Глава 5. Часть 7 "Готов ли ты вырвать свою свободу, Каин?"

Он ворвался в кабинет Донован: помещение было объято огнем, но его взгляд сразу нашел то, что искал. Обугленное тело в кресле. Ее единственный живой глаз, полный ненависти и торжества, встретился с его взглядом. — Я… знала…— Прошипела она хрипло, ведь ее голосовые связки уже были обожжены. У него не было для нее слов. Только действие. Его рука, окружённая багровой энергией, вонзилась в ее грудную клетку с таким хрустом, что его было слышно даже сквозь рев пожара. Он не просто вырывал, а выдирал. Его пальцы, сжимая ее сердце, не просто держали его — они сжигали и сжимали в комок все те годы боли, унижений, все те часы, что она провела с Лэйн в своей лаборатории. — Это за каждую ее слезу,— его голос был низким рычанием, который шел из самой глотки. Он разжал пальцы. Обугленный комок упал на пол, и Каин, не глядя, втоптал его в раскаленный пепел. Не для осквернения. Для окончательности. Следующей целью была камера Авеля. Путь в подвалы был разрушен. Он не обходил завалы: пробивался сквозь них, его крылья, как тараны, разносили бетон и арматуру. Дверь в камеру была завалена балкой. Он уперся в нее плечом и с ревом, в котором сплелись ярость и боль, сдвинул ее. Балка с грохотом упала, и он переступил через нее, как через порог в свое самое темное прошлое. Тишина. Холод. И он. Его брат. Вечно спящий принц в своем хрустальном гробу, плавающий в жидкости, как нерожденный младенец. Это зрелище... это подобие невинности и чистоты... Вызвало в Каине такую волну ненависти, что воздух в камере затрещал от напряжения. Он медленно подошел к столу. Его шаги отдавались гулким эхом в стерильной тишине. Он смотрел на это лицо, так похожее на его собственное, и видел не человека, а идею. Идею всего, что у него отняли. — Проснись,— его голос был низким и скребущим, как по камню.— Проснись и посмотри на меня, брат. Ответом была лишь тишина. Авель безмолвствовал, как и всегда. — Ты не слышишь? Или не хочешь слышать?— Каин приблизил лицо к холодному стеклу.— Ты всегда был таким. Презрительно-молчаливым. Ты позволял матери ненавидеть меня, а сам наблюдал со своей святой улыбкой. Ты поддерживал меня, говорил сладкие слова, а в душе презирал. Я был твоим грязным секретом, Авель? Живым доказательством того, что ты не так чист, как о тебе думают. Он ударил кулаком по стеклу. Треснувшая поверхность заволоклась паутиной. — Ты взял у меня всё!— Его голос сорвался на крик, эхом отразившийся от стен. — Мать! Ее любовь! Мое место в этом мире! Но этого тебе показалось мало, да? Ты забрал у меня даже право на мою собственную боль! Когда они резали меня здесь, в этих стенах, я чувствовал, как ты доволен. Где-то в глубине нашего проклятого родства, ты радовался, что это я, а не ты, лежу на этом столе! Каин отошел. Его крылья нервно вздрогнули. Он снова подошел, и на этот раз его пальцы впились в металлический корпус капсулы. С грохотом, наполовину от ярости, наполовину от нечеловеческой силы, он оторвал стеклянную крышку и отшвырнул ее в сторону. Она разбилась о стену, и жидкость хлынула на пол, расплескавшись по его ботинкам. Каин наклонился над беззащитным телом. Его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Они думали, что, забрав мое сердце, ты станешь им подчиняться? Станешь сильнее? Или послушным и лояльным? Они ошиблись. Ты стал лишь сосудом. Уродливым горшком, в который пересадили цветок, не понимая, что без своих корней он сгниет. И ты сгнил, брат. Изнутри. Твое величие, твоя святость — все это было мишурой, которая рассыпалась, как только тебе понадобилась чужая жизнь, чтобы просто дышать. Он положил ладонь на холодную, влажную грудь Авеля. Прямо над тем местом, где под безупречной кожей должно было биться его сердце. — Ты говорил, что любишь меня. Но твоя любовь была ядом. Она требовала, чтобы я был меньше. Слабее. Несчастнее. Чтобы мое существование лишь оттеняло твой блеск. И знаешь, что самое отвратительное? Его пальцы начали вжиматься в плоть. Медленно. С наслаждением от причиняемой боли, которой Авель даже не чувствовал, но которую Каин чувствовал за него. — Я почти поверил в это. Я почти смирился с ролью вечного изгнанника. Пока не встретил ее. Лэйн. Она посмотрела на меня и не увидела ни твоей тени, ни материного позора. Она увидела меня. Только меня. И ты… ты пытался отнять и ее у меня. Своим существованием. Своей вечной угрозой. Хруст. Его пальцы проломили ребра. Не быстрым ударом, а медленным, точечным давлением. Он чувствовал, как ломаются кости, как рвутся ткани. Он смотрел в лицо брата, ища хоть малейшую гримасу боли, признак того, что он все же там, в глубине этого вечного сна, и чувствует это возмездие. — Эта боль, которую ты сейчас и не чувствуешь… это лишь эхо. Эхо той боли, что ты причинял мне всю мою жизнь. Его рука погрузилась в грудную клетку по локоть. Кровь, темная и холодная, хлынула наружу, заливая его руку. Пальцы нащупали сердце. Его собственное сердце. Оно было холодным. Но оно билось. Слабый, чуждый ритм, отдававшийся в его пальцах. — Оно все еще бьется для тебя?— Прошипел Каин с ледяной яростью.— Моя жизнь… Все еще служит тебе? НЕТ. БОЛЬШЕ. НИКОГДА. Ангел сжал его. Изо всех сил. Бессмертный чувствовал, как мышцы сердца сопротивляются, как оно пытается вырваться из его хватки. И с последним, сдавленным криком, вкладывая в это движение всю накопленную за века ненависть, обиду и боль, он вырвал его. Это был не просто акт извлечения. Это было насильственное отделение. Разрыв самой интимной, самой чудовищной связи. Каин стоял, держа в окровавленной руке собственное, изуродованное сердце. Оно пульсировало в его ладони, сокращаясь в последний раз. Он смотрел на него, затем на зияющую дыру в груди брата, на бледное, пустое лицо. — Теперь ты ничто,— выдохнул Каин.— И я… наконец-то свободен.

***

Каин не помнил, как добрался обратно. Последние метры до фургона он преодолел, почти не чувствуя ног, волоча за собой изуродованные крылья. Дверь распахнулась перед ним, и он ввалился внутрь, едва не рухнув на пол. Фургон тут же рванул с места. Воздух внутри пах лекарствами, кровью и потом. Никто не сказал ни слова. Мехмед лишь бросил на него взгляд в зеркало заднего вида — не упрекающий, не одобряющий, просто констатирующий факт. Каин вернулся. Каин, тяжело опираясь на стену, сделал последние шаги и опустился на колени на привычное место рядом с Лэйн. Его окровавленная рука разжалась почти против воли, и из ослабевших пальцев на грязный, залитый пятнами пол с глухим, влажным стуком вывалился тяжелый комок плоти — его сердце. Оно лежало там, как свидетельство чего-то давно минувшего, что уже не имело над ним власти. Он не смотрел на него. Весь его мир, все его уцелевшие чувства сжались до точки — до хрупкой, бледной руки, лежавшей на одеяле. Он снова взял ее в свою, и его пальцы, только что совершавшие акт абсолютного, беспощадного насилия, теперь с трепетной осторожностью обвились вокруг ее холодных пальцев. Контраст был оглушительным. "Ничего. Ничего не чувствую. Там, где он был… пусто. И во мне… тоже. Просто тишина. Ее рука… холодная. Но не как у мертвеца. Как у спящей. В ней есть жизнь. Еле слышный пульс под кожей. Сделал. Что должен был. Больше некому приходить и отнимать. Никто не придет за ней. Кости ноют. Крылья… будто их перемололи. Голова тяжелая. Я так устал... Хочу закрыть глаза и не открывать. Совсем. Но она дышит. Значит… не зря. Все это… Ворон… Сайрекс… все это не зря. Этот комок на полу… он мне больше не нужен. Он был частью меня. Теперь это просто мясо. Чужое мясо. Стоило вернуться... Чтобы больше не чувствать... Связи... Просто… сидеть. Сидеть и держать ее за руку. Больше ничего не надо. Ни думать, ни решать. Только ждать. Когда она откроет глаза... " Каин закрыл глаза и опустил голову, прижимаясь лбом к ладони Лэйн в своей руке. Адреналин в крови исчез, уступая место опустошенности, которая поглощала все мысли и чувства... Но внутри все еще теплилась надежда, что его ожидание будет хоть и мучительным, но не напрасным. Главное, подождать. Когда она откроет глаза... И он встретиться с ее зеленым буйным лесом вновь...