9. Переписки

10 марта 2025

Я просыпаюсь посреди ночи, резко и тревожно, обманутая ощущением падения. Привстаю на кровати и трясу головой, сбрасывая с себя иллюзорную уверенность, что Феликс лежит рядом со мной. Его здесь нет. Он, вероятно, сейчас в больнице, а со мной — только его мягкий голубой пиджак, который я подложила под голову вместо подушки. Прохладная гладкая ткань неуловимо пахнет чернично-лесным парфюмом Феликса и влажной травой газона с моего двора. Всё время, что я спала, у меня в голове, преследуя меня во сне, крутились слова моего друга, сказанные перед тем, как он отключился. Я не обдумывала их осознанно, они просто неразличимо повторялись, как заевшая пластинка, не давая мне ни на секунду забыть о том, чем закончился праздничный вечер. «Анабель, прости меня, это был я…» «Это я сделал…» Зарываюсь пальцами в запутавшиеся волосы, прогоняю из воспоминаний хруст костей Феликса. К чему были эти его слова? Измученная этим недостижимым озарением, которое никак не хочет смилостивиться и снизойти ко мне, я повторяю слова Феликса вслух. — «Это был я», — шепчу я в густую и тёмную тишину ночи. — «Это я сделал». И, словно под действием заклинания, я тут же понимаю, что это значит. *** Мои глаза подведены чёрным карандашом. В нём выпачканы и кончики моих пальцев, потому что я никак не могу перестать тереть и ковырять малейшие несовершенства кожи и неровности макияжа. На каждом моём пальце по серебряному кольцу. Я так злобно кручу одно из них, что натираю фалангу указательного пальца до крови прямо в складке у ладони, но даже после этого не могу остановиться. Чонха, заметив это, молча передаёт мне бумажную салфетку и пластырь из своей аптечки. Она недовольно поджимает губы: я продолжаю опускаться до членовредительства, совсем не боясь её присутствия. Сегодня на сеансе я очень рассеяна: делаю между предложениями долгие паузы, говорю о каких-то мелочах, перескакивая с темы на тему, отвлекаюсь от заданных психотерапевтом вопросов и совсем не касаюсь тех событий, которые произошли вчера. Я не очень хорошо притворяюсь, что всё нормально. Ким Чонха, естественно, замечает моё состояние, однако не достаёт меня расспросами о том, что случилось, прекрасно видя, как старательно я избегаю любых упоминаний вчерашнего дня рождения брата, исхода поездки на Чеджу-до и всех своих друзей. Беседа проходит непродуктивно. Сегодня мы ничего не выясняем, не отвечаем на старые вопросы и не формируем новые. Когда время моего сеанса заканчивается, мне кажется даже, что Чонха выдыхает с облегчением, избавляясь от моей сегодняшней тягостной компании. Не знаю, как она, но я точно выдыхаю и спешу покинуть кабинет и спуститься вниз к Крису. *** — Феликс — что? — переспрашивает Кристофер, округлив глаза. Мы снова сидим на веранде Старбакса, перешёптываясь, как два влюблённых студента. Только вот тема нашего разговора и в этот раз совсем не сахарная. — Ну ты же сам сказал тогда на Чеджу, а что, если наша «крыса» — это Феликс? — Я тоже нервничаю: разрываю в мелкие кусочки салфетку и скатываю всё это в мягкий шарик. Крис бросает хмурый взгляд на пластырь у меня на указательном пальце под кольцом, но все свои догадки решает оставить при себе. С тех пор, как я проснулась сегодня посреди ночи, я всё размышляла над тем, стоит ли мне делиться своей неожиданной догадкой с телохранителем. А потом всё никак не могла подобрать правильные слова. Выговорить вслух такие обвинения мне будто что-то физически мешало. Феликс был моим лучшим другом всю жизнь, и терять его сейчас, терять почти последнее, что у меня осталось, было невыносимо тяжело. Кристофер не отвечает. Он складывает на груди руки и смотрит куда-то сквозь меня, видимо, задумываясь над моими словами. — Ты слышал весь наш с ним разговор вчера, — добавляю я. — Я рассказала ему про ход расследования — Джексон ищет предателя, который сдал, где и когда мы будем, — он стал странно себя вести, а вернулся на веществах и всё время повторял… — «Это был я», — заканчивает за меня Кристофер. От меня не укрывается, что он не протестует, не спешит заявить, что Феликс не такой, и не защищает его. Крис берёт свежую салфетку и бережно подносит к моему лицу, вытирая у уголка губ. Я машинально перехватываю её. Кончики наших пальцев цепляются друг за друга, и парень одёргивает руку, как от удара током. Я отдираю прилипшую к губе салфетку и замечаю на ней красные пятнышки — прокусила до крови. Я достаю из кармана телефон Феликса; на стекле задней панели под прозрачным чехлом — размашистый автограф Наён из «Твайс» («дорогому Феликсу»!). Я выкладываю телефон на стол перед Крисом. — Всю жизнь его пароль был 2000, — говорю я. — Но теперь он не подходит. Чтобы понять, в праве ли мы подозревать Феликса в чём-то, нужно просмотреть его переписки. — Или поговорить с ним, — давит Крис. — Лезть в его телефон как-то неправильно. — Прямо сейчас мы ведь не можем поговорить с ним. Насколько я знаю, он всё ещё без сознания, разве нет? — язвительно добавляю я и почти отпихиваю от себя кружку с остывшим кофе. Мимо проходит официантка кофейни, и я, улыбаясь ей, снова беру в руки кружку и опускаю нос в свою белую мокку, чтобы не вызывать косых взглядов. — Это буквально вопрос жизни и смерти. Кристофер тяжело вздыхает и вертит телефон Феликса в руках, словно неизвестный ему магический артефакт. — Ладно. Я посмотрю, что можно сделать, — сдаётся он. — У меня есть знакомые, которые могут без лишних вопросов залезть в то, что тут прячется. Если тут что-то вообще есть. Я киваю. Телефон вдруг звонит. Но это не телефон Феликса, а мой. На экране высвечивается: «Папа». Я вопросительно хмыкаю, показываю экран Крису, и тот красноречиво машет рукой, чтобы я быстрее взяла трубку. — Да, пап? — отвечаю я. — Ты где? — его голос звучит строго. Я тут же пугаюсь. — В «Старбаксе». Но не волнуйся, я с Бан Чаном, мы уже… — Быстро домой, — резко перебивает отец. Опешив от его тона, я так и сижу с открытым ртом. Папе не была чужда строгость, но так он со мной никогда не разговаривал. — Что слу… Он снова не даёт мне договорить. — Быстро, — повторяет он и кладёт трубку. Крис смотрит на меня и вопросительно кивает. В ответ я качаю головой. — Сказал ехать домой. — Мой голос звучит слабо и пересушено. — Что-то случилось? — Крис не уточняет вопрос, но в беспокойных отзвуках его голоса я как наяву слышу: кто-то умер? на кого-то напали? детектив что-то узнал? Я снова качаю головой. — Не похоже. — Я одним махом допиваю сладкую сливочно-шоколадную пену и вытираю губы остатком очередной разодранной салфетки. — Мне кажется, он меня… ругал. Крис хмурится. — Вот-вот, — соглашаюсь я. — Я тоже ничего не понимаю. Но стоит поторопиться. Мы уже идём к машине, когда нас окликает официантка. Она спешит к нам, сжимая что-то в руках. Крис сразу делает незаметный шаг к ней, вставая между нами и отделяя её от меня. — Вы друзья Ян Чонина? — спрашивает она очень вежливо. — Аня и Крис? Крис, как обычно, позволяет мне ответить. Я киваю. — Сегодня не его смена, но он просил передать вам это, если вы вдруг придёте. — Девушка протягивает мне то, что держит в руках, — незаклеенный конверт. — Спасибо, — кланяюсь я. Поклонившись в ответ, девушка уходит. Я достаю из конверта два приглашения на мюзикл и лаконичную записку: «Мой дебют :Р Ян Чонин». Премьера запланирована на двадцатое марта. Увидев знакомую дату, я поджимаю губы — это день рождения Хёнджина и Йеджи. Один билет оставляю себе, остальное передаю Крису. Тот с интересом изучает бумажки. — Быстро он пробился, — впечатлённо комментирует Крис. Я только киваю и сажусь в машину. *** Когда мы доезжаем, на город опускается туман. Он влезает под кожаную куртку, в которую я кутаюсь, пока бегу до дома, влезает под капюшон моей толстовки и остужает на мне мои серые джинсы. Дом в такой монохромной мокрой обстановке выглядит, словно прямиком из фильмов ужасов, неуютным и холодным. Крис, едва выйдя из машины, чувствует смену не только уличной погоды, но и «семейной»: он не позволяет себе ни одного лишнего слова и следует за мной с гипнотизирующе привлекательной армейской выправкой. Он открывает мне дверь в дом, и перед нами тут же склоняются в больно формальных поклонах Хисон и Ёнхи. Сбрасывая у входа ботинки, я поджимаю губы и напрягаюсь. Даже свою влажную куртку отдаю неохотно — хочется в ней спрятаться. Крис за моей спиной пытается слиться со стеной. Мне навстречу из глубины дома выходит отец. Уже по его лицу понятно, что он в ярости, в горячей взрывоопасной ярости. — Ли Ёнбок до сих пор не пришёл в сознание, — гремит его грозный голос безо всяких вступлений. Я вижу, как отец хочет вцепиться мне в плечо, чтобы удержать меня на месте на случай, если я решу вдруг убежать, но в последний момент передумывает и просто сжимает руки в кулаки. — Он отравился очень серьёзными наркотиками. Отец перечисляет три названия. Мне из них знакомо только одно, расхожее и страшное. — Я не знаю, чтó он употребил и где всё это взял, — защищаюсь я, всё ещё не понимая, почему за проделки Феликса получаю я. — Не сомневаюсь, — продолжает отец. — Только вот ещё при нём обнаружили твои таблетки. Как и в его крови. Об этом-то ты что-то знаешь? Можешь объяснить? Эта новость пригвождает меня к полу. Я молча опускаю взгляд. Отец понимает всё и без слов. Он устало вздыхает. Он не просто зол. Он разочарован. — Ты знал? — спрашивает он у Криса. — Конечно, он не знал, — тут же вступаюсь я. Не хватало ещё, чтобы Крису влетело за то, что он просто не лез не в своё дело. Отец продолжает ждать ответа от телохранителя, словно я вовсе ничего не говорила. — Нет, председатель Мин, боюсь, что я ничего об этом не знал, — подыгрывает мне Крис. Я не решаюсь обернуться на него, но голос его звучит вполне уверенно. Кажется, отец остаётся удовлетворённым таким ответом. Он снова переключается на меня. — Тебе нужно будет дать показания полиции, — вздыхает он. И добавляет, не позволяя никаких возражений: — Но сначала расскажешь всё Джексону. — Понятно, — сухо отзываюсь я и уже шагаю к лестнице на второй этаж. — Пойду соберу вещи. Отец уже на пути обратно в свой кабинет как бы между прочим бросает: — Ты не никуда не едешь. — Что?! — Я задыхаюсь от возмущения. — В смысле никуда не еду? Я еду к маме! Я еду в Россию! Ты же обещал! Отец ни на секунду не останавливается. И я кричу ему в спину, пока он не исчезает из виду за дверьми и стенами дома.

11 марта 2025

Я провожу на телефоне с мамой всю ночь. У неё уже давно наступило утро и пришло время приниматься за работу, но мы только и делаем, что обсуждаем то, как резко отец отменил поездку. Мама делает всё, что в её силах, но надавить на отца она не может. Особенно сейчас, когда он на взводе. В конце концов нам ничего не остаётся, кроме как договориться немного подождать и посмотреть, как будут разворачиваться события дальше. О причинах ужесточения моего домашнего ареста мама, кажется, знает, но прямо не упоминает, то ли опасаясь, что наш разговор могут прослушивать, то ли тоже разочарованная тем, что я сделала. В обед я ненадолго засыпаю, но сплю тревожно и неглубоко, словно под действием энергетика. В конце концов я сдаюсь и встаю, принимаю холодный душ. В качестве протеста против наказания я не выхожу из комнаты даже на завтрак и не принимаю кофе и закуски, которые горничные оставляют на подносе под дверью моей комнаты. Весь день я сижу на полу и читаю. «Скорбь Сатаны» Марии Корелли поучает меня не хуже Криса или моего отца, снова и снова тыкая меня носом в мою несерьёзность и стремление понравиться другим, из-за которых я, как и главный герой романа, постепенно теряю границу между тем, кто я есть, и тем, кем я хочу казаться. После очередного не очень искусно завуалированного морального урока, который один персонаж романа преподаёт другому, я в раздражении захлопываю книгу и откладываю обратно на полку. Там же пальцы нащупывают конверт, и я беру в руки до сих пор нераспечатанное письмо от профессора. Я верчусь в поисках ножниц или ножа, но в итоге просто разрываю конверт руками. Из него сначала выпадает сложенный в несколько раз старый тетрадный листок, а только потом — аккуратное письмо, как всегда, рукописное. Сначала я читаю письмо: оно слишком короткое, чем и привлекает мое внимание. «Новые студенты нашли это в общежитиях. Сначала думал выбросить, но, учитывая ситуацию, решил прислать вам на память». Я разворачиваю тетрадный листок. На нём кривые строки на корейском языке, написанные разными почерками, — чья-то переписка, листок, который передавали друг другу во время университетской пары, чтобы общаться и не создавать лишнего шума. Почерк Хёнджина я узнаю сразу: нарочито неаккуратный, но почти каллиграфический. Второй почерк — мой: маленькие буковки заваливаются влево. Мне нужно пару мгновений, чтобы вспомнить, что эта переписка вообще когда-то состоялась. Это случилось на первом курсе. Я и Хёнджин только-только сблизились и начали друг другу нравиться и очень переживали, как к этому отнесётся Феликс, потому что друг ревновал нас обоих ко всем подряд и не любил, когда наше внимание хотя бы на секунду доставалось не ему. Тогда он не умел ещё так хорошо притворяться смелым и уверенным в себе. В ходе переписки, за несколько коротких фраз мы с Хёнджином пришли к выводу, что рассказывать Феликсу про нас было ни в коем случае нельзя, и в первую очередь нужно было пытаться сохранить нашу дружбу втроём, а не рушить её в угоду отношениям. Последняя строка на листочке принадлежит Хёнджину. Она мягко подбадривает: «Мы справимся», — с нарисованным в конце сердечком. Я складываю тетрадный листок по уже промятым на нём сгибам в небольшой квадратик и понимаю — мы не справились. *** Немного позже мне звонит Кристофер. Я беру трубку, уже зная, что он скажет. Он бы не звонил, если бы дело не было серьёзным. Я слышу его слова словно сквозь плотное одеяло. — Прости, что сразу тебе не поверил, — вздыхает он, и я плотно сжимаю кулак, больно упираясь ногтями в свою же ладонь. — Я разблокировал телефон… — Перешли мне, — перебиваю я. — Я сама посмотрю. Пауза. Ещё один тяжёлый вдох Криса. — Сейчас пришлю, — соглашается он. По его тону я понимаю, что разговор закончен, и он сейчас бросит трубку. Поэтому я спешу добавить: — Свяжись с Минхо. Переняв аккуратность из утреннего разговора с мамой, я не позволяю себе углубиться в объяснения того, что Ли Минхо, вроде как, уже должен помогать мне расследовать это нападение и что ему для этого было бы полезно узнать про роль Феликса. Крис выдерживает паузу, давая мне понять, что услышал меня, и, так ничего и не ответив, отключается. Именно тогда, когда мне больше всего нужна моя свобода, чтобы присоединиться к моим «рыцарям» и разобраться в том, кто и зачем пытается мне навредить, я вынуждена сидеть дома, почти буквально связанная по рукам и ногам отцовским наказанием. Телефон дзынькает оповещением о сообщении. Я открываю чат с Кристофером и скачиваю заархивированную в крохотный документ переписку Феликса с кем-то неизвестным. Я ещё полчаса смотрю на бесцельно горящий экран телефона прежде, чем решаюсь открыть документ и прочитать чужие сообщения. *** Вечером отец возвращается из офиса вместе с детективом Джексоном Ваном, который должен выслушать мою версию того, что произошло с Феликсом в воскресенье, перед тем, как я смогу дать убедительные показания корейской полиции. Отец бросает лишь пару вежливых слов и оставляет меня наедине с детективом в своём кабинете. — Я доверяю твоему подходу, — устало объявляет отец и удаляется. Никакого напутствия для меня у него нет. Джексон Ван, как и в прошлый раз, когда я его видела, одет очень странно: словно его во дворе нашего дома ждёт яхта, на которой он прибыл сюда прямо из Бодрума. Только вот в этот раз на его внешний вид мне совершенно наплевать. Мне наплевать на разочарование отца. Наплевать на корейских полицейских, которые ждут меня в участке сегодня вечером для дачи показаний. Я почти физически ощущаю огромную дыру у себя в груди и искренне удивляюсь, как её не замечают горничные, отец или хотя бы детектив, сидящий передо мной. Края этой дыры осыпаются, как старая штукатурка со здания, при каждом моём движении, делая рану всё глубже и больнее. Ещё до того, как бодро настроенный Джексон успевает задать мне хоть какой-нибудь вопрос, я хлопаю по столу стопкой из нескольких листов: распечатанная на принтере переписка из телефона Феликса. Джексон понимает этот намёк и принимается читать распечатанные сообщения. Я испытываю садистское злорадство, когда вижу, что расслабленное и уверенное выражение лица детектива Вана наконец-то преображается в серьёзное и сконцентрированное. Это — важное дело. Пусть относится к нему как полагается детективу. — Как вам достались эти данные? — спрашивает Ван. Он поднимает на меня взгляд, по которому видно, что в своей голове он уже снова что-то просчитывает, перестраивает и обдумывает. — Покопалась в телефоне Феликса, — отвечаю я, не уточняя, что делала это не лично. — Угу, — мычит Джексон и снова надолго опускает глаза в выложенные перед ним на столике листы. После невыносимой паузы он наконец говорит: — Для ваших личных отношений с господином Ли Феликсом в дальнейшем — это, конечно, краеугольный камень. И, стоит заметить, далеко не самый надёжный. Но вот нашему расследованию эта улика помогает не слишком. Я пропускаю мимо ушей едкий комментарий. — Не помогает? Почему это? Это же… Вооружившись ручкой из нагрудного кармана рубашки, Джексон Ван услужливо подчеркивает некоторые предложения в переписке и протягивает листы обратно мне. Так же, указывая ручкой, он демонстрирует мне свои доводы. — Вот тут мы видим, что Ли Феликс не собирался убивать своего друга. — Я только открываю рот, чтобы задать вопрос, как Джексон уже настойчиво продолжает объяснять: — Неизвестные, а их именно двое, сравните манеру речи тут и тут… Они написали ему первыми. Феликс сам их не искал. Это — раз. Неизвестные утверждали, что хотят разорвать потенциальный брак между вами и покойным Хван Хёнджином. Вот здесь они прямо уточняют, что хотят вас рассорить, а про убийство нет и речи. Это — два. Я по-прежнему пытаюсь возразить, но Джексон мне не позволяет. — Есть и более очевидные факты, — методично выкладывает он, указывая ручкой на другой абзац. — Почему вы не обращаете внимания на то, что время и место, которыми поделился Ли Феликс с вашими недоброжелателями, совсем не совпадают со временем и местом произошедшего в итоге нападения? Я покорно молчу и перечитываю строку, в которой Феликс после долгих уговоров наконец выдаёт адрес и время: аэропорт Кеннеди, шесть утра, почти через неделю после наступления нового года. Я скептически хмыкаю. Нападение в Нью-Йорке действительно произошло совсем не там и намного раньше. Джексон заканчивает: — Даже ослеплённому ревностью человеку не прощается так глупо пренебрегать своей и чужой безопасностью и раскрывать детали своей частной жизни незнакомцам в интернете. Но глупость — единственное, в чём Ли Феликс действительно виновен. — Мужчина делает паузу, привлекая моё внимание к своей мысли. — Госпожа Мин Анабель, очевидно, что вашего друга пытаются подставить. Как пытаются подставить и Ли Чэрён из офиса господина Ли Минхо. Я отвожу глаза, задумываясь. Действительно. Получается, кто-то упорно путает за собой следы. — Феликс не виноват, — выдыхаю я. Джексон хмурится: — Не всё так просто. Технически — нет, нападение произошло не по его вине. Но он этого не знал. И, наверное, не знает. Прощать его или нет, вы сможете решить потом. Детектив собирает со стола распечатки с переписками и убирает в свою кожаную папку. — Если вы закончили играть в Нэнси Дрю, давайте всё же вернёмся к насущному вопросу… Я набираю воздуха в грудь, чтобы попросить Джексона обратиться к Минхо и Крису, которые, наверное, смогут рассказать ему ещё что-нибудь полезное по этому делу, но в итоге передумываю и так ничего и не говорю. Детектив Ван смотрит на меня, изогнув бровь в немом вопросе. Я качаю головой: неважно. Джексон пожимает плечами. *** Этим же вечером по совету Джексона Вана я рассказываю полиции, что Феликс, заметив, что я не принимаю прописанные мне лекарства, без моего ведома украл у меня таблетки. Если бы я призналась, что давала ему их сама, мне бы могло грозить наказание за нелегальное распространение рецептурных препаратов и ещё несколько мелких статей. Снимая с себя ответственность таким образом, я никак не могу заставить себя почувствовать за это вину. Любые мысли о Феликсе теперь вызывают во мне только вязкую обиду. Я всё-таки потеряла и Феликса тоже. Хоть и не таким способом, каким боялась.