13. Красные огни. Часть 2

14 марта 2025

Время на часах переваливает заполночь. Стриптиз-клуб сегодня не принимает посетителей по указанию Хана, оказавшегося владельцем заведения, и мы с Чонином сидим совсем одни в тёмном зале, обитом красным бархатом и чёрной кожей. Громко играет музыка. Девушки в красивом белье танцуют в пустых альковах, на пилонах и в золотых клетках, подвешенных под потолок. Крис и Хан, склонившись над парой ноутбуков за барной стойкой, о чём-то перешёптываются, размахивают руками, хмурятся. Они перебивают друг друга, указывают на экраны и подолгу молчат, задумавшись и глядя в разные стороны. Бармен, стройный парень с розовым ёжиком волос, поодаль от них, как заведённая игрушка, натирает белым полотенцем пивные кружки. Я опускаю глаза в письмо, которое передал мне Хан. Здесь слишком темно, чтобы разглядеть рукописные буквы, но я успела прочитать его в машине, пока мы сюда ехали. Всё, от любимой отцом плотной бумаги до оттиска на сургучной печати, было один в один таким же, как на письмах, что он прикладывал к своим подаркам и отправлял мне в Америку и в Кембридж. Хорошо, что здесь я не могу разглядеть ни слова, — содержимое письма меня совсем не радует. Оно не строгое. Оно не обидное. Оно очень простое, честное, и этим разбивает сердце похлеще любых изощрённых обвинений и многослойных ругательств. Посыл письма отца прост: «Если ты полезешь в это дело, то сделаешь всё только хуже». Конечно, он разберётся без меня. Конечно, меня расследование совсем не касается, даже если преступники именно меня убить и пытаются. Я убираю письмо в карман. Хочу посмотреть, чем заняты Крис и его хакер, отвлечься от духоты тревожных мыслей, но вот я поднимаю глаза и с досадой обнаруживаю, что за баром их уже нет. Привстав на алом бархате диванчика, я оглядываю пустой зал. Танцующие девушки поменялись местами. А вот парней нигде нет. Я поворачиваюсь к Чонину. От удивления у меня тут же глаза на лоб лезут: по обе стороны от моего младшего друга уже сидят стриптизёрши в элегантных кружевных комбинациях. Одна из них обеими руками обнимает Чонина за плечи. Вторая — осторожно гладит парня по колену в голубых джинсах. Покачав головой, я встаю и подхожу к парню за баром. Сфокусировав на мне глаза, пугающие светло-жёлтыми контактными линзами, он откладывает кружку и полотенце. — Чего вам предложить, госпожа? — спрашивает он. Вежливая грамматика и вычурное обращение совсем не вяжутся с его монотонным грубоватым голосом. — Босс Хан сказал, что сегодня всё за счёт заведения. — А где сам босс Хан? — Вам туда нельзя, — так же спокойно отвечает парень. — Не попробуете макколи? В ответ я только кривлюсь. — Нет, спасибо, — заставляю себя натянуто улыбнуться. — И правильно! — раздаётся сбоку мягкий женский голос. Я оборачиваюсь. Рядом со мной, уперев руку в бедро, стоит стриптизёрша с длинными волосами, выкрашенными в сияющий клубничный блонд. — Ей же не пятьдесят лет для традиционного алкоголя. Предложи лучше «Лонг-Айленд» или мохито. Я обожаю мохито! Под голубой шёлковой сорочкой девушка до ужаса худая и на громадных каблуках туфель стоит как на ходулях, но даже так она умудряется пройти к барному стулу, покачивая бёдрами, и элегантно усесться на него, закинув ногу на ногу. — Ты хочешь мохито? — переспрашиваю я, присаживаясь на краешек стула рядом с девушкой, и достаю пару купюр из внутреннего кармана пиджака. Обычно я не ношу с собой много наличных денег — для этого у меня есть Кристофер, но на стриптизёршу мне хватит с головой. Девушка по-лисьи улыбается. Я поворачиваюсь к бармену: — Мохито для прекрасной девушки. — Я не буду пить одна-а, — вяло сопротивляется девушка. Ну естественно. — Тогда два мохито, — добавляю я. Бармен напоминает, что для гостей Хана всё за счёт заведения, но я настаиваю на том, чтобы заплатить, будто нечаянно мелькая пачкой налички перед стриптизёршей. Бармен отходит, чтобы приготовить напитки. — Я — Розэ, — девушка протягивает мне руку (лениво, будто кошка лапку) и очень нежно пожимает мою, обхватив только мои пальцы. — А ты? В отличие от бармена, Розэ говорит со мной не вежливо, а на равных, даже по-дружески. — Меня зовут Аня, — отвечаю я. — Аня? Как красиво! Ты иностранка? — Розэ склоняет голову набок, и водопад шёлковых волос пересыпается из-за спины на плечо. — Моя мама иностранка. Она живёт очень далеко, — отвечаю я. Я очень осторожно подбираю слова. Мне нужно раскрыться настолько, чтобы Розэ думала, что я ей доверяюсь, но не настолько, чтобы почувствовать себя мерзко, изливая душу в таком месте. — У тебя тоже необычное имя. Это псевдоним? — Нет. Я из Австралии. Как удобно. — Мой лучший друг тоже из Австралии, — улыбаюсь я, как будто это очень важное совпадение что-то значит. — Как чудесно. Бармен ставит перед нами два стакана с мохито. Соломинки в них разного цвета: белого и чёрного. Я опережаю Розэ и беру тот, что стоит ближе к стриптизёрше, с белой соломинкой. Но моя догадка о том, что в её коктейле не будет алкоголя, оказывается ошибочной. Я отпиваю глоток — её мохито тоже алкогольный. Розэ продолжает улыбаться, словно ничего не заметила. Она берёт второй стакан и соскакивает со стула. Протягивает мне руку: — Пойдём, мне надо танцевать. Я даю Розэ руку и позволяю утянуть себя на диванчик. Она усаживает меня, а сама, отставив свой бокал на низкий столик, цепляется за пилон рядом с диваном сгибом голых коленей и легко вертится на нём. — Ты можешь отвести меня к Хану? — забрасываю удочку я. Как я и ожидала, выловить мне ничего не удаётся. — Не-а, — кокетливо откликается Розэ. В зале душно и почти жарко. Музыка без слов и безупречный танец Розэ гипнотизируют. Я потягиваю мохито через соломинку, даже не замечая этого. Удивляюсь, когда коктейль заканчивается. Едва я допиваю, сразу ощущаю, что коктейль крепче, чем мне казалось до этого. Голова становится легче, а взгляд фокусировать становится труднее. Бармен забирает у меня из рук пустой бокал и предлагает: — «Лонг-Айленд»? Я сначала киваю и только потом понимаю, что вообще-то не хочу больше пить. Но всё равно, словно заколдованная, принимаю новый коктейль из рук парня. — В этот раз за счёт заведения, — улыбается бармен. И я зачем-то продолжаю пить. Розэ подходит ближе, и, когда она вдруг почти садится на меня, встав костлявыми коленками по обе стороны от моих колен, я понимаю, что я почти не чувствую собственной кожи. Поэтому полы голубой сорочки стриптизерши щекочут меня словно через толщу воды. Меня Розэ не касается. Её ладони упираются в спинку дивана по обе стороны от меня, и она танцует, приближаясь и отдаляясь от меня глубокими плавными волнами. — Отведи меня к Хану. Я достаю крупную купюру и цепляю за резинку подвязки на её худом бедре. Розэ улыбается. Она продолжает танцевать. Вместо того, чтобы положить руки на её талию или торчащие косточки таза (ничего сексуального), я вдруг провожу тыльной стороной пальцев по внутренней части её бедра — под подвязкой и кромкой сорочки плохо прячется россыпь коротких белых шрамов. Улыбка Розэ невозмутима. — У тебя тоже такие есть? — мурлычет она. — Нет. — Даже если бы мне хотелось, позволить себе такое я не могу. Такие шрамы носить придётся не только мне на своём теле, но и моей семье на её репутации. Причём, скорее всего, не одно поколение. — Мне нужны Хан и мой телохранитель. Розэ со вздохом сдаётся. Она перестаёт танцевать и просто садится на мои колени. Весит она даже меньше, чем я ожидала. Она задумчиво смотрит на меня долгое молчаливое мгновение. — Если вдруг ты решишь заказать приватный танец, — невзначай начинает Розэ, поправляя длинную причёску, — мне придётся отвести тебя в приватку. Но если ты выйдешь из приватки в туалет, а потом ошибёшься поворотом в коридоре, то ты случайно окажешься в крыле помещений для персонала. Но туда лучше не ходить: там находится кабинет нашего босса. — Спасибо, что предупредила, — киваю я. — Я буду внимательна. А сколько стоит твой приватный танец? Розэ мило улыбается и машет мне, чтобы я достала деньги. Я достаю пачку купюр и отсчитываю, пока она меня не останавливает. Я досчитываю ещё пару купюр и отдаю девушке. Она соскакивает с моих колен и снова предлагает мне руку. Ухватившись за неё, я встаю. Меня не шатает, но я плохо ощущаю себя в пространстве и даже радуюсь помощи. Я бросаю взгляд на Чонина. У него с девчонками не происходит ничего похожего на соблазнение и развод. Обе стриптизёрши сидят вокруг парня вполне свободно и удобно. Они смеются, что-то активно обсуждая и едят крохотные бутерброды с огромной тарелки с закусками. Перестав за него беспокоиться, я следую за Розэ прочь из общего зала в закуток узкого коридорчика. И сразу примечаю, где сразу за туалетами, находится та самая развилка, делящая помещения на крыло с приватными комнатами и техническими помещениями. Розэ заводит меня в ближайшую приватку и закрывает, но не запирает, за нами дверь. Помимо диванчика, в этот раз кожаного и более широкого, в комнате находится пилон, подвесная клетка и небольшой стеллаж. На его открытых полках стоят бутылки с алкоголем и стаканы. В закрытых, как я подозреваю, находится всё остальное, что может понадобиться клиенту в приватке. Розэ берёт две стопки, обмакивает кромку в широкую солонку и наливает нам с ней по текиле. — Комплимент, — подмигивает она и отдаёт мне одну стопку. Мы переплетаем руки и пьём на брудершафт. Я трясу головой. Эта стопка была лишней. Не дожидаясь намёка от Розэ, я сразу выхожу в коридор и иду в нужное крыло. Помещений тут много — тёмный коридор полон одинаковых белых дверей, узких прямоугольников, вырезанных в красных обоях. На них нет ни номеров, ни табличек, ничего, что указало бы на назначение помещений. Я не теряюсь, решая, какую мне выбрать дверь, лишь потому что одна из них, самая дальняя, приоткрыта, и я хочу проверить её в первую очередь. Прокравшись по коридору, я замираю перед приоткрытой дверью и прислушиваюсь. Голосов не слышно, но слышно телевизор: ровный ритмичный голос репортёрши, повествующий сюжет её репортажа. Я аккуратно заглядываю в щель между дверью и дверным проёмом. Она слишком мала, чтобы я могла в неё протиснуться, но её достаточно, чтобы мой взгляд упал прямо на небольшой телевизор на стене. Сеульский полицейский участок. Полиция пытается отогнать небольшую толпу, собравшуюся у здания. Пока из грузовика прямо к зданию выгружают что-то большое, некоторые люди возмущаются и ругаются, а некоторые, наоборот, подбадривают грузчиков. Я щурюсь, пытаясь разглядеть, что это за предмет. Мне подсказывает голос репортёра: — …к зданию полицейского участка района Пхёнчхандон в Сеуле, где сейчас, по мнению нетизенов, удерживается внебрачная дочь главы компании «MinArtLife», послано полдюжины похоронных венков. Крупным планом венки у входных дверей. Моё имя на них заблюрено, но я знаю, где его искать, поэтому всё равно нахожу. Надпись «Ты виновата в смерти Хван Хёнджина!» никто не блюрит. Такие же, судя по всему, были посланы и в несколько реабилитационных клиник и адресованы Феликсу. Угрозы на них немного иные — венки предостерегают Феликса от дальнейшего общения со мной, напоминая, как ему это уже вышло боком. Если верить репортёрше, кто бы ни послал венки, с клиниками они не угадали. Все учреждения, получившие такие неприятные подарки, открыто заявили, что наследник Ли Ёнбок ни в одном из них не содержится. К горлу подступает тошнота. Все эти венки — не более, чем интернет-флэшмоб. Пользователи пытаются хайпануть на резонансной теме. Обсуждать детей чеболей, о которых людям вообще-то в принципе известно довольно мало, им интереснее, чем айдолы или западные кинозвёзды. То, что эта акция не имеет никакого отношения к настоящим преступникам, легко выдаёт то, что пославшие венки не знают, где именно мы находимся. А ведь те, кто так хочет меня убить, до сих пор прекрасно представляли, как меня найти. Я отодвигаюсь от дверного проёма. От духоты помещения и навязчивых запахов парфюма, пыли и кальяна меня начинает мелко трясти. Текстура обоев неприятно шуршит под пальцами, когда я опираюсь на стену рукой. Музыка из зала пульсирует басом прямо внутри моей черепной коробки. Хорошо, что здесь хотя бы довольно темно, а иначе такая сенсорная перегрузка грозила бы мне обмороком. Я шагаю обратно в направлении туалета. Долго держу руки под струёй холодной воды, пока кожа не теряет чувствительность. Даже шум воды выводит меня из себя. — Эй, — раздаётся сзади голос Розэ. Он звучит на удивление сочувственно. Я отрываюсь от сверления глазами начищенной белоснежной раковины и встречаюсь глазами с девушкой в отражении. — У тебя всё в порядке? Не дожидаясь ответа, Розэ топает ко мне громадными каблуками и выключает воду. В руках она держит бутылку негазированной воды и какой-то пакетик. Я сквозь отражение наблюдаю, как она вскрывает бутылку, сливает с неё немного воды в раковину и высыпает в воду белый порошок из пакетика. Закрутив пробку, Розэ встряхивает бутылку (при этом она смешно морщится) и протягивает её мне. — Что это? — Я прекращаю играть в гляделки со своим злобным двойником в отражении и оборачиваюсь на стриптизёршу. — Сорбент. — Она откручивает для меня пробку и суёт бутылку мне прямо в руки. Бутылка до этого была невскрытая, да и пакетик с лекарством выглядел знакомым, но я всё равно не стала бы в здравом уме пить то, что подсовывает мне стриптизёрша в туалете клуба. К счастью или нет, но сейчас я не в здравом уме. Я в несколько глотков выпиваю всю оставшуюся в бутылке воду. Розэ за локоть тянет меня по коридорчику к запасному выходу: — Пойдём подышишь. Только сейчас я обращаю внимание, что поверх её сорочки на девушке надета ещё длинная пушистая шуба. Мы выходим в крохотный внутренний дворик. Тут так темно, что я не вижу ничего, кроме очертаний соседних стен. На улице холодно, особенно после духоты клуба. У меня сразу сводит дрожью челюсть. Но я, игнорируя холод, прислоняю всё ещё ледяные ладони к лицу и без сил опускаюсь на корточки. По щекам текут слёзы. — Я просто очень устала, — говорю я. — Понятно, — отвечает Розэ. Делает вид, что поверила. Она не бросается меня успокаивать. Она не задаёт никаких вопросов, не переминается с ноги на ногу, не зная, как ко мне подступиться. Она просто стоит, сложив на груди руки и внимательно следит за мной. — Тебе нравится здесь работать? — поднимаю глаза я. Но в такой темноте я не вижу Розэ. — Да, — ровно отвечает девушка. — Понятно. — Делаю вид, что поверила. Я сажусь на асфальт прямо в платье. Мы долго молчим в темноте. — Может, уже встанешь? — спрашивает Розэ. В голосе не осталось никакого сочувствия, только холодное спокойствие. — Нет. А затем, не сказав больше ни слова, Розэ возвращается в клуб, хлопнув дверью. Сначала я хочу пойти сразу за ней, но потом перебиваю этот порыв — в холоде улицы мои тревоги движутся медленнее и гораздо меньше раздражают. Холод ночи пробирается всё глубже в моё уставшее тело, и на меня сразу накатывает сонливость. Всё вокруг будто происходит не со мной, а с персонажем кино на экране, а я лишь бесстрастно наблюдаю издалека и никак не влияю на события. Что-то гудит в кармане — пришло сообщение. Достаю телефон. Имя контакта: Ли Ноу. Открываю чат. Я касаюсь пальцами платиновой голубки на шее. Мысли на секунду проясняются, словно я нашла, как заземлиться. «Номер куплен заграницей, использовался, скорее всего, Хван Йеджи». Понятно. Я убираю телефон обратно в карман. Интересно, дорого ли Минхо обошлась такая подсказка мне после всех прямых угроз моего отца?.. Снова эта Йеджи. Йеджи поставляла наркотики Феликсу и написала ему во время нашей поездки в Нью-Йорк, чтобы подставить. Йеджи выспрашивала у меня про мои отношения с Минхо, чтобы с филигранной точностью вмешать в свою игру его якудз и подставить и его. Йеджи подбросила мне вещества, чтобы подставить меня. Допустим, я понимаю, зачем Йеджи убивать своего брата. Но зачем Йеджи нужна я? Я кусаю нижнюю губу. Можно ли назвать меня невменяемой в моём текущем состоянии... Вот что интересовало того, кто звонил с этого номера Ким Чонхе. Кому могло бы понадобиться называть меня невменяемой? Кто выиграет от признания меня официально недееспособной? Догадка пронзает меня ужасом, всю и разом, словно я резко проваливаюсь под лёд. Я открываю рот, пытаюсь наполнить лёгкие, но, словно под водой, я остаюсь немой. Я задыхаюсь. Распахивается дверь. Меня, сидящую на асфальте, освещает прямоугольник красного света из клуба. Свет преграждает силуэт Криса. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что он мне привиделся. Но он вполне реален — хватает меня в охапку и тянет на себя обратно в помещение. За ним мелькает шубка удаляющейся Розэ. Так это она его позвала. — Там ноль градусов. Ты совсем с ума сошла? Может, и сошла. Крис не рассчитывает на то, что я не хочу стоять на ногах. Пытаясь удержать меня в прямом положении, он сам заваливается назад, на спину на ковролин пола. Я падаю за ним. Мои ладони упираются в пол возле лица Криса, запирая его подо мной. Руки парня крепко хватают меня за талию и бедро. Вот он точно знает, как правильно нужно держать девушку, которая на нём сидит. — Ты вся холодная. Его рука потирает моё бедро. Он пытается казаться обеспокоенным, но эта поза влияет на него гораздо больше, чем ему бы хотелось. Я вижу это по его глазам. И чувствую под собой. Пользуясь моментом, я медленно наклоняюсь ближе к лицу парня. У него есть бессчётные мгновения, чтобы остановить меня, оттолкнуть, сбросить, хотя бы отвернуться, но он этого не делает. Он привстаёт и целует меня раньше, чем я успеваю дотянуться. И я бросаюсь в этот огонь, как в последний раз в жизни. У меня кружится голова. Руки Криса скользят по всему моему телу, но я, замёрзшая, почти этого не ощущаю. Я чувствую только, где касаются наши губы и языки. Руки, на которые я уже едва опираюсь, дрожат, и я пошатываюсь. Крис это замечает и перекатывается в сторону, легко оказываясь надо мной. Я с наслаждением откидываюсь на пол. Перед глазами всё плывёт. Меня качает, словно в лодке в неспокойном море. Крис разрывает поцелуй и отодвигается. Ещё секунду нас соединяет развратная нитка слюны. Я вытираю рот рукой. Крис тяжело дышит. Я посмеиваюсь. Крис, заразившись, тоже приподнимает уголок губы в усмешке. — Что смешного? — спрашивает он. — Оппа, — говорю я. Усмешка Криса становится неуверенной. Это не самое подходящее обращение для него. Но я и не обращаюсь к нему. — Юнги-оппа, — поясняю я. От усмешки Криса не остаётся и следа. Впрочем, может, какой-то след и остаётся, но я не могу его различить из-за того, как же сильно у меня кружится голова. — Что? — загробно тихо переспрашивает парень. — Ты ещё не понял? Меня пытается убить мой грёбаный брат. Крис тут же садится. Я не могу встать вслед за ним. У меня закатываются глаза, и я отключаюсь.