7. Чеджу-до. Часть 2

7 января 2025

Из-за того, что нападение произошло в новогоднюю ночь, за его расследование взялись, мягко говоря, не в то же самое мгновение, несмотря на то, какой громкий скандал теракт вызвал даже за пределами Америки. Видимо, ради всего четырёх погибших было нецелесообразно вызывать на место взявших выходные толковых полицейских. Поэтому тело Хёнджина вернули родным с задержкой. Потом возникли проблемы с его транспортировкой в Корею. И в итоге Хёнджина должны были хоронить в закрытом гробу. В тайне я радовалась такому развитию событий. Хотелось запомнить его живым. Однако этому в любом случае препятствовало то, что я прекрасно помнила, как он выглядел, лёжа на асфальте в луже собственной крови и устремив уже невидящий взгляд в пёстрое от фейерверков небо. Я видела эту картинку каждый раз, когда закрывала глаза. Мама провела со мной всё начало января, но зимние каникулы в балетном училище, где она преподавала, скоро заканчивались, и она вот-вот должна была улететь из Сеула, оставив меня здесь. Тогда я даже не задумывалась о том, как долго я должна буду остаться в доме отца. По правде говоря, я тогда вообще ни о чём не задумалась. Меня только-только посадили на сильные таблетки, Феликс ещё не додумался воровать их у меня, и я прилежно пила всю положенную дозу, из-за чего меня с непривычки уносило от них в холодное ничто. Я представлялась себе роботом: думаю, действую, но не чувствую вообще ничего. Было стыдно не проронить ни слезинки, пока дорожки туши под глазами у Йеджи и их с Хёнджином мамы не просыхали вообще. Даже моя мама иногда украдкой роняла слезинки. Хотя, скорее всего, они ронялись по поводу меня. Феликс тоже был невменяемым. Он вёл себя поразительно ответственно на площади: вовремя утащил меня и спрятал от стрельбы, помогал раненым, убедился, что напавшего на нас мужчину поймали и скрутили патрульные, несколько раз за нас обоих давал показания прибывшему на место наряду полиции. Но надолго его не хватило. И как только в дело вступил другой ответственный «взрослый» (ближе всего лететь было моему отцу, и он прибыл первым), глаза Феликса будто подёрнулись плёнкой, и я больше никогда не видела его прежним. Будто он вдруг осознал, что нечто, раньше казавшееся ему шуткой или сказкой, на самом деле существует. Наш дом не имел отношения к сегодняшним похоронам, но тут было так шумно и людно, словно поминки уже проводились у нас на первом этаже. По дому носилось больше прислуги, чем обычно, бесконечные подчинённые моего отца перенимали у него поручения, пока сам он был занят семейными делами, Юнги бесконечно ругался по телефону. Отец всё ещё пытался добиться чего-то толкового от корейской полиции, поэтому их представители тоже были здесь почти каждый день. В утро похорон я не вылезала из своей комнаты. В России отмечали рождение Иисуса, а мы собирались вместе по случаю трагической смерти. Мама до этого всё время сидела рядом со мной, но сейчас она вышла. Я даже не заметила, когда именно. Уже собравшись — надев длинное чёрное платье, бесформенное, чтобы в нём спрятаться, — я сидела на кровати, тупо уставившись в свои сложенные на коленях руки. Это был только второй день, когда мои руки лежали спокойно, а не постоянно устраивали друг с другом нервные разборки, и я ещё не совсем к этому привыкла. Мне не было грустно. Мне было никак. Мне не хотелось проверить соцсети, не хотелось почитать книгу, не хотелось выглянуть в окно, не хотелось пить, есть, вставать. Мне хотелось уснуть… не навсегда, но лет на десять точно. Дверь в мои комнаты снова открылась. Я подумала, что это мама вернулась из кухни, поэтому не стала выглядывать из спальни. Я продолжала сидеть неподвижно. Но когда через мой кабинет застучали две пары шагов и я услышала, что ни одни из них не мамины, я оживилась. Вернее, просто медленно подняла глаза на звук. — Аён-и, это я, — прозвучал голос отца до того, как он постучал в проём приоткрытой двери и заглянул внутрь. — Можно? Я не ответила, просто продолжила смотреть на него. За ним стоял кто-то ещё. Папа вошёл, а за ним — Кристофер Бан. Я уже видела его. Он работал на семью Феликса, то ли рабочим, то ли охранником, и иногда сопровождал Феликса на официальных мероприятиях в Корее и Австралии, а ещё как-то летал с ним на волонтёрские миссии в Африку. Я медленно перевела взгляд с отца на Кристофера и обратно. Кристофер (раскачался в плечах и груди, а чёрный костюм, судя по крою, купил ему мой отец) запоздало поклонился мне аж на девяносто градусов, чем почти заставил меня обескураженно задрать брови. — Это Бан Чан, — представил отец. Мне было так плевать на корейское имя парня, что я была впоследствии удивлена, что вообще запомнила его. — Ты, наверное, помнишь его как телохранителя мамы Феликса. Я помнила Криса только как телохранителя самого Феликса и вообще-то понятия не имела, что он вёл какие-то дела с его мамой. Я всё так же не подавала вида, что улавливаю и понимаю человеческую речь — не специально, конечно, просто было очень лениво что-то сказать или хотя бы из вежливости двинуть хоть мышцей лица. К счастью, отец был прекрасно осведомлён о моём состоянии и не требовал от меня ничего невозможного. Кристофер наконец разогнулся. — Теперь он будет твоим телохранителем, — продолжил отец, и я поняла, почему при этих словах парень хотел видеть мою реакцию. К сожалению, обрадовать его мне было нечем. За спинами мужчин появилась фигурка моей мамы, и они расступились, пропуская её ко мне. Мама села рядом со мной, приобняла меня, как больную, и ничего не сказала и не спросила. Это решение отца, видимо, уже было ею выслушано и одобрено. — Он будет составлять тебе компанию, когда ты будешь выходить из дома, — объяснил отец. Его тон при маме смягчился, будто он говорил с совсем ещё несмышлёным ребёнком. — Всегда. Надеюсь, тебе с ним будет нескучно. И мама, и папа перевели взгляд на Кристофера, и мне пришлось последовать их примеру. Кристофер ещё раз поклонился нам, ничуть не менее вежливо, чем в первый раз. — Буду рад поработать на пользу вашей семье, — отрапортовал он в этой фальшивой корейской манере выслуживаться до унижения. Парень посмотрел мне прямо в глаза сверху вниз — я всё ещё сидела. Теперь явно была моя очередь что-то сказать или сделать, но я не очень хорошо помнила, чем полагается на такое отвечать, да и ответить в принципе была не в состоянии. Я просто изучила Криса более внимательным взглядом. Мой оторванный от морали и эмоций мозг вдруг пожевал и выплюнул мне мысль, что я хочу, чтобы Крис скрутил мне руки за спиной, толкнул лицом в стол и отымел, чтобы я хотя бы на секунду перестала думать о Хёнджине в луже чёрной крови. Это была такая резкая и непривычная мне мысль, что я тут же, держась за мамино плечо, поднялась на ноги и, ничего не говоря, ушла в ванную и захлопнула за собой дверь. На краешке раковины лежала пачка тех самых таблеток, что превращали меня в… не-меня. Я смахнула пачку в пустое мусорное ведро. Это чуть позже я пожалуюсь на таблетки Феликсу (упуская детали с влечением к телохранителю), и он предложит забрать их у меня, а пока что я считала, что никогда больше не притронусь к этой дряни. Я открыла кран и принялась умывать ненакрашенное лицо, едва не давясь подпадающей в нос ледяной водой. Тогда я ещё думала, что эти странные, аморальные и саморазрушительные порывы во мне прекратятся, как только я откажусь от прописанных мне таблеток. Но, к сожалению, дело было не в таблетках.

8 марта 2025

— Шалава, — строгим шёпотом выговариваю я своему отражению в зеркале. — Шалава и пьянь. Часы не попадаются мне на глаза, и я не вижу, сколько сейчас времени, но по ощущениям я проспала всего часа два. Узкое окно в ванной комнате выходит на ночную темноту улицы — ещё нет и намёка на рассвет. Алкоголь так и шатает меня из стороны в сторону, поэтому я держусь за края раковины обеими руками. Я уже давно не напивалась, тем более так сильно. К тому же, этот недосып и разбудивший меня кошмар явно не идут на пользу моему ментальному состоянию и вызывают во мне только ненависть к себе и ко всему вокруг меня. И сильнейшую панику. Такую, какой у меня не было уже какое-то время. Бешено стучит сердце — в висках, за глазными яблоками, в горле и кончиках пальцев. Голова кружится. Тошнота подступает к корню языка, но только дразнит меня омерзительными ощущениями. Было бы легче, если бы меня наконец стошнило. Но я не заслуживаю «лёгкого» исхода. Мне кажется, что я сейчас не выдержу и умру. — Шлюха, — повторяю я. Это унизительно: хочу одного, сплю с другим, теперь ещё и целую третьего. Нужен ли мне в самом деле кто-то из них? Хочется сказать «нет». Но это неправда. Вот правда: я не знаю. Да и сейчас, как будто бы, не время разбираться с личными отношениями. Это далеко не центральная проблема в моей жизни. Мне стыдно. Стыдно перед собой, перед родителями, которые, я надеюсь, ни о чём не догадываются. Стыдно перед каждым из парней. Стыдно перед Хёнджином. Меня снова скручивает рвотный позыв, но не приводит к облегчению. Мне так плохо, что я инстинктивно смотрю вверх в поисках помощи, но вместо спасительных небес вижу только слепящий молочно-белый свет лампы. От лампы или нет, но я начинаю плакать. Дать себе волю и разрыдаться я не могу. Во-первых, не хочу, чтобы кто-нибудь заметил. Во-вторых, если я расслаблюсь и поддамся, я уже не успокоюсь. Уже думаю, что можно позвонить доктору Ким Чонхе и попросить её помочь мне справиться с приступом, но быстро вспоминаю, что телефон оставила в комнате, а возвращаться за ним не хочу. Приходится отделываться от накатывающей панической атаки дыхательным упражнением: в мыслях не остаётся ничего, кроме ритмичного счёта. Один, два, три, четыре… Один, два, три, четыре… Сердце продолжает биться быстро-быстро и громко, совершенно игнорируя мои попытки успокоиться через замедленные вдохи и долгие паузы перед выдохами. Один, два… Стук в дверь. Я дёргаюсь от неожиданности и сбиваюсь с выверенного темпа выдоха, испуганно вдыхая. Оборачиваюсь, чтобы убедиться, что дверь заперта на щеколду. Ручка дёргается, но дверь не поддаётся. — Анабель? — звучит приглушённый белым деревом голос Минхо. — Анабель, у тебя всё в порядке? Замираю и вдруг замечаю, как от голоса Минхо пульс замедляется, словно сердце прислушивается к его тихим словам. — Вызвать тебе врача? — продолжает он. — Может, позвонить твоему отцу?.. Анабель. Я вытираю дорожки слёз со щёк и подхожу к двери. Тяну руку к замку. — Анабель, ответь мне. Я отпираю дверь и сдвигаю её створку в сторону. Передо мной сонно щурится от света ванной Минхо. Он не пугается моего вида, словно был к такому готов. Даже, по-моему, выдыхает с облегчением. Я явно напугала его, хотя он и хорошо скрыл это за спокойным голосом. — Хочешь чего-нибудь? — спрашивает он. Я не отвечаю и так и стою на пороге ванной. — Заварить тебе чай? Тебе, наверное, нужны успокоительные? Я качаю головой. Ни чая, ни таблеток мне сейчас не хочется. Минхо неуверенно приподнимает одну руку, приглашая меня в объятие. Сначала думаю отказаться, как и от всего остального, но вдруг понимаю, как сильно мне это нужно. Шагаю вперёд и позволяю Минхо тепло обнять меня, пока я прячу мокрый нос в вороте его футболки. Минхо выключает в ванной свет и тянет меня обратно на кровать, не разрывая объятий, а когда мы ложимся, гладит меня по голове, пока я снова не засыпаю, тщательно подстраивая своё дыхание под его: глубокое, медленное и стабильное, как сам Минхо. *** Хлопает входная дверь. Сквозь веки вижу, как спальню через высокие окна заливает золотой уже полуденный свет солнца. Открываю глаза и вижу перед собой только огромное розовое облако, пахнущее сладкой весной и капельками воды. Остатки сонливости тут же отступают, и я отодвигаюсь немного назад, чтобы лучше увидеть, что это такое предстало передо мной. И тогда вижу улыбающегося Минхо, протягивающего мне невероятной красоты букет. Я сажусь и неуверенно беру цветы. — Что это? — С днём Клары Цеткин и girl power, —воодушевлённо отвечает Минхо. Он так светится, что я понимаю: ему не терпится увидеть мою реакцию на этот сюрприз. Я не ожидала получить более изощрённых поздравлений к восьмому марта, чем гифка-открытка от мамы в мессенджере, поэтому не сразу осознаю сюрреалистичность ситуации. — Но в Корее же не принято… — пытаюсь протестовать я. — Но в России же принято. — Минхо присаживается на край кровати рядом со мной. С этим аргументом мне уже трудно спорить. Радуя Минхо, я широко улыбаюсь и тянусь обнять его и коротко клюнуть в щёку в благодарность. — Спасибо. Мне очень приятно. И цветы очень красивые. Я ещё раз осматриваю букет. Розовые пионы такие свежие, что ещё пахнут — ярко и сладко, а розы оттеняют этот аромат свежестью. Моя преувеличенная до этого улыбка превращается в настоящую. Мне уже давно никто не дарил цветы, тем более так по-русски: огромными дорогущими букетами. — Мне, наверное, не стоило вчера так поступать, — начинает Минхо, и я непонимающе хмурюсь. — Мы оба были не в состоянии думать здраво, и я обещал не давить на тебя, а в итоге получается, что я воспользовался ситуацией. Теперь понимаю, что Минхо говорит о нашем ночном поцелуе. Он снял нам номер с одной спальней. Мне не стоило тешить себя надеждами, что он ждёт от меня чего-то меньшего, чем то, что уже случилось. Но от его искренне хорошего ко мне отношения я таю и просто не могу заставить себя разозлиться на него. — Всё в порядке. Мы просто попробовали, — успокаиваю я. Минхо поднимает на меня задумчивый взгляд. Изучает. Прекрасно видит, что я имею в виду. — То есть, я зафрендзонен, да? — спрашивает он так понуро и виновато, что мне почти становится смешно. — Нет. Ну, в смысле… да, мы друзья. Пока что. Моё последнее предложение заставляет глаза Минхо снова загореться надеждой. Он широко улыбается, словно специально пытаясь сразить меня своими ямочками на щеках. — Хорошо. Тогда больше никаких поцелуев. Пока что. — Минхо наклоняется ко мне и возвращает мне лёгкое прикосновение хитро ухмыляющихся губ к моей скуле. — Всё, теперь точно никаких. Я шутливо закатываю глаза, но уголки губ всё равно растягивает предательская довольная улыбка. Минхо заставляет меня чувствовать себя разбалованным ребёнком и — какой кошмар! — мне это нравится. Сейчас замечаю, что на лице Минхо нет вообще никаких следов располовиненной вчера бутылки рома, он безукоризненно одет в бледную гавайскую рубашку и рваные на коленках голубые джинсы, из-за чего выглядит лет на пять моложе, и пахнет гелем для душа и одеколоном. Для него такие попойки в сочетании с ранними подъёмами — не редкость. В Корее и Японии бизнес ведётся всегда только так. Я тру своё явно заспанное и отёкшее лицо. — Какой у нас сегодня план? — спрашиваю я, откидывая одеяло и зарываясь в чемодан за вещами. — О, в честь праздника сегодня у нас кое-что особенное. Я приподнимаю бровь. — И что же? — Увидишь. Как человеку, который на «ты» с искусством, тебе понравится. — Минхо подскакивает к столу в кухне и подносит мне чашечку кофе. Вместе с этой чашечкой, горой одежды и непонятным мне ещё воодушевлением я ухожу в ванную. *** Вдохновившись цветным пляжным луком Минхо, я надеваю голубое длинное платье с оборками, поверх которого из-за холодной погоды надеваю пушистый синий кардиган. Уподобляясь молодящимся кореянкам, я даже закалываю волосы в два смешных пучка, а в макияже использую много персиковых румян. Минхо должен забыть о разбитой версии меня, которую он видел ночью. Днём её не существует. Когда я выхожу из ванной, Минхо полулежит на кровати и скроллит ленту в соцсетях: я слышу звуки мяуканья котят из видео ещё до того, как открываю дверь. Увидев меня, Минхо отбрасывает телефон в сторону, на подушки. Я замечаю, как он довольно осматривает мой внешний вид, и шутливо делаю «эгьё». Это удивляет и радует парня, но вслух он в этом не признаётся: только мягко смеётся надо мной и хмурит нос. — Ещё немного, и я умру с голода, — только и говорит он, меняя тему. — Чем хочешь позавтракать? Я бросаю взгляд на часы на экране телефона. — Наверное, это уже обед… — Ничего не хочу слышать. — Минхо встаёт с постели и потягивается. — Мы идём завтракать. *** После завтрака в виде кофе и прелестных пирожных (форма: мандарин, начинка: мандарин, дизайн кафе: мандарин) мы направляемся в арт-музей Чеджу. И здесь я полностью теряюсь в окружающей обстановке. Музей не был арендован только для нас и закрыт от посторонних посетителей. Побыть немного в окружении других людей, снова попытаться чувствовать себя хоть сколько-нибудь нормально — было моим условием этой поездки. Мы с Минхо почти такие же туристы, как и бесконечные парочки, приехавшие сюда на медовый месяц. Только за нами всё время ходят вооружённые охранники. Словно прямиком из мультика, охранники Минхо, в чёрных костюмах и солнцезащитных очках, караулят входы и выходы, отслеживают камеры наблюдения и убеждаются в том, что все, вошедшие с нами в один сеанс, были тщательно досмотрены. Если кто-то из посетителей музея и обратил внимание на повышенные меры безопасности и догадался, что сегодня их попутчик — какой-то деловой человек, то никто из них не заподозрил в этом нас. В наших расслабленных нарядах никто не признаёт в нас ни наследников чеболей, ни айдолов, ни знаменитостей из других стран. Никто также не признаёт телохранителя в Кристофере, следующем за нами на довольно коротком, но всё равно неподозрительном расстоянии. В отличие от людей Минхо, Крис одет обычно: шорты, толстовка, кепка. Он так внимательно рассматривает экспозицию, что я быстро догадываюсь: он не имитирует интерес, чтобы затеряться среди людей; ему и правда интересно. А мне-то как интересно, не то слово. Мы словно погрузились в ожившие картины. Полотна не за стеклом перед нами, а вокруг нас — на полу, на потолке, на стенах. Море Кацусики Хокусая? Волны шумят так громко, что мы едва можем разговаривать друг с другом, и так вздымаются по высоким стенам, что сейчас будто и правда опрокинутся на нас. Русское поле Шишкина? Во ржи шумит ветер, стрекочут насекомые, а солнце будто и правда подпекает нос и щёки. Снежный пейзаж Ван Гога? Снег прямо-таки хрустит под ногами, и я удивляюсь, почему за мной в нём не остаются следы. На выставке у меня нет сил что-то говорить. Я только хожу из зала в зал, из угла в угол с раскрытым ртом, указываю пальцем на особенно впечатляющие детали и то и дело, как ребёнок, ловлю взгляд Минхо, чтобы убедиться, что он видит то же, что и я, и что он так же этим восхищён. Но из раза в раз Минхо смотрит не на окружающее нас ожившее искусство, а на меня. Когда экскурсия уже подходит к концу, Минхо отзывает в сторону от меня один из его охранников непонятным мне жестом. Минхо буквально перепоручает меня Кристоферу, передав из рук в руки, извиняется и выходит из зала, перешёптываясь с телохранителем. — А что такое? — спрашиваю я с подозрением, пытаясь всеми силами скрыть панику в своём голосе. Но на Крисе нет наушников и рации, как на остальных двух, поэтому я не удивляюсь, когда он только хмуро качает головой. Он не знает. Его не посвящают в детали охраны периметра. Заметив это, я тоже хмурюсь. — Это всё очень странно, — отмечаю я. Кристофер снова не отвечает. Ответить тут и нечего. Я отворачиваюсь от него и продолжаю невидящим взором изучать этот зал экспозиции. Крис следует за мной, как привязанный и тревожно осматривается. — И как он? — внезапно спрашивает он. — Лучше Феликса? Я слышу в его голосе разочарование. Мне сразу становится стыдно. Разочаровывать Кристофера почему-то оказывается очень неприятно. — Давай я просто притворюсь, что это не было ужасно грубым вопросом, и мы сменим тему, — отзываюсь я раздражённо. — О-о. То есть, не лучше Феликса? — так же спокойно переспрашивает он. Я даже не понимаю, издевается он, дразнит или злится, что я якобы не прислушалась к его совету не строить из себя девушку свободных взглядов. Я прямо на месте разворачиваюсь к нему так, что он чуть не врезается в меня. — Всё не так, — повышаю голос я. Здесь довольно шумно из-за аудиодорожки, озвучивающей бал во дворце на ожившей картине, и мне приходится перекрикивать музыку. — Мы друзья. — Друзья? — удивляется мой телохранитель. Он, видимо, настолько ожидает от меня чего-то другого, что даже не успевает скрыть почти глупое выражение шока на лице чем-то более профессиональным. — Оу, вау. Ну… хорошо. Я чувствую, как всё моё лицо вспыхивает румянцем. Сквозь сжатые зубы я шепчу ему в ухо (насколько дотягиваюсь): — Слушай, я не знаю, что ты там обо мне думаешь, но с кем и как я сплю к тебе в любом случае никак не относится. Окей? Тебя наняли меня охранять, вот и делай свою работу. — Почему, как мне работать, мне указывает человек, который ни дня в жизни не работал? — также ядовито цедит в ответ Кристофер. — Я… — начинаю я, но возразить мне нечего. Ни одна из моих университетских практик не может считаться в полной мере работой. Почему это сейчас имеет значение, я тоже не понимаю. — А опасность для тебя представляет сейчас вообще кто угодно, — продолжает отчитывать Крис. — Вообще кто угодно может оказаться крысой, ты это осознаёшь вообще? Может, это Минхо? Может, это Феликс? Его слова меня задевают, и я складываю на груди руки, отгораживаясь. Крис склоняется вплотную к моему лицу, и выглядит это, наверное, жутко, но в темноте зала на нас совсем никто не обращает внимание. — Может, это я? — шипит он. Он жутко пугает меня, но в усомниться в нём самом не убеждает. Я молчу, сверля глазами его глаза, пока не проигрываю в гляделки. Отвожу взгляд. Но Крис невесомо ловит мой подбородок пальцами и снова заставляет посмотреть на него. — Хватит прятать шею в песок каждый раз, когда мы касаемся серьёзных тем. Начни уже, пожалуйста, беспокоиться за себя. Я знаю, ты не такая тупая, какой пытаешься показаться. — Почему тебя это колышет вообще? — я всплёскиваю руками, сбрасывая его прикосновение к своему лицу. — Синдром отличника включился? Нужно выполнять работу на триста процентов? — Мне нужны деньги, — выпаливает Крис. Негромко, но неожиданно, словно секрет, который всё стремился из него вырваться. Крис неровно вдыхает и выдыхает, успокаивая себя. — У меня сестра, Ханна, в школе в Австралии учится. В дебильном девчачьем пансионе, где очень любят христианских святых и ленточки на шляпках. Как мама умерла, у неё вообще никого не осталось, и я стараюсь помогать, чем могу. Я ловлю за хвост этот короткий просвет его слабости. Отстраняюсь от Криса и гордо задираю голову. — То, что ты видишь её во мне, это как будто бы даже немного извращённо. Может, мне стоит называть тебя «оппа»? Я бесстыдно скольжу взглядом по лицу Криса: по высокой скуле, впалой щеке, острой линии подбородка и опускаюсь по сильной шее к открытой в глубоком вырезе груди. Вижу, как Кристоферу так и хочется прикрыться. Он не злится. Не в этот раз. Он смущается. — Да с чего ты взяла, что я вижу… — начинает он громким шёпотом. И тут между нами из ниоткуда возникает Минхо с чёрточкой-улыбкой на поджатых губах. — Всё нормально? — преувеличенно-незаинтересованно спрашивает он, сложив руки за спиной и переводя взгляд между мной и Крисом. Мой телохранитель кланяется нам, складываясь почти пополам, и поспешно отходит назад, туда, где и болтался за нами раньше. — Конечно, в порядке, — улыбаюсь я. — Искусство — не искусство, если не вызывает расхождения во мнениях. А у тебя что случилось? — Работа, — отвечает Минхо таким тоном, словно тут и спрашивать-то было незачем. Но его спокойствие меня не заражает. Я молчу, пока он не продолжает. — Иногда приходится делить сферы влияния с японской мафией. А их не волнует, что я в отпуске с невестой, когда дело касается денег и времени, я должен быть на связи всегда. — Сферы влияния? — удивляюсь я. — Ты же вроде не наркотиками торгуешь. Минхо смеётся. Его плечи, до этого напряжённые, вдруг расслабляются. — Что за стереотипы? — шутливо цокает языком он. — Якудзы занимаются далеко не только наркотиками. Ещё, э-э, недвижимость, например, или спорт. А вообще они тебе и врачи, и сыщики. Там знаешь сколько людей всяких разных?.. Минхо пускается в объяснения функционирования мафии, впрочем почти не касаясь темы того, как его бизнес и их бизнес пересекаются. Сама я ничего не спрашиваю. Это тема не для светской беседы, тем более среди посторонних людей. Минхо цепляет мою руку под свой локоть, и мы продолжаем нашу экскурсию. Приятное послевкусие от ссоры с Кристофером — ощущение своей власти над ним, кипящего между нами напряжения — постепенно отступает, а вместо него во мне расцветает спокойствие и чувство безопасности рядом со своим женихом. *** Вечером мы провожаем закат и ужинаем на террасе на крыше отеля. В этот раз место зарезервировано только для нас двоих, и мы без посторонних ушей обсуждаем наш будущий брачный контракт, черкаем ручкой в листах и переписываем формулировки, добавляем и вычёркиваем пункты. Когда на террасу опускается темнота, и над нами включаются фонарики и гирлянды, мы обсудили уже всё, кроме финансовых вопросов, касающихся нашего союза, которые предстоит определить моему отцу. Минхо заказывает вино, и мы жмём руки, поздравляя друг друга с тем, что стали ещё на шаг ближе к понятиям «муж» и «жена». Спать я сегодня ложусь рано, не выспавшись ещё с прошлой ночи. Минхо лежит в кровати рядом со мной, но пока я не засыпаю, он работает в ноутбуке у себя на коленях. Я не разбираю почти ничего в японских имейлах, которые парень строчит сразу в трёх вкладках браузера, да мне и не очень интересно, поэтому я не вчитываюсь в то, что он делает. — Спокойной ночи, Ли Ноу. — Я чмокаю его в щёку, и он улыбается, но в ответ меня всё-таки не целует. — Спокойной ночи, Мин Анабель, — отзывается он нежно. Я заворачиваюсь в одеяло с головой и отворачиваюсь от него.

9 марта 2025

Меня будит тихий настойчивый шорох. Я открываю один глаз, затем второй, привстаю. В гостиной отельного номера неярко горит свет, падая на кровать сквозь щель в не до конца закрытой двери. Минхо рядом со мной нет, поэтому я спускаю босые ноги на пол, заворачиваюсь в длинный кардиган и, щурясь от света, выхожу из спальни. Минхо полностью одет, ни следа не осталось от его яркой пляжной версии, теперь всё чёрное, строгое и с галстуком. Он перекладывает вещи из чемодана в дорожную сумку. — Что ты делаешь? — спрашиваю я. Минхо смотрит на меня, на мои голые ноги, а потом бросает взгляд на входную дверь — возле неё стоят на посту его охранники. Оба смотрят не на мои ноги, а в никуда, но я всё равно одергиваю кардиган пониже. — Прости, Бель, — почти шепчет Минхо и притягивает меня так близко, что почти целует в лоб. Но своё обещание он помнит, и губы его останавливаются буквально в миллиметре от моего лица. Этого, конечно, не видно его охране. — Мне нужно уехать по работе. Это совсем ненадолго, к утру не обещаю вернуться, но к обеду точно успею. Я открываю рот, чтобы возразить, но не нахожу, что. — Лучше тебе не выходить без меня за пределы отеля, твоему отцу это не понравится. Так что тебе придётся подождать меня тут. Закажи еды или, я не знаю, массажистку. Пусть запишут всё на мою карточку. Я рассеянно киваю. Минхо что-то машет левой рукой и стоящий по эту руку охранник отмирает и кланяется мне. — Уверен, что Крис прекрасно с тобой справляется, но я оставляю с вами ещё Чонсока. На всякий случай. Минхо открывает один из ящиков комода и из сейфа, который я впервые там замечаю, достаёт флешку и тоже убирает в сумку. Сумку он перекидывает через плечо и смотрит долгим взглядом в пустоту перед собой, совсем как его охранники, что-то обдумывая или вспоминая. — Донук, — обращается он к охраннику, — сходи подними Бан Чана, сообщи, что он должен оставаться с Анабель до моего возвращения. Донук не успевает развернуться к двери — я поспешно останавливаю его. — Не надо. Я сама схожу. Минхо хмуро кивает: — Хорошо. Тогда Донук идёт со мной. У двери Минхо ещё раз разворачивается ко мне, но, постояв так пару секунд, всё-таки отворачивается, снимает с вешалки куртку и выходит. За ним выходят и Донук, и Чонсок, но последний, оставленный по мою душу, складывает перед собой руки и становится на пост у моей двери. Я выглядываю из номера и провожаю взглядом Минхо, который ни на секунду на меня не оборачивается. А потом босиком перебегаю коридор, разделяющий наш номер и номер Криса. Я готова сразу с порога суетливо объяснять, что произошло что-то странное, оставив позади нашу ссору днём. Но когда я вхожу, Криса в номере нет. Я перестаю нервно сжимать вокруг себя кардиган, и его полы свободно болтаются вокруг моей короткой шёлковой сорочки, которую мне так заботливо положила с собой моя горничная Хисон, пока я выглядываю на балкончик, включаю свет в крохотной кухне и даже заглядываю под одеяла на кровати в поисках Криса. Я не успеваю испугаться и припомнить слова телохранителя о том, что и он сам легко может оказаться предателем. Как только я перестаю наводить беспорядок и устало сажусь на кровать, я замечаю, что в щели между полом и дверью в ванную ярко светится полоска света и почти неразличимо шумит вода в душевой кабине. Пока я решаю, стоит мне постучать в дверь ванной и дать парню знать, что я тут, или вовсе вернуться в свой номер и послать к Крису Чонсока, вода выключается. И буквально через секунду после этого дверь распахивается. Я резко встаю. Крис, в одном полотенце, низко висящем на бёдрах, видит меня и замирает. С его тёмных кудрей на бледные плечи капает вода и стекает по голым мышцам груди и пресса. — Оу, вау, — на удивление спокойно говорю я. — Оу, вау, — отвечает Крис, рассматривая мою сорочку. Я снова закрываюсь полами кардигана и обнимаю себя руками. Взгляд Криса возвращается к моему лицу. Он прочищает горло. — Что ты здесь делаешь? — О! — Я тоже прихожу в себя. — Минхо уехал до утра, и ты должен меня охранять до его возвращения. У двери моего номера стоит Чонсок, а тебе Минхо сказал оставаться со мной в номере. Вот я и пришла… за тобой… и… Крис подходит ко мне на несколько шагов, и, не в силах отвернуться от него, я прерываюсь, потому что совершенно теряю нить своих мыслей. Неловко сторонясь меня, Крис проходит мимо, к шкафу. — Минхо уехал? — переспрашивает Крис и щурится с подозрением. Он нервно закусывает губы, пока надевает серые спортивные брюки и бросает полотенце на пол. — Куда? — Что-то по работе. Он взял с собой документы и компьютер. Он, э-э, был взволнован. И спешил, — заикаясь, объясняю я. Крис поворачивается ко мне, скрещивая на груди руки. Он задумчиво хмурится и качает головой. — Ладно. — Он достаёт из шкафа чёрную футболку и, надевая её на ходу, идёт к двери из номера. — Пойдём. Я киваю, хотя он не оборачивается на меня и не видит этого. Кристофер выходит в коридор, кивает Чонсоку, выпускает меня из номера и захлопывает за нами дверь. Я стараюсь вести себя невозмутимо, пока снова пересекаю коридор и возвращаюсь в наш с Минхо номер. Крис заходит вслед за мной. Захлопнувшись, слабо пищит электронным замком входная дверь. Мы останавливаемся в темноте коридора. Крис стоит ко мне просто непозволительно близко. Мы не касаемся друг друга совсем, но я чувствую тепло, исходящее от его тела. Его запах, ярко оттенённый морозным запахом геля для душа, проникает меня с каждым моим коротким поверхностным вдохом. Парень тоже чувствует напряжение между нами, но в отличие от меня оно его не смущает. Он сверлит меня таким непоколебимым и тяжёлым взглядом, что я не выдерживаю напора и то и дело отвожу от него глаза. — Прости за всё, что я наговорила тебе днём, — почему-то говорю я. Слова складываются в осмысленные предложения уже только когда срываются с моих губ, и я не обдумываю ни то, что я говорю, ни то, зачем я это говорю. — Я не знаю, что со мной творится. Когда я рядом с тобой меня просто кроет… Я касаюсь пальцами его щеки и аккуратно тянусь ближе. Крис отворачивается, ускользая от моих губ, но остаётся стоять близко ко мне и даже не сбрасывает с себя моё прикосновение, как будто не замечает его. Мою вторую руку Крис ловит в свою ладонь и держит невесомо, словно притворяясь, что этого прикосновения тоже не существует. — Пожалуйста, Крис, — шепчу я, но прошу уже не о прощении. — Так нельзя, — твёрдо отвечает он, но снова поворачивается ко мне и упирается в мой лоб своим. Я снова пробую дотянуться до его губ, но он предостерегает: — Анабель. — Я знаю, — почти на грани слёз выговариваю я. — Знаю, что я собака, которая ластится к каждой протянутой руке. Знаю, что у меня нет ни стыда ни совести. Но я в самом деле что-то чувствую, что-то настоящее, только с тобой. — Это ничего не меняет. Слова повисают в тёплом наэлектризованном воздухе между нами. От того, насколько я хочу его прикосновений, насколько они мне нужны, во мне вздымаются штормовые волны и закипают солнечные протуберанцы. Я уже знаю, что потом мне будет очень стыдно за своё поведение, но в эту секунду это не имеет никакого значения. Я кладу обе руки на напряжённые мышцы его пресса, словно пытаясь удержаться на ногах. — Ты хочешь, чтобы я умоляла? Я буду умолять. На лице Криса появляется полное боли выражение. Я чувствую его слабину и пытаюсь давить на неё. — Если ты сейчас оттолкнёшь меня, я больше никогда не позволю тебе ко мне прикоснуться. Я снова тянусь к его лицу, и в этот раз, к моему ликованию, он не уклоняется. Он берёт моё лицо обеими руками и смотрит на меня так пронзительно, будто вполне в состоянии свернуть мне шею, но вместо этого Крис впечатывает меня в дверь за нами. — Это нечестно, — шипит он и наконец невесомо касается моих губ. Я тут же повисаю на нём, обхватив его шею обеими руками и прижимаясь к нему всем телом. Позволяю Крису вести в поцелуе, и он не спешит. Он замирает на долгое мучительное мгновение, и я замечаю, что он даже не дышит. Он скользит пальцами по моей голой ноге, подхватывает под коленку и тянет на себя. За спиной, за входной дверью номера, раздаётся громкий хлопок. Я успеваю подумать только, что это слишком громкий звук для захлопнувшейся двери. Только когда раздаётся второй хлопок, понимаю, что это выстрел. Далее следуют суетливые возгласы, но я не могу разобрать слова. Крис подхватывает меня за талию и почти перекидывает через себя, отталкивая к себе за спину. Его руки хлопают по бёдрам, и он протяжно матерится, когда не нащупывает там кобуру пистолета. Он быстро проверяет ящики комода и карманы курток Минхо на вешалках, но там тоже нет ничего, что могло бы нам помочь. Начинают колотить в дверь. — Спрячься, — бросает мне Крис, пока достаёт нож из ящика в кухне и примеряет его вес в руке. Я закрываюсь в спальне, как раз когда дверь в номер с шумом выносят. Судорожно я снимаю с зарядки свой телефон. Громкий крик Чонсока пронзает меня насквозь по всей длине позвоночника. Я понимаю, что у меня не хватит времени предупредить и отца, и экстренные службы о том, что я в опасности. Поэтому я просто нажимаю нужную комбинацию кнопок на айфоне, и он отправляет экстренное сообщение и мою локацию моим номерам на случай ЧП. Я точно знаю, что сообщение придёт отцу, маме и теперь ещё и Минхо. Минхо… Мысль бьёт меня ударом молнии. А не он ли стоит за тем, что на нас напали? Не могу решить, что я чувствую по этому поводу, потому что в ту же секунду и дверь в спальню сдаётся под натиском противника. Я не знаю, как мне удаётся так быстро сориентироваться, но я вспоминаю про пустую бутылку, стоящую за кроватью ещё с тех пор, как мы пили тут ром. Мы не пускали клининг в комнату из соображений безопасности, но я всё равно не уверена, что она ещё там. Однако я наугад тянусь и нащупываю бутылку. Разворачиваюсь и наотмашь бью, зажмуриваясь. В стороны летят осколки. Первого мужчину, вошедшего в комнату, мой удар по голове останавливает. Но, пока он приходит в себя, за ним входит второй, одним ловким шагом обходит меня и хватает за волосы. Меня выводят в гостиную. Напавших всего шестеро. Они одеты и обвешены не хуже «сватов». Сначала мне кажется, что один из них расслабленно сидит на диване, но потом я замечаю, что в его шее торчит нож Криса. Сам Крис и Чонсок, к моему короткому облегчению, живы, но обоих скрутили и посадили на колени. Они выставлены передо мной в ряд, словно на публичной казни. Чонсок ранен, у него прострелена нога над коленом. У Криса разбит висок. Скорее всего, об обломанный край тонкой деревянной столешницы барной стойки. Тот, что держит меня за волосы, толкает меня вперёд, и я тоже безвольно падаю на колени. Мысль о том, что сейчас меня убьют, кажется на удивление естественной и понятной. И я слишком покорно отдаюсь ей, не сразу замечая, что оставшиеся двое из отряда, что не держат перед собой пленников, перекапывают ящики номера, двигают мебель и снимают со стен картины и зеркала. Когда один из них находит небольшой сейф в комоде, вся эта возня в миг прекращается. — Открывай, — приказывает тот, что держит меня, подтягивая меня за волосы ближе к сейфу. — Что?.. Он говорит с сильным японским акцентом, но я теряюсь и переспрашиваю не поэтому, а потому что в итоге целью нападения являюсь вовсе не я. Мужчина (то, что это мужчина, я понимаю только по голосу, потому что всё его лицо закрыто маской и непрозрачными очками) не запаривается над тем, чтобы повторить мне свою просьбу. Он просто стреляет во вторую ногу Чонсока. Я вижу, как телохранитель пытается сдержаться, но сквозь плотно сжатые зубы всё равно прорывается вопль. Я жмурюсь и пытаюсь закрыть уши руками. Мою правую руку перехватывают и больно выворачивают за спиной. — Открывай сейф. — Я не знаю код, — едва выговариваю я. Я бросаю взгляд на Криса, пытаясь рассмотреть, повезло ли ему больше, чем Чонсоку. Зря я проявляю к нему внимание. По какому-то неуловимому сигналу от того, что держит меня, — главаря, — мужчина, который держит Криса, заставляет его поднять голову и приставляет к его виску пистолет. — Ну так догадайся. Нужно больше мотивации? Можем сделать ещё пару дырок в твоём друге. Друге?.. Видимо, то, что Крис всё это время разительно отличался от остальных наших телохранителей, сыграло с ним дурную шутку. Я дрожащей левой рукой тянусь к кнопкам. Что там говорил Минхо? Пароль всегда — его день рождения? Я нажимаю холодные скользкие кнопки металлического ящика. Десять двадцать пять. Ящик издаёт довольное писклявое восклицание. Один мужчина, руки которого свободны, открывает дверцу. По-японски он подзывает к себе второго свободного. Они по очереди заглядывают в сейф. — Шеф, тут нет флешки, — говорит один из них. Я ловлю взгляд Криса. Его глаза настойчиво указывают мне на край ковра подо мной: одной ногой мой обидчик стоит на ковре, а второй — на полу. А потом взгляд Криса переходит на пистолет, который до этого «шеф» держал в руках. Теперь оружие ненадёжно заткнуто за его пояс. Я моргаю вместо кивка. — В смысле там нет флешки? — переспрашивает главарь и делает шаг к сейфу. В этот момент я поддеваю ковёр ногой, из-за чего мужчина спотыкается и начинает заваливаться на меня. Он лишь слегка ослабляет хватку на моих волосах. Я пинаю его локтем в пах и вырываю пистолет. Тут же прячусь прямо за него. Я колеблюсь, но всего секунду. А затем стреляю в его неприкрытую шею. В то же самое время Крис хватает за руки того, что держит его, выворачивает их, выпрямляется и сворачивает ему шею. Выхватывает у него пистолет. Всё происходит в одну секунду. Гремят четыре выстрела. Я вижу, куда приходятся три из них: в того, что держит Чонсока, и ещё по одному — в каждого у сейфа. На мгновение всё замирает. Я судорожно ищу, куда пришёлся четвёртый, выпущенный из чьего-то чужого пистолета. Прислушиваюсь к ощущениям в своём теле — ничего. Оглядываю Криса с головы до ног — цел! Ну, не считая ссадин на лице и кулаках. И вдруг Чонсок, всё ещё стоявший на коленях, шумно падает лицом вперёд. В проёме снесённой двери номера появляется Минхо. Я поднимаю твёрдую руку и наставляю на него пистолет.