У края земли

— Вот и дошли до края земли. Сурэлин кутался в меховой плащ, но все равно не мог спастись от ледяного ветра, мигом выдувающего все тепло даже из-под плотной одежды. — Потрясающе, не правда ли? Смотри, как мерцают звезды, будто поют и танцуют для нас. А как сияет лед, прекраснее всех рукотворных камней. Даже мой брат не подобрал бы слов, чтобы воспеть все это! Нолофинвэ стоял на вершине горы, широко раскинув руки и не замечая холода. Вроде бы взрослый эльда, а радовался как ребенок. Над ним раскинулось бескрайнее звездное небо — черное, расцвеченное бесчисленными белыми и серебристыми огоньками. Свет Древ, такой далекий и тусклый, играл на ледяных склонах слабыми бликами, но в остальном здесь, на северной оконечности Амана, царствовали мороз и темнота. Внизу, насколько хватало глаз, простирались ледяные поля, изломанные ветром и бурными морскими течениями. Высились гигантские торосы, способные соперничать с горами, зияли черными трещинами опасные проливы. Здесь сталкивались друг с другом исполинские льдины — целые острова. Они крошились на куски или сплавлялись друг с другом, чтобы спустя время неустанное движение воды снова разорвало их на части. Сурэлин нехотя согласился на это путешествие — на самый север, куда еще не ступала нога эльда. Лишь Оромэ со своей свитой проносился здесь иногда, чтобы охотиться на всякую темную тварь в Серых Землях. И все же Нолофинвэ так жаждал увидеть этот прекрасный, но суровый край, что покоя себе не находил. И конечно, он заверял, что путешествие станет незабываемым. И верно — первая часть пути оказалась полна красот и приключений, а после Сурэлин мерз так, как никогда в жизни. Просыпаясь в промерзшей палатке и стряхивая иней с полога, он часто жалел об этой затее. Но гордость и любопытство не позволяли повернуть назад. К тому же, оставлять друга одного, когда дорога становится все труднее и опаснее — просто подло. — Как считаешь, мог бы эльда пройти этим путем? — Нолофинвэ указал на ледяной пролив. — Не смей даже помышлять об этом! — Сурэлин поежился. Он знал отчаянный нрав своего друга и всерьез опасался, что эта идея не останется всего лишь игрой воображения. — Если сделаешь хоть шаг к проливу, я волоком оттащу тебя домой. Нолофинвэ обернулся. Беззаботная, почти ребяческая улыбка сменилась смущением. Он распустил завязки на плаще, скинул его с плеч и подал Сурэлину. — Кажется, моя одежда теплее твоей. Давай поменяемся. Тот собрался возражать, но Нолофинвэ просто набросил плащ на его спину, оставшись в толстом шерстяном кафтане. Холод тут же впился в него ледяными когтями, но сын Финвэ не подал виду. — Конечно, я не собираюсь спускаться к проливу. По крайней мере, не сейчас, когда мы так замерзли и устали. Но если однажды эльдар станут настолько сильны и умелы, чтобы попробовать… — Хватит, Нолмо! — перебил Сурэлин. — Ты только и ищешь, как бы испытать себя. Мы взбирались на скалы, уговаривали орлов поднять нас в небо, уходили на целые Ветви в леса, путешествовали по южным пустыням. Но есть вещи невозможные. Хэлкараксэ — непроходим. И мы никогда не попробуем, если только не хотим, чтобы родные оплакивали нас, как твой отец — королеву Мириэль. От такой отповеди Нолофинвэ опустил глаза и молчал несколько мгновений. Он и правда желал испытать себя. Будто бы что-то в его сердце не терпело покоя и размеренной жизни, побуждало бороться и преодолевать. раскрыть тайны мироздания с помощью науки исчисления, покорить горы, стать лучшим мечником в чертоге Тулкаса. Сурэлин не ошибался. Но он, вернейший из друзей, не должен был страдать от этого. — Прости меня, — Нолофинвэ обнял друга, стараясь не дрожать от холода. — Мы найдем убежище и отогреемся у костра. А после пойдем назад. И никакого Хэлкараксэ. Сурэлин благодарно кивнул. А затем все-таки вернул Нолофинвэ его плащ, пока тот не обморозился на пронизывающем ветру. *** — Эта дорога будет трудна. Хэлкараксэ холоден и опасен, но мы не станем с позором возвращаться в Валинор. У нас есть цель. Мы не откажемся от мести Морготу, не откажемся от новых земель, о которых мечтали. Мы уже явили свою решимость и не отступим! Укрепите ваши сердца и не страшитесь! Вот мое слово: я видел путь и проведу вас через Льды. Нолофинвэ говорил перед нолдор, смятенными и растерянными. И уверенность исходила от него, словно свет. Казалось, он не просто не ведал страха — а страх бежал от него, исчезал, истончался, развеивался, как тени под лучами Лаурэлина. Сурэлин знал, что это не так. Нолофинвэ не питал уверенности в юности, и сейчас он, конечно, боялся не меньше прочих. Но гордость и упорство превратились в непроницаемую броню, через которую не проникали истинные чувства. И нолдор верили. Тишину безжизненного берега Арамана сменили звонкие удары оружия о щиты, торжествующие возгласы и пение рожков. Сомнениям больше не было места на этом пути. Сурэлин стоял в стороне и молчал, не салютуя вместе с другими. Он поверил бы — если бы многие годы назад не стоял вместе с Нолофинвэ на обледеневшей скале и не смотрел на движение чудовищных льдин, не ощущал холод, способный убить эльда, не видел разверзающиеся бездны черной ледяной воды. Теперь речи Нолофинвэ не умаляли страх. И все же он поддержал друга в юношеской забаве — и как мог бросить его теперь, когда на его плечи легла судьба целого народа? Нолдор собирались в поход, а Сурэлин еще долго стоял у берега, глядя на север. В стылом тумане не разглядеть, как высятся торосы в Хэлкараксэ — но память без труда подсказывала нужные образы. Разум словно оцепенел, хотя Сурэлин знал, что уже сделал свой выбор. Лишь в конце малой перемены звезд он отыскал Нолофинвэ, занятого сборами. — Пришел попрощаться? — спросил тот, бросив взгляд на походный мешок у Сурэлина за плечами. — Ты ведь не верил в эту затею. — Не верю и сейчас, — признался Сурэлин. — Но тебя не брошу. В одном ты прав, — он улыбнулся, — звезды на севере и впрямь ярче. Я хочу снова увидеть их. — Знал, что ты оценишь, — Нолофинвэ улыбнулся в ответ, но взгляд его на миг сделался совсем не таким, как когда он говорил перед нолдор. Он вовсе не обезумел и прекрасно осознавал, какой опасности подвергает себя и народ. И отчаянно нуждался в том, кто поймет его. — Спасибо, Сурьо. Как ни странно, это обнадеживало куда больше, чем самые пламенные речи.