Глава 3. На север

      Run boy run! This world is not made for you

Run boy run! They're trying to catch you

Run boy run! Running is a victory Run boy run!

Beauty lays behind the hills

Woodkid – Run Boy Run

      Проснувшись от глухого стука, Белензори думала, что в их двор забрела коза — наверняка такое здесь часто происходит. Но стук повторился. Подвыпивший сосед?       Все сомнения рассеялись, когда донесся крик.       Белензори вскочила. Хозяйка дома уже была на ногах. Ее сын придвинул к двери обитый железом сундук и сейчас пытался удержать на месте ставни — кто-то ломился в окно.       — Что за… кто?        Женщина не ответила, только всхлипнула. Ее сын ругнулся и, толкнув в последний раз ставни, отскочил.       — У них дубины. Не выдержит.       И, будто его слова были злым предсказанием, раздался треск — по двери ударили. Еще раз. И еще раз. И хлипкие доски почти вылетели из петель.       Существо, стоявшее по ту сторону прохода, напоминало… ничего не напоминало. Пусть в книгах по истории, которые Белензори брала в библиотеке, и были гравюры самых разных кошмарных существ, соотнести картинку с реальностью было трудно.       В книгах типичный орк изображался как нелепое существо с собачьей головой, застывшее в гримасе боли, пронзаемое копьем бравого воина. Темная, закутанная в тряпье и кожу фигура, пробирающаяся в дом сквозь обломки двери — это было совсем другое.       Белензори не была воительницей. Она могла отбиться от бродячей собаки или пьяного мужчины, но не от этого. И, по правде сказать, она запаниковала.       Сын хозяйки соображал быстрее — схватил кухонный нож и кинулся на орка, целясь куда придется. Тот отшвырнул его в сторону и шагнул вперед. Но этого времени Белензори хватило, чтобы схватить тяжелую табуретку — первое, что попалось под руку, — и замахнуться на него.       Либо реакция у орков была неважной, либо ей очень повезло. Удар пришелся ровно в висок, и орк, покачнувшись, повалился на пол.       Сердце бешено колотилось. Белензори помогла мужчине подняться. Он весь трясся — трудно было сказать, от страха или от потрясения. Он наклонился и вытащил из обмякших рук орка увесистую дубину, а сам протянул Белензори нож. Она, долго не думая, приняла его и перехватила покрепче.       И лишь тогда до нее начали доходить звуки. И запахи. Что-то горело.       — Я пойду посмотрю, — сказала она.       — Они тебя схватят. Нам лучше затаиться, спрячемся здесь, — лепетала хозяйка.       — Не поможет, они найдут нас, — покачал головой ее сын. — Обшарят здесь все. Нужно уходить.       Белензори переглянулась с ним — и, не выдержав, направилась к выходу. Ей нужно было найти своих. Нужно было понять, что они делают. Им нужно было держаться вместе. Нужно было скоординироваться. Собраться в одном месте и отбиваться… или… ну, сделать хоть что-то!       И пусть она представляла, что ждет ее снаружи, она не была готова. Лаяли, срываясь с цепей, собаки. Кричали женщины. Горели пять или шесть домов, и огонь стремительно скакал с одной соломенной крыши на другую. Казалось, все, кто был в деревне, вывалил наружу. А на юге темнели черные крытые повозки, которых еще вечером не было.       — Белензори!       Она заозиралась — и увидела одного из нуменорцев, Азгазира. Грудь и живот у него были в крови — но, судя по всему, не в его.       — Я нигде не могу найти командира. Ты его не видела?       — Нет! Мы… что нам делать?       В полумраке и среди вспышек пламени она не могла разглядеть его лица — но по позе было понятно, что он и сам без понятия. Это было то самое отвратительное чувство, когда все существо хочет бежать, сорваться с места и не оборачиваться, но разум тормозит тебя.       Белензори глубоко вдохнула. Выдохнула. И на секунду заставила звуки вокруг заглохнуть.       Будучи подростком, еще до того, как она поступила в академию, она работала на пастбище. Во всяком большом стаде овец всегда был один козел — спокойный, равнодушный, всегда смотревший на нее так сердито своими желтыми глазами с горизонтальными зрачками. Один козел, за которым следовало все стадо, когда пора было возвращаться в загон.       Когда не было никого, кто мог бы дать указание, на кого можно было бы ориентироваться — нужно было быть козлом. Нужно было решать самой.       И Белензори бросилась обратно в дом. Решительно перешагнув тело орка, направилась к кровати, где ей постелили — забрала сумку с подарком сестры.       — Уходим, — коротко скомандовала она хозяйке и ее сыну. — Берите самое ценное. И возьмите еду. Идите к северу.       И, не дожидаясь реакции, вышла прочь. Все еще сжимая в руках нож, пошла через деревню. Ни одной лошади не было — наверняка орки увели их первыми, чтобы никто не подумал сбежать.       По пути встретила еще двоих нуменорцев — и так же сказала им: отступаем. Не сможем отбиться. И, как ни удивительно, оба кивнули.       За считанные минуты весть разнеслась по всей деревне не хуже пылающего в ней пожара. И люди бежали, ползли, пробивали себе путь лопатами и вилами — путь к северу. Без телег. Без лошадей. Лишь со скромными котомками — и детьми, прижимаемыми к груди. Оставляя позади свой дом.              

✧✧✧

             Эльфы не говорят «прощай». Эльфы говорят «всего хорошего». Они знают, что если у них останутся несказанные слова — они смогут их произнести там, в Чертогах Мандоса.        Поэтому в квенья, первоначальном языке нолдор, не было слова «прощай». Когда эльфы еще говорили только на квенья, они не знали о том, что может быть иная судьба, кроме встречи на той стороне.       Но в синдарине такое слово было — naîdh. Оно значило «будь спокоен». Его использовали редко, но оно появилось, когда эльфы только-только познакомились со смертными народами. Узнали, что не всякие мертвые могут воссоединиться по ту сторону, в виде легких теней, и посмеяться над всеми обидами и горестями прошлого.       Но он не сказал об этом Дурину. Naîdh было горьким словом. Оно признавало неизвестность — и произнося его, эльфы говорили: «Нашим путям больше не дано пересечься, но я надеюсь, что твой будет легок и прям — иди же с моим пожеланием»       И Элронд не смог его произнести.       Он вышел из покоев принца с прямой спиной, не позволив себе показать страха — лишь слезы выступили на его глазах, но в этом не было ничего постыдного. Ему нужно было быть сильным для Дурина и Дисы. Но стоило ему выйти, как что-то в нем подкосилось. Перед глазами была тьма пустого каменного коридора, но в памяти еще стояло лицо Дурина, его покрасневшие от слез глаза. И таким оно и останется для Элронда навсегда. Он не увидит своего друга смеющимся, пляшущим, торжествующим. Не увидит его в королевской короне. Вообще… не увидит.       Элронду не хватало воздуха, он хватал его ртом, как рыба, выброшенная из воды. Колени подкосились — пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Что это? Первые признаки угасания, которое все-таки добралось и до него? Или это просто страх?       Нужно было выпрямиться и идти дальше, забрать своего коня, свои вещи — и поторопиться к Келебримбору и Верховному королю. Но Элронд не мог сделать и шага. Не мог даже оторвать ладони от стены. Не мог вдохнуть.       И, подобный грому, как всегда, ему в спину ударил голос друга:       — Элронд!              

✧✧✧

      Они бежали. Шли. Опять бежали. Двигались на север, не уверенные, куда и как долго им придется идти. Трудно было сформулировать, был ли у них хоть какой-то план. Белензори сперва предлагала потихоньку отступать на запад, к кораблям, в надежде, что им удастся укрыться там и дрейфовать до возвращения основной части солдат, но этот вариант отвергли — орки гнали их с юга на северо-запад, и был велик шанс, что их подрежут на попытке свернуть. К тому же, привлекать лишнее внимание к кораблям было плохой идеей — если Валар не будут так милостивы, чтобы уберечь их суда от огненных стрел орков, нуменорцы застрянут на континенте.       А потому… им оставалось просто двигаться на север.       На третий день, когда они проснулись, трава была покрыта пеплом.       То, что они заметили накануне на горизонте, приняв за грозовые тучи, оказалось чем-то иным. За ночь ветер принес с востока пепел и едкий, сильный даже спустя много миль запах гари. Небо за горной грядой было болезненно-серым с красноватым подтоном, словно там пылали великие пожары.       Что бы ни произошло там, едва ли это было хорошим знаком.       — Как думаешь, наши в порядке? — спрашивал Азгазир. Белензори пожимала плечами.       — Как бы то ни было, они там. А мы здесь. И нам пора выдвигаться.       У них было не так уж много возможностей для того, чтобы говорить. Шли в темпе, когда могли — переходили на бег трусцой. Но в короткие моменты, когда они переводили дыхание, останавливались на привал или ночлег, Манни рассказывал о плене.       В рассказах об орках, о мрачных порядках в лагере и отношении к пленным не было ничего невероятного. Они были мрачные и пугающие, безусловно, но всего лишь. Но когда Манни упоминал повелителя своих захватчиков, его лицо менялось. Отвращение и злость уходили, и оставалась лишь… растерянность.       — Я его видел лишь мельком, пару раз. Он редко выходил к нам. И он… не похож на этих тварей. Они зовут его отцом, но он… — тут мужчина громко сглатывал и мотал головой. — Хоть он и зовет себя уруком, душа у него эльфийская. Мне так показалось.       Белензори постоянно возвращалась к этим рассказам. Пыталась представить, каков он — эльф, породнившийся с такими тварями, как орки. Полюбивший их, если, конечно, слуги зла могут любить. Но так трудно было соединить в голове картины эльфов из песен — и отвратительные морды орков.       Если так подумать, она никогда не видела эльфов до Галадриэли. А уж представить искаженного эльфа — это… все равно что представить место, которое ты никогда не видел, разоренным и разграбленным.       И конечно, она знала, что не все эльфы такие. Понимала, что ко злу обратились лишь единицы, поставившие свою жизнь выше самой своей природы. Но Адар… само его существование будто оставило свой отпечаток. Пусть они и не столкнулись с ним лично, именно он послал этих мародеров на беззащитную деревню.       Думала ли она вообще когда-либо о таком? О том, сколько существ населяют континент. Сколько разумов, сколько беспокойных душ, сколько родов. В Нуменоре легко было чувствовать себя повелителями мира — хозяевами океанов на сотни лиг вокруг их крохотного острова. Но здесь они были лишь людьми. У них не было монополии ни в одном из аспектов. Нельзя было подойти к орку и ткнуть в его лицо книгу законов: «За погром полагается штраф в двадцать кастаров с каждого!»       Трудно заставить человека, проведшего годы на корабле, сказать, что у него из-под ног выбили почву — он над такими выражениями лишь посмеется. Но Белензори в этот раз почему-то смешно не было.              

✧✧✧

             Как бы Элронд ни похвалялся, прорезаться вглубь гор было тяжело. Порода в этой шахте, по словам Дурина, была капризная.       — Неоднородная. Много каверн. Кошмар рудокопа, я так тебе скажу. Но это стоит того.       — Знаю, что стоит. Ты отдохнул?       — Я тебя, вообще-то, жду. По тебе видно было, что вот-вот переломишься.       — Да, конечно.       Элронд не стал напоминать, что именно Дурин едва не пробил себе ногу киркой, промахнувшись мимо камня.       Работа шла медленно, но Элронд не жаловался. В самом деле — оно того стоило. Тем более, даже так, он проводил время с Дурином. Они старались не шуметь слишком сильно, но гном все-таки напел несколько рабочих мотивов. Элронд не знал кхуздул достаточно, чтобы полностью повторять их, но подпевал, когда Дурин начинал — и дышать становилось легче. Словно вместе с резкими, глухими звуками гномьего языка сама диафрагма опускалась ниже, впуская в грудь больше воздуха.       Помогала и Диса — не киркой, конечно, но она приносила им еду и следила, чтобы, по ее словам, «ни один пустоголовый придурок не сунулся в закрытую шахту». Она советовала, где лучше копать, исходя из того, что рассказали ей камни. Она напоминала им отдохнуть. Она… просто была рядом. И Элронд был уверен — если бы Дурин не был решительно против, она бы взяла кирку и начала копать.       Одно лишь беспокоило Элронда — то, с каким ожесточением копал порой Дурин. Он вбивал кирку в породу, словно то была грудная клетка врага. С кхуздула он переходил на бессмысленные резкие вскрики, ломая, пробиваясь и не давая себе продыху.       Элронд знал, что и так вмешался чужую жизнь уже достаточно. Он не мог решить за Дурина его проблемы с отцом, и уж тем более не мог повлиять на ту планку, которую ставил для себя принц. Планку, непомерно высокую для существа его роста. И Дурин вымещал свою досаду, свою злость на камень. Отказывался от отдыха. И бил, бил, бил.       Это было нездорово. Диса пыталась напомнить мужу, что даже самая жесткая порода требует внимания, а не тупой силы. Элронд пытался завести классический эльфийский разговор о вечности — пусть уж лучше Дурин досадует на него, чем на отца.       И все-таки этого было мало. Как гудела под их ногами земля, так лопались от натуги сосуды в глазах гномьего принца.       И что-то говорило Элронду, что скоро многое должно поменяться.              

✧✧✧

             Женщину звали Бриана, но жители деревни звали ее просто старой Бри. На самом деле она не была так уж стара, но начала седеть гораздо раньше срока — у ее сверстниц белые пряди только-только начали пробиваться. Она, впрочем, не слишком расстраивалась.       «Могу себе позволить», — смеялась она, придерживая за локоть сына. Тот вздрагивал от всякого прикосновения, но улыбался и без малейших колебаний помогал матери, когда бы она ни попросила.       Среди всех беженцев Манни был их единственным источником информации об орках. Единственным, кто не просто видел их вблизи, но и знал, как они себя ведут и как планируют. Среди нуменорской части их группы было несколько человек, готовившихся к военной службе, но даже они были здесь едва ли полезны — их готовили воевать с людьми, но никак не с прислужниками давно сгинувшего Саурона.       — Солнце для них не смертельно, но они его не любят, — рассказывал Манни. — И очень злятся, если кто-то пытается их на этом подловить. Один из заключенных попытался устроить саботаж посреди дня, когда стражи было мало, и… ну, это плохо закончилось. О, а еще они мало спят, так что нам нельзя терять время.       И сперва, полагаясь на его знания, все шли оптимистично — насколько, конечно, было возможно. Но их пыл вскоре начал угасать, когда стало ясно, что орки не прекратят погоню, пока не перебьют всех.       Первые проблемы начались, когда равнины сменились предгорьями. Мало кто из местных заходил так далеко, поэтому мало что могли сказать о том, что кроется дальше. Говорили лишь, что где-то дальше в горах обитал незнакомый народ, говорящий на своем наречии, но то были лишь сказки, предостерегающие детей от дальних путешествий.       Идти в гору было тяжело, даже если наклон был небольшим. Быстро уставали. Темное пятно на горизонте — отряд орков — стремительно росло, они нагоняли. Белензори и другие молодые люди могли ускориться и сохранить дистанцию, но это значило бы оставить позади слабых — детей, стариков, беременных. Иными словами — тех, кто составлял основу их группы.       К тому моменту они бежали уже неделю. Нужно было переходить от тактики к стратегии. Нужно было думать, как связаться с королевой-регентом. Нужно было думать, как все-таки стряхнуть с хвоста этих назойливых орков, которые шли и шли, словно за ними гналась не кучка мародеров, а сама тень.       Нужно было… нужно… как много всего им было нужно сделать. Но в первую очередь им нужна была еда. И навесы. И хотя бы одна телега, на которой можно было бы повезти слабых. Им нужны были бинты и лекарства, сменная одежда, им нужен был хотя бы день отдыха. И от всех этих вещей у Белензори трещала голова. Ничего из этого они не могли себе позволить.       В начале пути их было двадцать семь — шесть нуменорцев и двадцать один южанин. К пятому дню пути их осталось двадцать два. Двое слегли, не выдержав нагрузки в первые дни хода — еще трое добровольно остались позади. Они решили, что лучше уж пусть их догонят — быть может, орки не убьют их, а лишь возьмут в рабство. Особые надежды питала одна из девушек — не идеал красоты, но она явно надеялась, что ее предпочтут взять живой.       Гордость не позволяла ей понять эту девушку. Но усталость — да. И когда был шанс отговорить ее, Белензори не стала вмешиваться.       Она просто… молилась, чтобы у нее хватило сил не сдаться. И не прекратить бежать.       К северо-востоку синело ребро горной гряды — кажется, именно ее называли Мглистыми горами. К концу подходила вторая неделя их пути.       Этим утром у них закончилась еда.              

✧✧✧

             Путь назад был удивительно одиноким. Элронд был не из тех, кто тяжело переживал одиночество — он объехал половину Средиземья без единой души, с которой можно было поговорить. Но сейчас это почему-то ощущалось так тяжело.       Впрочем, даже если бы он не торопил коня и ехал вместе с остальными эльфами, выступившими в путь до Линдона, едва ли он чувствовал себя лучше.       К слову о спешке — она немного скрашивала путь, но не в лучшие тона. Досада и печаль становились прерывистой тревогой. И сколько бы Элронд ни пытался, он не мог собрать воедино слова, которые скажет Келебримбору.       Будут ли его винить за то, что он не смог смягчить сердце старого короля? Есть ли в этом его вина?       На востоке клубились тяжелые тучи, с юга дул ветер, бил в спину и гнал вперед. И когда из-за холмов показались башни Ост-ин-Эдиля, Элронд почувствовал, как сжимается все в груди. Конь сбавил шаг, почувствовав тревогу хозяина.       — Pado, av-’osto, — прошептал Элронд, похлопывая его по шее. — Ты почти дома.       На дозорных башнях один за другим загорались огни, возвещая о прибытии гонца. И подъезжая к воротам города, медленно раскрывающимся перед ним, Элронд уже видел, как с балкона обсерватории смотрит на него Келебримбор.       Стража у ворот ничего не спросила, но смотрела с немым вопросом, ждала кивка или улыбки. Элронд сделал вид, что не видит их взглядов.       И ровно тот же взгляд ждал его, когда Элронд поднялся по изогнутой полукругом лестнице к дверям мастерской. И от этого взгляда уйти было нельзя. Элронд поднял глаза на Келебримбора — и не смог ничего сказать. Но этого было и не нужно. Мастер прочитал все на его лице. И надежда, озарявшая его лицо робким светом, угасла.       — Проходи, тебе следует отдохнуть. Верховный король прибудет только через несколько дней.       Элронд только кивнул. Казалось, даже разомкнуть губы было для него непосильной задачей.       И проходя к своим покоям, и смывая пыль со своего тела, разбирая сумку, он пытался понять, что ему говорить. Извиняться? Сожалеть? Надеть маску прагматизма и предложить помощь в организации отплытия? Что бы он ни предпринял, этого было недостаточно.       Его комната была оставлена в беспорядке. Разложенные на рабочем столе книги по медицине, бутылек пурпурных чернил — он припомнил, что занимался иллюстрациями к книге. Хотел довести их до ума, добавив на рисунки систему сосудов в листьях нескольких полезных растений. Мелочь, но она могла позволить эффективнее экстрагировать соки…       Элронд вздохнул. Ни есть, ни спать ему не хотелось, а выйти к Келебримбору было, к его стыду. просто страшно. Поэтому он зажег лампы, направил свет получше. Чернила немного подсохли, пришлось разбавлять их. Он просветил сухой, округлый листочек нифроделя — и принялся осторожно заносить на черновик то, что видел.       Так прошло время. Сколько — трудно было сказать. Где-то вдалеке слышался стук молота о наковальню, ритмичный стук и щелчки цепных механизмов, подающих к жаровням воду. Горел свет и в мастерской Келебримбора — у величайшего кузнеца их эпохи были свои способы справляться с дурными мыслями.       А Элронд продолжал свою филигранную работу, сосредоточенный лишь на том, чтобы пальцы не тряслись.       Может быть, когда эльфы покинут эти земли, эти книги перейдут к другим народам — и люди или гномы смогут использовать их. А может, этот том будет стоять в опустевшей библиотеке, пока не рассыпется в прах. Было не так-то важно. Важна была работа.       … Когда Элронд закончил, уже занимался рассвет.