милость, не Малюте ее отдаст, сам убьет. Да и боялась ведьма крови, жестокость пугала ее. А разве боялись лиходеи кровь проливать? Страшились жестокости? Нет, не походила ведьма на заговорщицу. Больно чудная была. Или замышляла ведьма не против государя, а против него, Федора Басманова, заговор? Надеялась, умрет он от смеха, бредни ее выслушивая? Что ж, не самая плохая смерть была. Правда, Федор предпочел бы умереть в бою. — Ох, распотешила ты меня, — признался Федор, прекратив наконец смеяться. — Уморила, бесовка проклятая, — Федор, все еще улыбаясь, покачал головой (давно он так не смеялся) и сказал уже серьезно: — Послушай мой добрый совет, ведьма: не ходи к государю. Не допустят тебя до него. Признайся мне в своих преступлениях, а я посмотрю, что можно сделать. Может, и не казнят тебя, монастырским заключением отделаешься. Федор обещал вступиться за ведьму и сам подивился своему обещанию. С чего бы ему было за ведьму хлопотать? Не родичем же он ей был. Не имела ведьма ни семьи, ни заступников. Безродной являлась. За заступничество ведьма поблагодарить его может. Но какой ему был прок от ее благодарности? Может, от ведьмы и вовсе благодарности никакой не дождешься. Обругает его ведьма. От гадюки этой одно шипение услышать было можно. И смех. Звонкий, громкий. Любила ведьма смеяться, а когда смеялась, голову запрокидывала. Жаль будет Федору, если смех этот навсегда утихнет. И государя жаль. Начнет еще ведьма по ночам к государю являться, покой его тревожить. Государь и без того мучился: о доле своей тяжкой скорбел, опальников казненных жалел. Ни к чему ему еще и из-за ведьмы терзаться. Сам Федор судьбу ее решит и приговор сам вынесет, возьмет на себя такую смелость. Авось, и простит его государь. — Государю? — из всех его слов ведьма поняла только одно. — Империя значит, — решила она и вдруг спросила: — А кто у нас государь? Федор чуть не решил: послышалось ему. Так и Васька Грязной нахлестаться бы не смог. Федор нахмурил брови. Обдумывал, как ему поступить. Ведьма смотрела на него ничего не понимающим взглядом. Улыбалась блаженной улыбкой. Зевнула и потянулась даже. Не боялась она его. Пока не боялась. Не понимала, куда попала. Бредила. Однако больной не выглядела и хмельным от нее не пахло. Да и не напивалась ведьма никогда. Федор бы знал, хотя ведьме ни разу не поднес чарки вина. Не возился он с челядью. Но, как кравчий, Федор знал о поведении всех гостей (пусть и самых незначительных) приглашенных на царский пир. Не притрагивалась ведьма к хмельным напиткам. Тем более странным казалось Федору ее поведение. — Государь мой царь Иоанн Васильевич, — с достоинством произнес Федор. — А кто твой государь, я не знаю. Федор хотел уже сказать что-то язвительное, поддеть ведьму, но так и не смог. Ведьма беззвучно пошевелила губами, почесала кончик носа. Чесался у нее не только нос. Ведьма бесстыже задрала подол сарафана, почесала коленку. Федор сглотнул, с жадностью рассматривая девичьи коленки. Искушала его что ли проклятая? Распаляла его? Завалить бы блудливую девку прямо на ковре, чтоб не смела больше насмехаться над ним. — Иоанн Васильевич. — задумчиво повторила ведьма, склонив голову набок. Ноги, к счастью, она прикрыла. — Грозный значит. Где Грозный, там опричники. Не пойдет, — решила ведьма, резко поднимаясь на ноги. Слишком резко поднялась, пошатнулась, чуть не упала, но равновесие с трудом сохранила. — у вас чуть что на кол сажают или на кострах жгут, — ведьма мотнула головой. — В Петербург полечу, — объявила она. — если поймают, сдамся в психушку. По сравнению с казнью на колу, любая психушка раем покажется. — Стой, — приказал Федор, преградив ведьме путь: теперь-то он ее точно не отпустит. Ишь чего удумала, в Литву бежать, как многие изменники-бояре. Небось ведьма и с Курбским зналась. Курбский к государю ее и подослал. Следить за верными государевыми людьми и обо всем в письмах ему докладывать. Почему-то Федор решил: Петербург находился в Литве, хотя он и названия этого города (города ли?) никогда не слыхал. Не сомневался он: ведьма грамоту знала. Говорила мудрено. Книжную премудрость небось не от дьячков постигала, учителей ей хороших наняли. Вот только попала ведьма в психушку. За колдовство, поди, ее туда и отправили. Федор посчитал, что психушка была чем-то вроде острога. В психушке и нашел ведьму Курбский. Свободу ей посулил, выполняла теперь Агния поручения Курбского. Федор стиснул зубы, досадуя на себя. Он-то, дурень, уже начал верить в невиновность ведьмы. Что ж, поигралась с ним ведьма и довольно. Не обманет больше его. Не посмеет. — А ну говори, погань, когда с Курбским снюхаться успела? — потребовал Федор, схватив ведьму за запястье. — Это он тебя из психушки вызволил? Федор приблизился к ведьме вплотную, готовый любыми средствами дознаться до правды. Он напряженно всматривался в лицо ведьмы. Лучше бы ей было сразу начать говорить правду. Иначе заставит говорить он ее, плетью правду выбьет. Хоть не был Федор Малютой Скуратовым, но и он мог заставить изменников признаться в своих преступлениях. С ведьмой Федору и возиться много не потребуется. Все сама расскажет, он немного надавит, чтобы не посмела ведьма ничего от него утаивать. А красивая была все-таки Агния. Лицо имела красивое, синие глаза при свете свей казались более темными, загадочными, даже худоба, несвойственная русским девицам, не отталкивала его. Черкешенка Кученей, хотя тоже худая была, все равно считалась красавицей. Только темноглазая Кученей обладала дикой, обжигающей красотой и нрав имела дикий. Красота Агнии не обжигала. И дикаркой, в отличие от Кученей, Агния никогда не была. А вот надменностью обладала. И словами жалила больно. Черкешенка чуть что сразу за нагайку хваталась, кусала служанок, вырывала им волосы, но так не насмешничала. — Ай, — вскрикнула ведьма, попытавшись вырваться, но Федор крепко держал ее. И запястье сжимал крепко. А мог бы и руку ей сломать. Была бы ведьма поумнее, бросилась бы уже к нему в ноги, о пощаде молить начала. Но до ведьмы по-прежнему не доходило, как близко к смерти она находилась. Крепко же ее накачали (чтобы это слово ни означало) — Пусти меня, псих придурочный, — потребовала ведьма, в синих глазах ее показались слезы. — Тебе самому в психушку надо, — Федор ослабил хватку: все равно ведьму не упустит. Не вырвется она от него: силенок не хватит. — Курбский жил четыреста лет назад. В шестнадцатом веке, а сейчас двадцать первый, — сбивчиво говорила ведьма. Федор больше не удерживал ее, но продолжал внимательно следить за ней, чтобы не вздумала бесовка удрать от него. Федор вдруг остро осознал: ему не помешало бы сейчас выпить. Слишком трезв он был для подобных откровений. — Про Курбского я в учебнике истории читала. И про Грозного, и про Федора Басманова, — продолжала рассказывать ведьма, а Федор еле сдержался, чтобы не присвистнуть. Дурная то примета была. До него постепенно начало доходить: не скоморошничала Агния перед ним, скорбной умом не притворялась. (Если и был у нее ум). Свалилась на его голову потерявшая разум знахарка. И не поймешь, как с ней поступать следовало. Не в пыточную же в самом деле ее было вести. Нельзя же каждого умалишенного пытать. Дураков на Руси издавна много водилось. А напиться ему хотелось: такой отборный бред вынести на трезвую голову — задача не из легких. Эко разобрало ее, окаянную. — Я от Басманова со школы тащусь. У него поклонницы по всему миру. Басманов — краш всея Руси, гордость опричнины, котеночек царский. Пантера. Ты тоже пантера, — объявила ведьма Федору, сделав попытку зарыться ладонью в его волосы, но Федор, пусть и немного ошалевший от подобных откровений, удержал ее руку: такие вольности он только царю и матери позволял. — И смотришь на меня так, как смотрел Фриц на Пульхерию Александровну. Пульхерия Александровна — это лягушечка, — объяснила ведьма. — Мы с Фредом по приколу ее так назвали в честь матери Раскольникова. Пульхерия Александровна в аквариуме у нас жила. А Фриц — котик мой. У него мягкая шерстка. С ним целоваться удобно, — ведьма хихикнула, прикрыла рот ладошкой, довольная. Треснуть бы ее по шее, чтобы зубы не скалила. Ишь, веселится, последний стыд потеряла. А ему теперь с нею мучиться. — Что ж ты раньше не сказала, дура, что с котами целуешься? — закричал Федор, яростно принявшись тереть губы рукавом синего парчового кафтана с серебряным шитьем. Бросился к столу, покрытому льняной скатертью. Там как раз кувшин с водой стоял. Рядом с кувшином чаша находилась. Налил воды в чашу. Принялся жадно пить. По-хорошему стоило бы рот с мылом вымыть после поцелуя с ведьмой. Думал, ведьма до него ни с кем не целовалась. И ладно бы с молодцем каким целовалась. Или даже девкой. (Знал он и о таких забавах). Но нет, целовалось отродье бесовское с котом. Неугомонное бесовское отродье. Хорошо, Федору хватило ума допросить ее, когда остались они наедине. Никто откровений бредовых не слыхал. Иначе позор какой мог бы случиться. Еще бы, Федор Басманов юродивую за заговорщицу принял, совсем нюх потерял. Да над ним бы вся Александрова слобода потешалась. Как бы гоготали другие опричники и злословили враги, а все из-за ведьмы. Ведьмы… — Куда собралась? — гаркнул Федор, когда ведьма попыталась в пташку диковинную обратиться, улететь от него собиралась. Не отпустит он ее. Не хватало ему еще, чтобы эта дура переполох на всю Москву подняла. До утра пусть у него останется. Не заметит боярин ее отсутствия. Обойдется все. Может, утром придет в себя дуреха. Хоть немного соображать начнет. — В Петербург, — охотно ответила ведьма. — Там балы, институтки и Пушкин. Точно, — ведьма приостановилась, посмотрела в сторону окна. — Пушкин… — рассеянно произнесла она. — Пушкина — спасать надо. Он — достояние России, солнце русской поэзии и не может умереть таким молодым. Гойда! Федор чертыхнулся. Он уже ничему не удивлялся. Не мог удивляться. Главное было продержаться эту ночь. Федор больше не сомневался: все зло происходило от баб, особенно от пьяных баб. — Да замолчи же ты, неугомонная! — не выдержал Федор: сколько можно было над ним издеваться. Узнать бы еще имя забавника, который ведьму к нему подослал. Подшутит над ним Федор: до смерти забавник этот его шутку помнить будет. — Гой… — закричала было снова ведьма, но подлетел к ней Федор, рот ладонью зажал. Не хватало еще, чтобы на шум сбежались. А ведьма совсем сдурела. Кричала: " — Гойда». Знала ли она сколько крови под этот клич пролилось? А кровь ведьме была не в радость, боялась она крови. Федор это понял в день, когда другую ведьму Веселину медведь насмерть подрал. Агния жалась к колдуну Белозару, не желала смотреть на расправу. И плакала, много плакала. Федор думал: оплакивала ведьма подружку и за себя боялась, что наступит день, когда медведь будет драть уже ее. Но нет. Агния оказалась на редкость жалостливой для безбожницы, чуть чувств не лишилась у него на руках, когда крымцы Москву жгли. Матюкался Федор, когда тащил на себе полуживого боярина и ослабевшую, с трудом соображавшую знахарку на боярский двор. Как спину не надорвал. Видно, Господь ему помог. А хорош оказался Никита Романович. Из всех знахарок самую дурную выбрал. Будто бы не мог кого потолковее сыскать. — Ишь, притихла, — Федор успокоился, прекратил зажимать ладонью рот дурной девке. — Не будешь больше орать? — строго спросил он, все еще прижимая Агнию к себе. Федор опасался выпускать ее из рук. Мало ли что ведьма еще выкинет. По-хорошему, ведьму следовало бы еще и связать. Но Федор никогда не предполагал: веревка может ему еще и в опочивальне понадобиться. Татя какого он и кинжалом мог заколоть. Но не убивать же ему убогую? Господь велел убогих жалеть. Федор охотно дал бы ведьме по шее. Так ведь не поймет за что. Еще и пришибет он ее ненароком. У него и без ведьмы было много грехов. Неизвестно: удастся ли их все замолить. Да и убил бы он давно ведьму, если бы захотел. Она бы его и с помощью колдовства своего не одолела. Слаба была. — Не буду, — послушно согласилась Агния. — А как же Пушкин? — растерянно спросила она. — Шельма твой Пушкин, — не сдержался Федор. — Туда ему и дорога. Федор не знал никакого Пушкина, но уже успел люто его возненавидеть. Редким блудодем, небось, был раз бабы и девки от него так и млели. Агния, хоть и ведьма, все равно девка. Пригожая. Вскружил голову ей Пушкин, а мучиться с ней пришлось Федору. Пушкину бы Федор охотно бы голову снес, ежели б государь приказал. — Пушкин не шельма, просто ты нерусь, — обиделась Агния. Она пошатнулась, чуть не упала. Федор удержал ее. Ведьма откинулась назад, его руки удерживали ее. Она же даже не пыталась найти опору, полностью доверяясь ему. — Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный — начала с выражением читать наизусть Агния вирши Пушкина. — Пора, красавица, проснись: Открой сомкнуты негой взоры Навстречу северной Авроры, Звездою севера явись! Федор невольно заслушался. Больно складно у ведьмы выходило. Быть может, Пушкин ее был не так плох. Он сглотнул. Ведьма пробуждала в нем желание, особенно когда губы облизнула и ногу подняла, обнажив белое бедро и с удовольствием его почесав. Вряд ли ведьма соображала, что делала, но это было уже неважно. Федор собирался овладеть ведьмой. Не чернецом же он был, чтобы от девок бегать. Да и Агнию он желал. Ему и делать ничего не понадобилось. Агния лежала на его руках, послушная и довольная. Она все равно останется с ним на всю ночь. Так лучше ночь эту с пользой провести. Да и другие опричники на нее смотрели. Если Федор ее не подберет, подберут другие. Все равно эта бедовая либо в застенке, либо в монастыре, либо на чьем-нибудь ложе окажется. В покровителе нуждалась ведьма. И Федор был готов стать ее покровителем. Ведьма-то еще и сказительницей оказалась. Услышит Федор ее сказки, царя-батюшку потешит: будет доволен государь. А зря Федор всю жизнь сторонился знахарей. Взял бы знахарку себе, любился бы с ней по ночам, забавляла бы она его, полюбовницей бы его стала. Но и теперь не поздно. Его Агния. С этой ночи его. И горе будет тому, кто позарится на его добро. — Доктор, — вдруг обратилась к нему Агния. — Вы же доктор, да? — наивно спросила она и заявила: — Знаете, доктор, а я вас сейчас поцелую. Но Федор не стал дожидаться, пока Агния его поцелует. Первым прильнул к мягким девичьим губам, не обращая внимания на ее лепет. Ну, перепутала Агния его с лекарем. Она много чего в эту ночь перепутала. Побудет он и лекарем. Лучше лекарем прозываться, чем Феодорой. Правда, главным лекарем на Руси был Малюта Скуратов. Этот враз от всех хворей излечивал. Покойники-то недугами живых не страдали. Агния целовалась неумело, но смело. Первой языком к нему в рот скользнула. И кто ж ее татарскому поцелую научил? Не кот же. Федор поднял Агнию на руки. Понес к кровати. Агния зарылась рукой ему в волосы, принялась перебирать. Ласково. Не как государь. Агния все же была девкой и ласкалась по-девичьи. Не было силы в ее руках. В ласках государя все равно чувствовалась некоторая грубость. А государь, осерчав, и вовсе мог в волосы вцепиться и потянуть наверх, заставляя запрокинуть голову. Федор целовал Агнию, не желая отрываться от ее губ. Агния охотно отвечала ему. Один раз они даже столкнулись носами. Получилось неловко. Но не до неловкости было Федору, когда донес он Агнию до кровати, на постель уложил. Оторваться от губ Агнии ему все-таки пришлось, когда занялся Федор ее одеянием. Он желал рассмотреть Агнию целиком, поэтому ему пришлось ее раздеть. Снять сарафан, нижнюю рубашку. Агния позволяла себя раздевать. Она щурилась от яркого света свечей и улыбалась, довольная. — Доктор, а вы вылитый Федор Басманов, — заявила Агния, с наслаждением потянувшись, словно сытая кошка. — Вы знаете? — Да ну? — не удержался Федор от легкой насмешки. Он возился с пуговицами и слушал Агнию вполуха. Хватило ему ее откровений. Федор торопливо расстегивал пуговицы ловкими пальцами и ругался про себя. Очень уж было их много. — Ага, — Агния кивнула. — Басманов из фильма Эйзенштейна. Жаль, третью часть так и не сняли, — вздохнула она, продолжая болтать. Агния любила поговорить. Ничего, скоро ей не до разговоров будет. — Доктор, как вы думаете: опричники — это НКВД эпохи Ивана Грозного? Опричники жили пятьсот лет назад. Их теперь не существует. Доктор, а можно мне ваш автограф, вы на Михаила Кузнецова очень похожи, я бы… Федор не дал ей договорить, припал к губам, вовлекая в долгий поцелуй. Он закончил разоблачаться и мог целиком отдаться страсти. Федор осторожно опустился на Агнию, придавил ее к мягкой постели своим телом. Принялся ласкать ее плечи, шею, маленькие грудки, осыпал их поцелуями, гладил. Не мог Федор взять облюбить Агнию со всем пылом. Больно хрупкой и нежной она была. Навредить он мог ей нечаянно, поэтому и подготавливал ласками к большему. Однако так и не подготовил. — Ай, больно, — дернулась Агния, ощутив в себе уд Федора. — Мне не понравилось, закачиваем, — Агния сморщила лоб, поджала губы и попробовала из-под него вывернуться. Федор не позволил, удержал за руки. Да и кто бы позволил. Лежала нагая девка под ним, на кол насаженная. Не заканчивать же было, когда только сласть распробовал. — Лежи тихо, — приказал Федор. Смягчившись, добавил ласково: — Потерпи, лебедушка моя. Скоро легче станет. Агния послушалась. Потерлась щекой о его щеку, доверчиво ткнулась лбом в плечо. Федор подождал немного, прежде чем начать двигаться. Двигался он медленно, лаская тело Агнии, поглаживая его, осыпая поцелуями. Агния тяжело дышала под ним, стискивала время от времени зубы, царапала спину и постанывала тихонько. Федор ласкал Агнию между ног, помогал довериться ему. Ничего, это их первая ночь. Дальше будет легче.

***

— А-а-а! Нитрит вашу медь! Окислитель мне в реакцию! Ангидрит твою перекись марганца! — кричала Агния неведомые ругательства. Федор чуть с кровати не слетел. Захарка у Никиты Романовича оказалась на редкость крикливой. Он уже начал дремать, сон какой-то видел. Приспичило же этой дурехе разораться. — Чего орешь, оглашенная? — спросил Федор заспанным голосом. — Ты… — Агния отшатнулась от него, перепуганная. Раньше дурехе бояться было, когда плела невесть что. Повезло знахарке. Помиловал ее Федор. Не тронул. Тронул… Но жива была и здорова знахарка и могла теперь орать как резаная. Поэтому и лежала в его постели, чтоб идти далеко не пришлось, когда понадобится этой неугомонной рот ладонью заткнуть. Да и не видела ничего в темноте знахарка. Слепа была, как курица. Вот Федор и оставил ее у себя в кровати. Мало ли, погром ему еще устроит. Ничего, им и двоим в постели места хватит. — Меня казнят, да? Казнят? — всхлипнула Агния, голос ее задрожал, на глазах выступили слезы. — Я не заговорщица. Честно. Я… — Агния запнулась, не в силах больше говорить. Федор вздохнул, сел на кровати, притянул знахарку к себе. Научился он с ней обращаться. Агния прижалась к нему, ее била дрожь. Федор погладил ее по голове утешающе. А славная была знахарка. Зря серчал он на нее. Заговорщицей считал. В измене подозревал. Не была Агния заговорщицей. Она во многом оставалась несмышленом дитем и вела себя по-детски. — Не бойся, дурашка. Не заговорщица ты, ведаю сие, — утешал ее Федор, как мог бы утешать сестру. Агния жалась к нему. Безобидная, беззащитная. Спеси-то у нее поубавилось. Федор хотел пошутить, что казнил он уже Агнию. На кол посадил. Дважды казнить не будут. Но передумал. Перепугается еще девка или сильнее плакать начнет, честь девичью оплакивая. Агния оставалась в нижней рубашке. Надел на нее рубашку Федор, чтобы наготу прикрыть. Сам в портках остался. — Ложись-ка спать. До утра я тебя все равно не выпущу. Больно нашумела ты. Утром к боярину своему воротишься, — пообещал Федор, твердо намеренный сдержать обещание. Утром он и имя забавника узнает. Агнию не тронет. Без того она перепугалась. — Ты не потащишь меня на казнь? — выпалила Агния, тело ее напряглось, синие глаза расширились от испуга, рот слегка приоткрылся. Знахарка смотрела на него недоверчиво, все еще настороженность сохраняла. Злую шутку с ней сыграли. Погубить надеялись, но помиловал Федор знахарку. Не удался злой замысел. — Не потащу, — Федор мотнул головой. — Спать я буду. И ты спи, — посоветовал он. Агния послушалась. Юркнула под меховое одеяло. Федор устроился рядом. Любо было ему, когда знахарка не перечила. Правда, все равно перечить будет. Агния и была послушной от того, что перепугалась. Но и страх мог быть полезен. Страх заставлял держать язык за зубами. А Агния наболтала много. Ой много. Федор усмехнулся. Хорошо, он не женился. Ночь эту он точно на всю жизнь запомнит. И что знахарка в его жизни появилась, тоже хорошо. Давно Федор так не веселился. Да и кто, кроме Агнии, мог рассказать ему эти бредни? Бредни Агнии выслушал Федор с интересом. И вирши Пушкина ему понравились.