8. Крысы и пешки

9 марта 2025

Под дулом моего пистолета лицо Минхо мгновенно преображается. Из до смерти напуганного оно превращается в непонимающее. Он ещё больше бледнеет. — Анабель… — начинает он и пытается сделать шаг ко мне. — Не подходи! — выкрикиваю я. — Стой на месте. Я держу пистолет обеими руками. Меня всю колотит крупная дрожь, но мои руки не трясутся. Если выстрелю сейчас, точно не промахнусь. — Анабель, — перебивает Кристофер. — Послушай… Я дёргаю пистолет в его сторону. Крис тут же поднимает руки и отступает. — Не влезай, — глухо говорю я. — Я не думал, что они придут прямо в номер, — быстро оправдывается Минхо. — Мы договорились о встрече, и я выполнил все их условия… Я не понимаю ни слова из того, о чём Минхо говорит. — Что? — раздражённо тороплю я. Пусть уже подходит ближе к делу: зачем ему понадобилось меня убивать. — Анабель, — снова перебивает Крис, и я в ярости разворачиваюсь к нему. — Это не он. Телохранитель делает аккуратные шаги, приближаясь ко мне и закрывая от меня Минхо. — Крыса не он, — повторяет Крис. Я медленно опускаю пистолет. Долго молчу. Больше никто из них не смеет сдвинуться с места. Предатель не Минхо?.. — Кто это был? — наконец спрашиваю я, неопределённо махнув дулом на искорёженные тела на полу вокруг нас. Смотреть на них я боюсь. — Плохие люди, — отвечает Минхо. Он всё же делает один шаг ближе, чтобы я видела его лицо. — Не разговаривай со мной так, — не могу не вспылить я. — Мне не пять лет! Что они искали? Минхо достаёт из кармана флешку и показывает мне, затем кладёт обратно: — Ключ от криптокошелька. Я как раз шёл передать их заказчикам полагающуюся им долю. — Ты должен им денег? — спрашиваю я. — Не совсем. Я обещал поделиться с ними частью доходов за их содействие процветанию моего бизнеса. Я фыркаю. Теперь Минхо говорит со мной как со следователем. Увидев, что я больше не собираюсь стрелять, Минхо медленно входит в номер и осматривается. Крис, подловив удобный момент, обхватывает меня со спины и отнимает пистолет. Я понимаю, что это делается в первую очередь ради меня самой, но ощущается это неприятно. Как же меня достало отдавать контроль над собой в руки другим людям! В проёме двери появляется ещё один человек. Я дёргаюсь в испуге прежде, чем узнаю запачканное каплями крови лицо Донука, второго телохранителя Минхо. — Внизу всё чисто, — сообщает он и перезаряжает свой пистолет. Донук замечает распластанного по полу Чонсока и поджимает губы. Я отвожу глаза: я знаю, как неприятно терять друзей. *** — Да, мам, — бубню я в телефон, прикрывая его рукой. Надеюсь, остальные разговоры в комнате от мамы успешно спрячет айфоновский шумодав. — Я случайно. Телефон упал в воду на пляже и залагал. Да, со мной всё в порядке. Не знаю, можешь позвонить папе и спросить. Врать маме мне очень не нравится. Даже то, что это необходимо, не заставляет меня меньше корёжиться из-за чувства вины. Я обязательно расскажу ей всю правду, когда приеду к ней в Питер. А пока что пусть её сердце будет спокойно. Отец прилетает до того, как мы решаем, что делать со всеми трупами, и я выдыхаю, надеясь, что с его помощью мы поскорее закончим со всем этим без лишней шумихи и вернёмся в Сеул. Я снова утыкаюсь носом в плечо Кристофера. Он сидит на диване со мной уже почти час, покорно позволяя использовать себя в качестве подушки. Пока мимо носятся Минхо и мой отец, Крис только одну за одной курит сигареты. Он зажимает губами очередную и подносит зажигалку. — Трёх хватит, — шепчу я, отнимая у него сигарету и затягиваясь отвратительным дымом. Крис не спорит, новую сигарету не берёт, только переставляет мне на колени пепельницу. Я словно выныриваю из воды. До этого неразборчивый шум — повышенный голос моего отца — вдруг обретает для меня форму. — Ли Минхо, это просто безответственно! Как я могу вверить тебе заботу о моей дочери на всю её жизнь, если ты не в силах обеспечить её безопасность даже на выходные? — снова и снова повторяет отец. Отчитывает он только между делом, гораздо более занятой тем, чтобы раздавать указания персоналу отеля и другим снующим по номеру людям, о профессии которых мне задумываться не хочется. Следовало бы напомнить отцу, что безответственно с его стороны было не рассказать Минхо о грозящей мне опасности, чтобы усиление охраны имело смысл. Но теперь Минхо уже знает — Кристоферу пришлось в общих чертах объяснить ему, про какую «крысу» мы говорили и почему я готова была застрелить его собственными руками. Поэтому теперь он даже не пытается спорить с моим обеспокоенным отцом, прекрасно понимая его чувства, и только понуро кивает и соглашается со всеми его словами. — Да, председатель Мин, я виноват, — тихо отзывается он, всё равно исполняя то, что указал ему отец. Я отвлекаюсь, и пепел с сигареты падает на мою голую коленку. Я обжигаюсь, и тут же стряхиваю пепел на пол. На коже остаётся грязно-серый след. Я снова смотрю на сигарету в своих пальцах и на свою ногу. В голове звучит только одна отчётливая мысль, и у меня нет сил ей противиться. Заметив это, Крис закрывает мою ногу своей рукой. Его холодные пальцы только едва касаются моей кожи. Я смотрю на его бледное запястье, заношу над ним тлеющую сигарету. Кристофер терпеливо ждёт: не отводит взгляд, не зажмуривается, не сжимает кулак. — Что касается Бан Чана, — вдруг разворачивается к нам мой отец. Я тут же тушу почти целую сигарету о пепельницу и одёргиваю руку от Криса. Телохранитель выпрямляется, отстраняясь от меня на более уважительное расстояние, чем до этого. — Бан Чан молодец, сработал отлично. Именно то, чего я и ожидал от тебя, когда нанимал на работу. Кристофер тут же поднимается на ноги и отвешивает моему отцу глубокий поклон. Я ожидаю, что он опять рассыпется в уничижительных словах о том, что он всего лишь выполняет свою работу, но он этого не делает. Это оказывается правильным решением: отец на него больше не смотрит и возвращается к тому, что указывает личным помощникам собрать обратно в чемоданы все мои вещи. Только Крис садится обратно и снова тянется рукой, чтобы ободряюще потрепать меня за коленку, как комнату снова пронизывает строгий голос отца. — Возвращаясь к теме помолвки, Ли Минхо, — как ни в чём ни бывало продолжает ругаться отец, — я готов снисходительно отнестись к обстоятельствам этого инцидента, если моя дочь по-прежнему будет к тебе благосклонна. В этот момент головы всей дюжины людей, находящейся сейчас в номере отеля, поворачиваются ко мне. Все незнакомые мне люди регистрируются моим мозгом только частично и выглядят как замершие по углам комнаты полупрозрачные серые призраки. А вот глаза Минхо, Криса и папы для меня словно горят огнём и прожигают во мне ровно такие же болезненные дыры, как кончик сигареты. Никто из них не предлагает мне времени подумать. Никто из них не пытается подтолкнуть меня к правильному решению. Сама я не вижу, какое решение в этом случае будет правильным. Только Кристофер всё же решается дотянуться до меня. Не до моей коленки, а до руки. Он лишь на секунду сцепляет пальцы вокруг моего запястья, но я легко расшифровываю, что это значит: поступай как знаешь, я поддержу. Поэтому я, загнанная в угол, отвечаю: — Если Минхо не виноват в том, что случилось, то… — начинаю я. Я не знаю, как сформулировать своё предложение дальше, но мне не приходится ломать над этим голову, потому что Минхо тут же с надеждой вскидывает голову и продолжает за меня. — Видите, председатель Мин? Анабель прекрасно понимает реалии жизни чеболя и не станет из-за малейшего неудобства расторгать помолвку, — почти умоляюще лепечет он. Я думаю, что впервые за всё время нашего общения вижу его таким несобранным. Это не совсем то, что я планировала сказать, но я не протестую. Все горящие и призрачно-серые взгляды отлипают от меня и возвращаются к взаимодействию отца и Минхо. Я благодарно вздыхаю, чувствуя, что, чем меньше у меня наблюдателей, тем в меньшей степени я существую. — Раз так, — уже более спокойным тоном решает отец, — то всё остаётся в силе. Вернёмся к переговорам о предстоящей свадьбе, когда разберёмся с этим беспорядком. Кристофер встаёт и выходит из комнаты. Получается, его жест был насквозь лживым — он поймёт и поддержит не любое моё решение. *** Ещё нет одиннадцати утра, когда мы все занимаем частный самолёт отца. Рядом со мной садится Минхо. Отец садится напротив, а рядом с ним пустует ещё одно кресло. Я уверена, что это место он приберёг для своего нового любимчика Чана, но вот Крис и Донук проходят вглубь салона и остаются где-то в хвосте. Я удивлённо оглядываюсь, пытаясь понять, ждём ли мы кого-то ещё, но все примелькавшиеся мне в отеле лица уже в самолёте. Я бросаю вопросительный взгляд на Минхо, но он слишком занят перепиской в телефоне, чтобы обратить на меня внимание. Даже не представляю, какой переполох в его работе вызвало это нападение. Отец говорит по телефону по-китайски. Китайский я не понимаю, поэтому приходится дождаться, пока он положит трубку, чтобы спросить: — Почему мы не взлетаем? Должен прийти кто-то ещё? — Да, — легко отзывается отец. — Наш детектив. — Наш? — переспрашиваю я, вскинув брови. Да, я уже знаю, что отец нанял какого-то человека расследовать всё, что произошло на Таймс-сквер, но узнала я об этом обходными путями, и то, что сейчас отец так спокойно об этом заявляет, не имеет для меня никакого смысла. — А вот и он, — отец указывает в проход, и я разворачиваюсь и вижу, как к нам идёт высокий мужчина слегка эксцентричного вида. — Джексон Ван. Когда речь заходит о частных детективах, мало кто представляет не плащ, шляпу и солнцезащитные очки, а рубашку-поло цвета лосося, шорты карго и туфли, которые будут смотреться приемлемо разве что на яхте. Джексон Ван не кланяется ни моему отцу, ни тем более мне с Минхо. К тому же, наплевав на все приличия, он первый подаёт нам руку для рукопожатия, не обделив таким приветствием и меня. Представляться ему нам не приходится — каждого из нас он и так называет по имени. Джексон плюхается в свободное кресло и перебрасывается парой коротких фраз по-китайски с моим отцом. Я не понимаю, о чём речь, но примерно распознаю — вопрос-ответ: Джексон попросил разрешения и получил его. — Всё, как мы и предполагали, — продолжает Джексон уже по-корейски. Он разворачивается и к нам с Минхо. — Господин Ли Минхо был втянут в схему намеренно. — В какую схему? — переспрашивает Минхо, к моему счастью, не выдавая, что мы уже рассказали ему про расследование нападения в Нью-Йорке. Но Джексон игнорирует его вопрос. Подробности дела вызывают у него странное возбуждение и довольную улыбку. — Я поговорил с вашим, хм-м, бизнес-партнёром, — продолжает он, обращаясь к моему жениху. — Вы поговорили с якудзой?! — шокированно переспрашивает тот. — Вот так просто? — Я всё-таки лучший частный детектив. — Джексон фыркает и саркастично закатывает глаза. Пояснением, почему это он лучший и что это меняет, он себя не утруждает. — Так вот, я поговорил с ним и выяснил кое-что очень интересное. Оказывается, прямо перед вашей запланированной встречей ему поступило письмо с личной почты вашей ассистентки Ли Чэрён, где она сообщала, что на встрече вы не появитесь и настоятельно советовала перестраховаться и найти вас в отеле, в котором вы остановились. — Ли Чэрён? — бездумно переспрашиваю я, хотя это — далеко не единственное, что беспокоит меня в рассказе Джексона. Детектив кривится, как будто его своими глупыми вопросами достаёт не дочь его нанимателя, а надоедливая муха. — Конечно, письмо было отправлено не лично Ли Чэрён. В это время она была на групповом занятии расслабляющей йогой, и двенадцать человек, включая тренера, подтвердили, что телефоном она не пользовалась. Я уверен, что её почта была скомпрометирована без её ведома. Опять «крыса»?.. Мы с Минхо задумчиво отворачиваемся в разные стороны. Отец продолжает расспросы, но остальные ответы Джексона уже не такие искромётные и всевидящие. Он настаивает, конечно, что упорно работает над этим делом. Но он всё ещё далёк от ответа на вопрос, кто за всем этим стоит, и это самое главное. Через какое-то время Минхо толкает локтем мой локоть, отвлекая от созерцания облаков за окном. Он показывает мне экран своего телефона, где в напечатана короткая заметка. «Если хочешь, я могу попросить помощи у знакомых и попробовать разобраться в том, что происходит». Я поднимаю на него глаза. Он не уточняет, что просить помощи он будет тоже у якудз, даже несмотря на то, как легко они чуть не предали его этой ночью. Я лишь пожимаю плечами: поступай как знаешь. Я поддержу. В отличие от Кристофера, это своё невербальное обещание я собираюсь сдержать. *** В аэропорту на меня набрасывается Феликс. Он почти сбивает меня с ног, налетая с объятиями, взявшись не пойми откуда. — О боже, с тобой всё в порядке? — он по одной подхватывает мои руки, заглядывает в глаза и даже в рот. Я кое-как сбрасываю с себя его руки. — Я чуть не умер, когда узнал. Ты цела? — Цела, — обиженно бурчу я в ответ. Перемены в его поведении меня раздражают. — А ты, — Феликс в ярости тыкает пальцем в идущего рядом со мной Минхо, — ты как вообще допустил, чтобы что-то такое произошло?! Минхо не отвечает Феликсу, только на шаг отступает от него в сторону. Но Ликс не отстаёт, догоняя и, судя по всему, желая вцепиться в Минхо. Крис и Донук ненавязчиво обступают Феликса. Им не надо будет сильно напрягаться, чтобы оттащить прочь эту бешеную анорексичку. Отец и Джексон, отставшие при выходе из самолёта, нагоняют нас. — Феликс, успокойся, умоляю, — шиплю я. — Мы с Минхо уже решили все вопросы. Твоё вмешательство излишне. Феликс осматривает меня долгим задумчивым взглядом, но всё же неизбежно смиряется с тем, что, чтобы не позориться на глазах у моего отца, ему придётся расслабиться. Он отталкивает плечом Донука. На Кристофера он даже не смотрит. Феликс возвращается ко мне, бескомпромиссно берёт меня под руку, отнимая у Минхо, и дальше сам ведёт меня к машине. Я замечаю, что он, похоже, действительно волновался обо мне: у него покраснели глаза, а губы искусаны до состояния, что ему уже не нужен цветной тинт. Я киваю Минхо: всё в порядке. Минхо отвешивает мне поклон и отходит попрощаться к моему отцу. Дальше наши пути расходятся. На пути к машине Феликс нервно теребит ленты-завязки на рукавах своего светло-голубого костюма от «Луи Виттон», и тогда я наконец обращаю внимание на то, как аккуратно и элегантно он одет. Никаких широких джинс, в которых я могу поместиться вместе с ним, никаких худи, которыми до этого кто-то как будто мыл пол… — Куда ты так нарядился? — спрашиваю я и немного отстраняюсь, чтобы рассмотреть и его причёску — волосы расчёсаны и уложены с гелем. — Хотел встретить тебя и уже не заезжать домой перед днём рождения Юнги-хёна, — отвечает Феликс. Он открывает для меня дверь приехавшего за нами автомобиля. — Вот же блин! — Я хлопаю рукой по лбу. Я совсем забыла про то, что день рождения брата сегодня. *** Юнги встречает меня на пороге дома. Я сразу же вешаюсь ему на шею, наперебой тараторя поздравления с днём рождения и извинения за то, что я не подготовила ему подарок, обещая, что в следующий раз закачу ему такой сюрприз, что он сойдёт с ума. В ответ брат снисходительно улыбается и осматривает меня с ног до головы. — То, что ты вернулась из такой передряги невредимой, уже само по себе сюрприз. Пока что с тебя достаточно, — великодушно заявляет он и кланяется отцу, который вслед за мной входит в дом. Детектив Ван потерялся где-то по пути — я не успела заметить, когда он исчез. Феликс тут. Он отвлекает Юнги от меня светской беседой, пока отец подзывает меня к себе и сообщает, что доктор Ким Чонха ждёт меня наверху в комнате для гостей, чтобы я могла обсудить с ней произошедшее. Я вяло отдаю поручение, чтобы её отправили в мои комнаты, и сама поднимаюсь к себе, чтобы быстро умыться и переодеться. Кристофер безмолвной тенью следует за мной наверх и занимает охранный пост в коридоре, возле двери в мою комнату. Когда я выхожу из ванной и мокрыми пальцами собираю длинные волосы в хвост, Ким Чонха уже в моём кабинете. Её низкая фигурка в длинном платье цвета ириски постепенно движется вдоль стены, на которой вывешены мои дипломы и фотографии, запечатлевшие самые яркие моменты моей жизни: совершеннолетие, бал в старшей школе (я рядом с улыбающимся Хёнджином), защита диплома бакалавра, выступление на научной конференции. Впервые смотрю на фотографии отстранённо, с позиции чужого человека. Я кажусь собранной, образованной молодой леди со смелыми амбициями и силами претворить все желания в реальность. Жаль, что на деле я оказываюсь совсем не такой, как обещают картинки в рамках. Ким Чонха разворачивается ко мне, в её руках крохотная чашечка чая. Когда мы поклонились друг другу, она указывает рукой на журнальный столик, где подготовлен чайник и ещё одна такая же чашечка для меня. — Я взяла на себя смелость попросить ваших горничных заварить для нас тегуанинь. Вы всегда пьёте его в моём офисе. Раз мы сегодня сменили локацию, давайте хотя бы эту традицию сохраним. Я благодарно киваю и сажусь в кресло у столика. Ким Чонха наливает мне чай, хотя я не уверена, кто должен делать это по этикету, беру чашечку в руки, верчу между пальцев, отпиваю крохотный глоток. — Итак, — начинает доктор, видя, что сама я беседу начинать не настроена. — Ваш отец вызвал меня, сказав, что вам может потребоваться помощь после потрясения. Он не уточнил детали, но речь, насколько я поняла, идёт о каком-то… нападении?... Я вижу, что Чонха старается сохранять серьёзность и отстранённость, как и подобает специалисту. Но то ли у неё плохо получается скрывать свои настоящие чувства, то ли она просто не боится их показывать, так что я легко замечаю и её беспокойство, и её искреннее непонимание проблем семейств чеболей. Она так спешила ко мне, что даже не накрасилась. — Если вы не готовы говорить об этом, мы можем начать с чего-нибудь другого. — Она вдруг тянется и коротко пожимает моё плечо. От этого жеста поддержки у меня в груди разливается к ней такое тепло, что к глазам подступают слёзы. — Или можем для начала просто помолчать. Но вы должны понимать, госпожа Мин Аён, что путь к принятию лежит только через проговаривание. Я набираю в грудь воздуха. Чонха садится напротив меня. Я начинаю говорить не сразу. Нескладно, наугад, не поднимая глаз. И не сразу понимаю, что рассказываю ей не про нападение якудз и не про выстрел, который совершила собственными руками. Я говорю про Минхо. Про Криса. Про Феликса. Я рассказываю Чонхе про все свои липкие мысли, про разрушительные порывы, про то, как всегда поддаюсь им, ведь они звенят и копошатся в моём сознании, пока не убедят в своей правоте. Я рассказываю про то, как заносила сигарету над своей кожей, а потом всерьёз хотела потушить её об руку своего телохранителя. Не отказывая себе в грубых выражениях и просторечной лексике, я делюсь с психотерапевтом всеми своими переживаниями о своём легкомысленном поведении и о том, как невыносимо много энергии у меня уходит на касания, поцелуи и секс, даже несмотря на то, что изначально я этими действиями пытаюсь свою энергию наоборот восполнить. — Почему я это делаю? — наконец спрашиваю я почти без сил. — Я не могу ответить на этот вопрос за вас, — спокойно отвечает Ким Чонха. В её лице ничего не меняется. Зная, что она обычно не скрывает своё ко мне личное отношение, после своей исповеди я ожидала от неё всего: разочарования, отвращения, насмешки. Но она принимает это абсолютно спокойно. — Отстранитесь от ситуации. Понаблюдайте за собой. Я морщу нос. — Я не самый захватывающий объект для наблюдений. Ким Чонха по-доброму усмехается. — Я уверена, что это не так. — Она качает головой. — В любом случае не старайтесь давать своим действиям сейчас объективную оценку. Невозможно ругать человека за то, каким образом его организм пытается справиться со стрессом, если от него это всё равно не зависит. Вместо того, чтобы ругать себя за эти порывы к близости и пытаться им противостоять, прислушайтесь к мотивациям, которые их порождают. Я задумываюсь. Ким Чонха продолжает: — Чего вы добиваетесь, поддаваясь на провокации своего друга? Для чего вам одобрение вашего телохранителя? Чего вам не хватает в хорошем расположении вашего жениха? И, наверное, самое главное, за что вы ругаете себя, когда всё уже произошло? Я снова не отвечаю. — Это нормально, если сейчас вы не можете ответить на эти вопросы. Давайте сделаем это вашим домашним заданием, хорошо? Я киваю. — А ваши навязчивые мысли, так называемый «зов пустоты», — продолжает Ким Чонха уже на более лёгкой ноте, — это совершенно нормальное явление. Оно нередко возникает и у полностью здоровых людей, если такие и бывают. То, что ваши навязчивые мысли сейчас владеют вами чуть сильнее, чем когда бы то ни было, тоже вполне понятно. Вы пережили несколько серьёзных потрясений. Помните, что вы — это не ваши мысли. И всё же старайтесь разграничивать, когда говорит ваша травма, а не вы. Ким Чонха хмурится и подаётся немного ближе ко мне. — Скажите, вы принимаете препараты, что я вам прописала? Я, не раздумывая ни секунды, мотаю головой. — Как я уже сказала, мне кажется, от них навязчивые мысли только усиливаются, — отвечаю я. — Извините. — Вам не нужно извиняться. Я выпишу вам другой рецепт. Попробуем препараты полегче. Я допиваю остывший чай и отставляю чашечку. Больше нет идиотского желания вертеть что-то в руках, просто чтобы отгородиться от собеседника. Ким Чонха мягко улыбается мне. — Давайте теперь всё же вернёмся к событиям этой ночи, — направляет она. Я вздыхаю. — Да. Да, конечно. Думаю, это важно. *** Пока празднование дня рождения Юнги в самом разгаре, я решаю остаться в своей комнате. Приглашены только самые близкие: некоторые родственники, друзья семьи и редкие коллеги Юнги. Он никогда не отмечает свои праздники показательно для кого-то другого, кроме себя, и не отличается любовью к шумным вечеринкам с громкой музыкой и кучей незнакомцев, но даже так я не нахожу в себе силы спуститься и натягивать улыбку, поддерживая беседу за обеденным столом. Я переодеваюсь в джинсы и какую-то более-менее строгую блузку, замазываю консилером синяки под глазами и румянами пытаюсь придать своему посеревшему от усталости лицу хоть какую-то свежесть. Но даже после всех этих усилий я всё равно залезаю с головой под одеяло, обнимаю свои колени и долго лежу так без движения. За окном уже темнеет, когда в мою комнату стучат. Мне не нужно спрашивать, кто это, потому что так стучит только мой брат — тихо и с чётким ритмом отбивки рекламы медовых хлопьев из две тысячи девятого. — Эй, кто в домике живёт? — спрашивает он, присаживаясь на край кровати. Я слышу знакомый шум — шахматные фигуры перекатываются внутри обитого бархатом футляра. На этот звук я тут же выглядываю из своей норы. — Готова показать мне, чему ты научилась? Я радостно подпрыгиваю на кровати и отодвигаюсь в сторону, чтобы освободить место на кровати для шахматной доски. — Я брала специальные курсы в Кембридже, — с гордостью сообщаю я. — О-о? — Юнги ухмыляется. — Ну посмотрим. У моей попытки покрасоваться нет никаких оснований. Юнги уделывал меня в шахматах с тех пор, как я впервые взяла в руки пешку, и, я уверена, будет уделывать меня ещё долго. В детстве ему очень нравилась эта игра, и он очень много занимался с лучшими учителями, став непобедимым гением. А с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, два раза в год, в наши дни рождения, эта игра становится для нас чем-то более серьёзным, чем просто развлечение: Юнги пообещал, что если в один из таких разов я наконец смогу выиграть, то он официально признает во мне не просто незаконнорождённую сестру, а равноправную ему наследницу отца. Это было идеей папы, поэтому моя доля наследства регулируется этим хитрым решением полностью с его ведома. Юнги ловко расставляет фигуры по клеткам и, так как сегодня его день, делает первый ход белыми. Довольно скоро я демонстрирую, что кембриджские курсы были не просто пылью в глаза. То, что я не проигрываю в первые десять минут, — уже рекорд. Во второй раз в жизни, причём второй раз подряд, я вижу, как он хмурится и действительно раздумывает над каждым следующим ходом. На доске остаётся совсем мало наших фигур. И моих, чёрных, остаётся даже больше белых. Меня невольно затапливает самодовольство. Так, может быть, через ещё пару наших дней рождений я отвоюю себе какой-нибудь филиал «MinArtLife». Но вот, жертвуя почти всем своим составом и усыпив мою бдительность своими поддавками, Юнги ставит мне совершенно унизительный мат. Никак не комментируя исход игры, Юнги спокойно убирает фигуры обратно в футляр. — Я сегодня улетаю, — говорит он. — По работе. Недели, наверное, на три-четыре. — Куда? — Сначала в Гонконг, а потом в Европу: Париж и Милан. Мы расширяемся сейчас, и без меня там никто не справится. — Вау-у, — выдыхаю я. — Я бы тоже хотела поехать. — Ну сейчас с твоими бедами разберёмся, и поедешь хоть на край света. — Юнги щёлкает меня по носу. — Оппа! — Я потираю нос в обиде, но всё равно смеюсь. — Ты не останешься на ночь? — Нет. Мы с Йеджи скоро поедем домой. Я понимающе киваю. Становится немного грустно от того, что ещё долго не будет общих семейных ужинов в доме отца. Хоть я на них в основном молчу, мне нравится находиться в окружении близких людей. Юнги долго смотрит на меня. — О, чуть не забыл! — Он лезет во внутренний карман пиджака и достаёт узкий конверт. Я сразу замечаю на нём герб Кембриджа. — Пришло, пока тебя не было. Я читаю имя отправителя — узким почерком полное имя и должность моего профессора. Сразу отбрасываю письмо в сторону, не вскрывая. Не хочется расстраивать Юнги тем, что такое официальное личное послание из любимого университета — совсем не то, чем можно меня приободрить. — Наверное, снова приглашает меня в аспирантуру, — стараюсь отмахнуться я, но сильно фальшивлю с незаинтересованностью в голосе. — Ты и правда очень туда хочешь? Я киваю и пожимаю плечами. Юнги вздыхает. Вдруг, что на него совсем не похоже, он крепко обнимает меня. Я цепляюсь руками за его плечи и стараюсь не расплакаться, утыкаясь щекой в гладкую ткань его костюма. — Да ладно тебе, не навсегда же прощаемся, — посмеиваюсь я, пытаясь сбросить сгустившуюся унылую атмосферу. Но Юнги игнорирует мои слова и продолжает: — Ты прикольная малая, у тебя бы всё получилось. Я всё же не удерживаюсь, и несколько горячих слёз падают и исчезают на чёрной ткани пиджака брата. Я отодвигаюсь, пока не промочила его одежду насквозь, и вытираю глаза. — Ну, раз не успеваю в марте, может, подам заявку в октябре. — Я смеюсь сквозь слёзы. — Будешь помогать мне писать мотивационное письмо? Юнги тепло улыбается. Я уже давно не ребёнок, но он по-прежнему смотрит на меня так же, как в детстве, когда я приносила ему красивые камушки, хвасталась первыми решёнными уравнениями и помогала переводить на английский песни для его школьного бойз-бэнда. Почти все его друзья из этой школьной компашки сейчас стали или продюсерами, или айдолами, и они до сих пор общаются. Кто-то из них сегодня точно пришёл к моему брату на день рождения. Кажется, сильно привязываться к своим друзьям детства — это у нас с Юнги семейное. — Слушай, а Феликс ещё не ушёл? — спрашиваю я, сдаваясь. Юнги смеётся как-то знающе. — Нет, он внизу. Думаю, ждёт, пока ты решишь с ним поговорить. Был в саду. Я встаю с постели и поправляю одежду. Вытираю слёзы манжетами блузки, стараясь не испачкать её следами косметики. — Мне правда надо с ним поговорить. Юнги кивает. Мы вместе выходим из моей комнаты. Когда мы расходимся у выхода в сад, Юнги лишь молча поднимает вверх ладонь, изображая почти мультяшное прощание. Я машу рукой ему в ответ, сую ноги в угги и выхожу из дома. Куртку я не беру, поэтому сразу обнимаю себя за плечи, ёжась от влажного холода. Я ожидаю встретить Феликса в обвитой гирляндами беседке, где он, как всегда, флиртовал бы с горячими айдолами. Но вместо этого Феликс сидит, укрытый пледом, на ступеньках и смотрит в затянутое облаками небо. Я сажусь рядом и тяну на себя половину пледа. — Делись, мне холодно. Феликс поднимает руку и обнимает меня тёплым крылом пледа. — Прости, — после долгой паузы говорит друг. Насильно подавляю в себе желание сказать, что всё в порядке. — Нет. Я всё ещё злюсь. — Я достаю телефон и открываю сфотографированные электронные письма, кратко повествующие о ходе расследования. — Но у нас есть проблемы поважнее. Я отдаю телефон в руки Феликса и даю ему время всё прочитать. Феликс ожидаемо напрягается. Это не самая приятная тема для такого красивого вечера. — Этот детектив… Он знает, кто выдал информацию о нашей поездке в Нью-Йорк? — спрашивает Феликс. Из-за нервов его и без того низкий голос срывается до шёпота. — Нет. Не знаю, чем он там занимается, но он почти ничего толкового ещё не выяснил, — отзываюсь я раздражённо. — Однако он близок. Вдали у беседки мелькает Йеджи. Она машет Феликсу своей сумочкой, будто украдкой подзывает к себе. Её зубастый зелёный брелок «Лабубу» смешно болтается из стороны в сторону. Заметив рядом с Феликсом меня, почти полностью скрывшуюся в пледе, Йеджи тут же ныряет обратно в дом. Я поворачиваюсь к Феликсу, чтобы узнать, что это было, но он не смотрит ни на меня, ни на то место, где только что была Йеджи. — Слушай, мы думаем, что тот же самый близкий к нам человек мог через подчинённую Минхо и в этот раз выдать, где и когда мы будем, — продолжаю я и беру Феликса за подбородок, заставляя посмотреть на меня. — Просто будь осторожен, окей? — Ага, да. — Словно в трансе, Феликс поднимается, забирая мой край пледа, и идёт в тот вход, где только что мелькнула Йеджи. — Я сейчас вернусь. Я так удивлена этим внезапным действием Феликса, что даже не могу ему возразить, и только молча гляжу, как он уходит и скрывается в доме. Не знаю, действительно ли я собираюсь ждать, пока Феликс вернётся. Но я сижу на месте, точно так же, как и мой друг до этого, пытаясь разглядеть звёзды сквозь рваные облака. Пока мне на плечи не ложится тяжёлая кожаная куртка. — Замёрзнете. — Крис вытягивается по струнке рядом со мной. Он преследует меня на расстоянии вытянутой руки весь день. Это только подпитывает мою тревожность: ну какая опасность может поджидать меня в собственном доме? — Может, зайдёте обратно? Я не отвечаю. — Вы плакали? — От меня не укрывается, что он снова обращается ко мне на очень вежливом корейском. — Юнги-оппа уезжает, — поясняю я. — Долго не увидимся. Крис кивает, но я вижу это только краем глаза. — Я ошиблась, да? — наконец подаю голос я после нескольких минут молчания. Кристофер делает вид, что не услышал меня, и, когда тишина между нами совсем сковывает, я зачем-то добавляю, выдавая свою обиду: — По своей глупости просрала всё, что между нами было. Крис обеспокоенно оглядывается, убеждаясь, что наш разговор никто не слышит. — Между нами ничего не было, — отвечает он, но не злобно, а до боли холодно. — Вы сделали свой выбор. Я, конечно, понимаю, что такими людьми, как вы, я за полноценного человека не считаюсь, но быть вашей игрушкой и вашим секретом я не хочу. Я задыхаюсь от возмущения и уже открываю рот, чтобы высказать в ответ всё, что думаю, но Крис не замолкает. — Вы выйдете замуж за господина Ли Минхо. Мы найдём виновных в нападении на вас. И я вас покину. — Что? — Я встаю со ступеней и вцепляюсь в куртку Криса у меня на плечах, словно этим смогу удержать его самого. — Ты хочешь уволиться? — Я предупреждал вас, что некоторые границы переходить не стоило, — почти шёпотом отвечает он. — Ах, так это я теперь во всём виновата?! — Не додумывайте за меня мои слова. Я такого не говорил. И с этим Крис кланяется и снова отступает от меня на расстояние, полностью скрывшись в тени козырька дома, словно не телохранитель, а преступник. У меня нет сил спорить. Тяжело вздыхаю и сажусь обратно на лестницу. Из своего укрытия я вижу, как дом через главный вход покидают Юнги и Йеджи. Отец провожает их до машины. Он спрашивает, не позвать ли меня, но Юнги говорит, что мы с ним уже попрощались и что мне нужно дать время разобраться со своими собственными делами. И они уезжают. Я уже почти забываю, зачем я здесь сижу, когда на дорожке снова появляется Феликс. Его сильно шатает. Каждый шаг даётся ему с трудом, и он хватается за всё подряд, чтобы не упасть — за стену, за перила лестницы, за проходящих мимо других гостей дома. Они удивлённо оборачиваются на него, но больше ничего не делают. Видимо, думают, что он перепил. Но мне так не кажется. Я тут же встаю и бегу к нему. За мной раздаются ещё шаги — Крис не отстаёт. Я подбегаю к Феликсу как раз вовремя, чтобы подхватить его, когда он начинает падать. Для своей худой комплекции он неожиданно тяжёлый, все его мышцы напряжены судорогой. Похолодевшая кожа лица покрыта мелкими капельками пота. Я сажусь на газон и укладываю друга к себе на колени. — Ликс? — зову я. — Ликси, что ты наделал? Я сразу понимаю, что с ним — налицо все признаки передозировки. Только вот от моих таблеток, которые он бездумно глотал, когда хотелось, такого эффекта быть не могло. — Феликс, что ты принял? — спрашиваю я тихо, потому что вокруг нас уже начинают толпиться и некоторые оставшиеся гости. Я кричу им: — Вызовите «скорую»! Пока я пытаюсь развернуть Феликса на бок, а Крис сдёргивает с него узкий пиджак и подкладывает под голову, кто-то светит Феликсу в лицо фонариком — суженные зрачки не реагируют. — Аён-а, прости. — Феликс вцепляется мёртвой хваткой мне в руку. И он сразу же переключается на сбивчивый английский: — Анабель, прости меня, это был я. Я злился. И всё пошло не так… Я почти не слушаю, что он говорит. У Феликса закатываются глаза. Кто-то за нами в ужасе вздыхает. — Это я сделал… — снова открывая глаза, бормочет Феликс. — Тише, тише, всё хорошо, — успокаиваю я. — С тобой всё будет хорошо. Не напрягайся. — Нет уж, пусть лучше болтает, — бросает Крис. — Он должен оставаться в сознании. — Что с ним? — раздаются голоса сзади. — Его отец уже уехал домой. — «Скорую» вызвали? Позовите председателя Мина. Я вскидываю голову: — Да, пожалуйста. Позовите отца. Может быть, среди гостей есть врач? Кто-то снова в ужасе вскрикивает. Одна из коллег Юнги, которую я едва помню, указывает на Феликса пальцем. — Он умер?! — кричит она. Феликс замер. Открытые глаза смотрят прямо в прояснившееся звёздное небо. Крис придвигается щекой к лицу Феликса. — Не дышит, — констатирует он. — «Скорую» вызвали, едет, — раздаётся сзади. — Нужно продержаться совсем немного, — говорю я Крису, пока разрываю рубашку Феликса, освобождая его грудную клетку. — Ты умеешь делать СЛР? — В теории, но я… — запинается Крис. — Мне не приходилось… Я вижу настоящий, ничем не прикрытый страх на его лице. Это, учитывая его опыт в армии, наверное, не первый раз, когда на его глазах одному из его близких друзей угрожает смерть, поэтому он никак не может сконцентрироваться. Но у меня нет времени его жалеть. Ни моя психологическая травма, ни травма Криса не должны сейчас стать причиной того, что я вслед за Хёнджином потеряю и Феликса. — Соберись, — твёрдо указываю я. Крис ставит выпрямленные руки, сцепленные в замок, на грудь Феликса, и я поправляю его позицию. — Давай, на мой счёт, понял? До тридцати. Я считаю вслух в нужном темпе, помогая самой себе не сбиться с ритма тем, что стучу ладонью по земле. — Мало. Сильнее, — поправляю я. — Двадцать четыре. Двадцать пять. Кристофер слушается. Под его руками раздаётся глухой хруст. Вижу, как Крис кривится, как будто сломал ребро не Феликсу, а самому себе. Я повышаю голос, чтобы ни я, ни он не сбились. — Двадцать восемь. Двадцать девять. Тридцать. Стоп! Я склоняюсь к лицу Феликса и делаю два вдоха в его холодные искусанные губы. — Дальше, — командую я и снова начинаю считать. Медики приезжают довольно быстро. Крис уже начинал выбиваться из сил, а я готовилась заменить его, когда они переняли у нас заботу о моём друге. Занятая сердечно-лёгочной реанимацией, я не заметила, когда отец и горничные успели разогнать со двора и из дома всех посторонних. Когда Феликса грузят на носилки и уносят, Кристофер падает на спину на газон и закрывает глаза, отдаваясь усталости и отголоскам стрессового адреналина. Я вижу, как к нему подбегает Ёнхи, чтобы узнать, чем ему помочь. Я пытаюсь сесть в машину «скорой помощи», но меня вовремя удерживает отец. Пока я дёргаюсь и вырываюсь, он держит меня за локти за спиной. — Тебя не пустят, Аён-и, — пытается успокоить меня он. Машина включает громкую сирену и выезжает со двора. — Его папа уже едет к нему. Он поправится, Аён-и. Успокойся, хорошо? Я сдаюсь и перестаю брыкаться. Отец ждёт ещё целую минуту и только потом выпускает меня. — Пойдём в дом, — зовёт он. Я киваю и уже делаю шаг к крыльцу, когда меня догоняет Хисон и отдаёт мне что-то: суёт прямо в руки и с поклоном отходит. Опустив глаза, понимаю, что держу в руках пиджак Феликса. Он подозрительно тяжёлый. Я прощупываю ткань и обнаруживаю в кармане подкладки телефон моего друга. — Ты идёшь? — оборачивается на меня отец. Я захожу в тепло дома вслед за ним.