Часть 3 Это пройдет

Спасибо за награду, Krotv8! Стервятник Курю, делая самые маленькие затяжки, какие только дозволяет легочная вежливость — продлить момент. Ее локоть острый, даже через пышную пряжу, я чувствую ее ощетинившийся бытием скелет — издевательски выточенный временем, что произошло от первого розового крика до этого момента в полной тишине. Тень стоит по другую сторону — он часть тишины, наш первый крик был приглушен дерном и песком. Чувствую, как она разглядывает меня, но позволяю. Сердце бьется так, что ткань рубашки шуршит о ткань жилета — тихо, сообщая об этом недоразумении только мне. Переносицу ломит: после долгого напряжения ей наконец позволено на пару мгновений расслабиться. Делаю шаг назад и слышу, как хрустит цементная крошка под каблуком. — Пора идти, — говорю я и отстраняю руку от ее локтя, едва тяну на себя, совсем незаметно. Сейчас в моей голове — ветер, снег. Тихо, как на забытом месте. Но место не должно быть забыто. И я разворачиваюсь, отстреливая бычок за крыльцо. Он делает салют, как на похоронах. Открываю массивную дверь, умудряясь не издать ни скрипа. Стою пару гниений. Она смотрит в половину оборота и улыбается — прекрасная, как цветок посреди пустоши. Чёрные волосы исчезают в черноте двора, игнорируя свет тусклого фонаря. Её рот — красный, расплылся в острой улыбке. Глаза кажутся такими же чёрными, как и окружение. Банши, уже знающая, что я попал. Жду недолго. Запираю за собой дверь, забыв отряхнуть ноги от мокрого снега. Табаки Это сумасшествие, что они тут устраивают каждый вечер, достигает предела — пока мимо меня летит грязная, пахнущая потом и псиной — нечестивой формы, тряпка со Слепого, я злостно жмусь под кокон, вытягивая по нити из наволочки — плету свою паутину. Влетает Черный, взмокший и недовольный, направляется в душ. Совсем не берегут мои нервы, ведь вода — главный враг сухого и теплого места, все это знают. Я принюхиваюсь, высовывая нос из-под одеяла: слышу хромые шаги. Одну пару. Это навевает на меня странный коктейль — сначала тепло в груди, почти радость, а потом, как холодная ложка — тоска, зависть, лёгкое разочарование. Я даже не успеваю разобраться в себе, настолько всего сразу. Сердце будто вскакивает и тут же плюхается обратно. И от перегруза чувств я не выдерживаю: ораторским жестом сбрасываю с себя одеяло, взмываю к потолку, раскидывая руки, как крылья, и выкрикиваю: — Э-эээх, дер-ржите десятером, то ли ещё видано! Будет песня о любви! Но даже из малейшего уважения никто не пытается меня остановить, не сует в рот подушку, не пытается успокоить. Только девчонки хихикают, отталкивая плечами Македонского от кофеварки, который робко пытается забрать из их рук турку, пока они не сварили нефти на всю комнату разом. Гарь В это время в коридорах относительно тихо: фазаны и ударники — ещё на уроках, кутежники, картёжники — ещё отсыпаются. Поэтому я направляюсь прямиком в Третью, чтобы застать его врасплох. Внутренне надеюсь — сердце щебечет, — что встреча будет приятной, а сюрприз желанным. Но знать этого некому — остаётся только проверять. Сегодня на мне спортивные штаны и топ из кружева, в тон штанам — фиолетовая гамма. Я не собираюсь покидать стены, значит, могу позволить себе озябнуть без риска попасть в паучатню. Надеюсь, что мой вид также удивит его. Хочу, чтобы он знал и видел, какая я разная, а не только его маленькая фанатеющая копия — как те девчонки, ободравшиеся в цветочные платья на манер жены этого фронтмена… Кобейна. Безвкусица. Вот взять хотя бы Эндрю Элдритча — уже куда горячее. Хочу, чтобы он видел меня. Стервятник, в смысле. Меня в смысле. В торбе звенят пара склянок — спирт и мускатный орех. Без греховности: просто идти в гости с пустыми руками всё-таки было бы слишком. А первое всегда пригодится, а второе… моя личная наработка. Но, думаю, и он про неё в курсе. Я стучу в дверь мелкими, быстрыми ударами, как маленький дятел. Она отворяется. За порогом — Красавица. Он замирает, увидев меня. Большие чёрные глаза будто расширяются ещё сильнее — в них отражается моя решимость зайти, прыгнуть в неизвестность. Он отступает неуверенно, покачнувшись. Скрипит дверь. Он не поднимает взгляда, не говорит ни слова. Но его губы беззвучно шевелятся, будто он репетирует фразу, выученную заранее. Плечи напряжены, руки сжаты. Он не умеет встречать гостей. Я бы засмотрелась. Если бы не моё уважение и нежность к Кукле. Если бы не повод, по которому я здесь. Я чуть поклонилась ему, расслабляя плечи, когда вошла внутрь, и спросила мягко, учтиво, искренне вежливо: — Не здесь ли сейчас пребывает не кто иной, как Стервятник? Я бы хотела составить ему компанию сегодня, если никто не возражает. Я сделала реверанс — довольно нелепый в моих спортивных штанах — и развернулась на 360°, оглядывая немногих присутствующих с почтением и смешком на губах. Искренность — тем, кто чист душой передо мной, а игра — всем остальным. Всегда безопасная. Просто мой маленький способ почувствовать себя не беспомощной молью, прислюнявленной крылышками к деревянной стене. — Здесь. Отвечает голос, прежде чем кто-либо другой успевает сказать хоть слово. Голос струится лезвием по шёлку. Стервятник бросает взгляд на Красавицу, и тот с дружелюбной улыбкой ретируется к остальным. Стучит Папина трость, глухо звуча в обилии опавших листьев, пепла и какой-то слизи на полу. — Чем могу быть полезен? Он — в чёрной обтягивающей водолазке и таких же джинсах. Волосы струятся по плечам. Домашний, но не одомашнен. Строг, но на своей территории. Ни секунды слабости, ни мгновения свободы. Я улыбаюсь ему, скрещиваю руки за спиной. — Решила навестить ваше Гнездо. Вот… — наклоняюсь к торбе и выуживаю три склянки спирта в прозрачных бутылёчках с резиновыми заглушками и два пакетика цельного мускатного ореха. Всё покоится на своих местах — меж моих пальцев, я едва удерживаю это, когда Стервятник перехватывает подношения большими, бледными ладонями. — Ах, как же я польщён, — произносит он, передавая содержимое Гупи, который молча уносит дары вглубь Гнезда. — Что Вы, не стоило. Маленькую экскурсию? Чаю? Кофе? Он протягивает руку, будто приглашая вглубь, и, обводя своё логово густо подведёнными чёрными глазами, делает широкий, почти театральный жест. Во мне — бабочки. Я чувствую, как они скребутся. Неприятно, но завораживающе. Хочется согласиться на всё и сразу, прикоснуться к нему как можно скорее — снова. И вот он ведёт меня через стеллажи с растениями: — Не буду скромничать, тут растёт всё. Даже мы. Это — он останавливается и берёт рукой тонкий, длинный лист, так нежно, что я сжимаюсь от укола зависти, — Acacia confusa, — я наблюдаю небольшое дерево, раскинувшееся листьями. Я смотрю на него, потом на Птицу, и пытаюсь отгадать, что происходит. Знакомство с личным или его избегание? Вежливая прелюдия или терпеливый отказ? На очередном растении я будто случайно тянусь к иголке кактуса, соприкасаясь со Стервятником указательными пальцами — в попытке аккуратно потрогать иглы и не отравиться галлюциногенным сумасшествием. Но он уводит руку по касательной, едва касаясь кожи. К этому времени Птенцы уже сделали нам по чашке кофе. Мне предложили сесть на постель, а он занял место за своим столом — в углу комнаты, точно напротив меня. Как на расстоянии выстрела. Он невозмутимо сделал глоток, склоняя белые ресницы к ободку чашки. — Вот так мы и приживаемся здесь, как можем. В тесноте, но в полном порядке, — он ставит чашку на стол. Звук фарфора — хрупкий, короткий, как треск льда. Мои ресницы дрогнули. Я думаю. Уже давно. Пятнадцать минут или вечность. Внутри перекатывается солёная тяжесть: неуверенность, сомнение, щекочущее подозрение. Это игра? Это бегство? Или я чего-то не понимаю вовсе? Может, так и начинаются пары в этом доме — случайно, как зевота. А может, он просто хотел лизнуть меня, как сосульку — ощутить холод на языке, удивиться, и больше не прикасаться. Или укусить, как запечённую картошку в мундире — обжечься, но не запомнить вкус. Интересно. Одноразово. Я устала. От выверенных пауз, от холодной галантности, от игры, в которую меня не спросили, хочу ли я играть. Дело не в Гнезде, а в отсутствии правильной тишины между нами, как была вчера. Сегодня это звучит, как изнасилование отсутствия. Я встаю. Тихо. Медленно. Он смотрит, не шелохнувшись, будто прирос к спинке стула. Я подхожу, не торопясь, с чашкой в руках. Подхожу слишком близко — к его столу, к нему. Ставлю свою чашку рядом с его. Их края почти касаются. Он ничего не говорит. Пауза тянется. Тень за нашими спинами едва заметно колышется, будто дышит. Я не отхожу, держусь прямо, почти касаясь увеченной ногой его колена. Смотрю сверху вниз. Он поднимает взгляд медленно, смотрит сквозь меня, за плечо. Взгляд — уставший, подёрнутый болью, с тонкой пленкой похмелья. Под глазами — припухлости, пара прыщей на левой щеке замазаны то ли гримом, то ли слишком светлой тоналкой. Где он её достал? Мои брови слегка поднимаются, и этот маленький жест сбивает его с толку. Он переводит взгляд на меня, вопросительно. Я наклоняюсь — до уровня его лица. — Я хотела тебя видеть, Птица, питающаяся падалью, — произношу я, чеканно, без помады на губах, но с ожогом в голосе. Между нами — сантиметров двадцать. Рука, которой я опираюсь о стол, находит его пальцы. Касаюсь едва — ногтями к ногтям, кожей к кольцам. Он не отдёргивается. Не шевелится. Смотрит прямо. В ямах его глаз — злость, затравленность, но губы держат вежливую маску, приправленную привычной иронией. — Это пройдёт, — говорит он тихо и закрывает глаза. Я спешно выхожу из Третьей, прощаясь с присутствующими в помещении птенцами кивком головы. Торопливо иду по коридору, выдавливая из себя обязательные приветствия, кивки и улыбки. Спешу на свежий воздух. Уже у запасного выхода, что ближе всего к закутку, сталкиваюсь с интересной компанией: Рыжая и Сфинкс. Она кивает мне с улыбкой и движется дальше в одиночестве, зелёный глаз же стоит, осматривая меня на предмет внутренних и внешних повреждений. — Пойдем, мне как раз нечем было подкурить мысль, Спичка, — говорит он и соприкасаясь со мной плечом дружески приглашая меня на уличную площадку. — Я чувствую, как ты морозишься. Возьми мою куртку. Я молча подчиняюсь. Мне даже не нужно проглатывать возмущение — потому что он есть он. Он дал мне мою любимую, пусть и устаревшую, кличку. Я вожусь с рукавами, пытаясь стянуть их через протезы. Куртка пахнет чужим — чистым, городским, щегольским. Ментолом и улицей. Не как Стервятник. Совсем не как он. Холодно, стильно. Как метро на конечной. Как подъезд, в котором у всех квартира с краю. Мы заходим за угол и закуриваем. Спички оказываются у него, сигареты — у меня. Спичка остаётся тлеть в его клешне, рискуя оплавить материал, но он разжимает грабли в последний момент. — Ты меня когда-то спасла, просто потому что была рядом. А теперь он тонет — а ты сидишь на берегу, глядя, как его уносит. Ну и зрелище, скажу я тебе. Слова проходят сквозь меня, как ток. Не сразу, а волнами. Я откидываюсь на стену. Шершавая штукатурка царапает затылок, волосы цепляются за рельеф. Глаза смотрят вбок. Чтобы не в него. — Я теперь что, сертифицированная спасательница? Голос звучит насмешливо, но внутри уже всё горит. Разворачиваюсь — медленно и с эмоциями кулак врезается в стену. Не громко, но достаточно, чтобы пальцы заныло. Лбом упираюсь в холодную поверхность, прижимаюсь всем телом, закусываю губу, чтобы не заскулить. — Я что, блядь, по-твоему, должна с ним сделать? Зачем всё это, Сфинкс? Что ты ему сказал? О чём попросил? Зачем? На х... — я прерываюсь, потому что со старшими так нельзя разговаривать. Я начинаю плакать — беззвучно. Потому что это с ним — можно. Мне можно. Сжимаюсь в снежок, который швырнут беспечному мелкашу за шиворот, где он растает, смешиваясь с затхлым запахом брошенного младенца. Сфинкс терпит, сдвинув брови, курит свою сигарету. — Никогда тебе не говорил, Гарь. Я не предлагаю тебе — я прошу. А ещё… — сказал он, поворачиваясь ко мне, — Ты — дура. Пошли. И он уходит, пока я какое-то время стою, прижимая белый снег к глазам, чтобы они не опухли от слёз. Стервятник Неспешным трезвучием двигаемся вдоль коридора. Я, Льюис, Тень собственной персоной — безмолвный, напряжённее, чем обычно, как если бы он был чем-то возмущён. Нас всё так же обходят стороной, кроме некоторых девушек, что несутся сломя голову, поражённые Мак Оком, не замечая ничего и никого вокруг. Добираюсь до Кофейника, меряя трёхпалыми шагами потёртый линолеум, на котором остаются чёрные полосы от третьей ноги — к равнодушию, абсолютно незаметные среди общей какофонии. Только дохожу до дверей, как они распахиваются со свистом, и оттуда вылетает остервенелая Габи, кажется, забывшая юбку за одним из столиков. Хотя, скорее всего, мне показалось. Не удостаиваю её даже взглядом. — Я не буду тебе залечивать, Стервятник, ты и сам знаешь, что делаешь, — говорит Сфинкс, закусывая булкой с корицей. Юлит вокруг стола, как ураган, Табаки, явно чем-то возбуждённый, раскидывая вокруг себя мелкий мусор и трофеи. Его я слушаю с предельной внимательностью, ведь от него — то есть, не от него конкретно, но от него самого — зависит моя судьба. — Подумай, от чего отказываешься. Если бы ко мне-е… Эх… Я бы не отпустил ни за что. И из его рта это звучит весомее моих сомнений, даже весомее моего мнения и установок. Становится тошно и неинтересно, но я продолжаю сидеть, только очки выбрал со стёклами потолще и потемнее. Редко что может выбить меня из колеи или испортить настроение, но сегодня был точно паршивый вечер. От её близости, худощавых ног, горячего колена и этих уродливых штанов в три полоски, до её запаха пороха и клубники. Откуда клубника? Если и от помады, то на ней её сегодня не было. Я зарываюсь руками в лицо, под очки, тру глаза, размазывая гуталин и портя свой имидж два в одном. Это пройдёт. Повторяю я себе. И ему. И ей.