Глава 5. Часть 8 "Неужто живые позавидуют мертвым?"

Фургон, пыхтя, вполз в темный проем старого ангара, служившего им убежищем. Двигатель заглох, и в наступившей тишине отчетливо стало слышно тяжелое и хриплое дыхание Ворона и тихое, механическое шипение аппарата, помогавшего дышать Лэйн. Дверь распахнулась, впустив внутрь запах пыли, масла и старого бетона. Каин двинулся первым. Он поднял Лэйн на руки со всей  осторожностью, которая осталась в его измотанном теле. Его лицо было маской, но под тонкой кожей на висках пульсировали вены. Ангел не ждал и не оглядывался: его мир сузился до двух точек — хрупкого тела в его руках и медицинского блока, до которого надо было добраться как можно быстрее. Он шел широкими, быстрыми шагами, его поврежденные крылья были плотно прижаты к спине, словно он боялся задеть ими стены и потревожить ее. Сайрекс и Рэя, без лишних слов, синхронно подхватили Ворона. Метис, стиснув зубы, взял на себя основную тяжесть демонического тела. Рэя поддерживала ноги и следила, чтобы не сместить торчащий из бока обломок арматуры. Их лица были мокрыми от пота и сажи, в глазах — тупая решимость. Они шли следом за Каином, молча ведомые к хоть какой-то определённости. Оливия, Мехмед и Ноа вышли из фургона, неся на себе сумки с оборудованием, оружием и остатками медицинских припасов. Они были молчаливым эскортом, чьи взгляды бегали по темным углам ангара, проверяя безопасность. Реджина шла рядом с Каином, ее пальцы уже нащупывали пульс Лэйн на шее. Ее голос, хриплый от усталости, резал тишину отрывистыми командами: — Ноа, беги вперед, открой медицинский блок, запусти генератор! Оливия, стерильные простыни на обе кушетки, все лампы! Мехмед, кипяти воду, ищи спирт, все, что горит! Сайрекс, Рэя, осторожно с поворотом, не тащите, несите! Ее слова действовали как кнут. Группа ожила, засуетилась. Ноа рванул вперед, его шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Каин почти бежал по знакомому коридору, ведущему в глубину убежища. Дверь в медицинский блок была уже открыта, внутри зажглись яркие люминесцентные лампы, загудели приборы. Помещение было спартанским: две металлические кушетки, хирургическая лампа на шарнире, столики с инструментами, полки с медикаментами. Но это было спасение. Каин подошел к ближайшей кушетке, застеленной чистой, но грубой тканью. Он не положил Лэйн — он опустил ее, с бесконечной, мучительной нежностью: его руки разжались с видимым усилием, будто отрывая часть себя. — Отойди, Каин. Мне нужен свет и доступ,— голос Реджины был жестким, без права на обсуждение. Он отступил на шаг, но не ушел. Ангел ушел в тень у стены, а его фигура напряглась, как струна. В это время Сайрекс и Рэя внесли Ворона и уложили на вторую кушетку. Тело демона было ужасающим зрелищем: обугленная кожа, глубокие рваные раны, и в самом центре, в правом боку, торчал рваный обломок арматуры длиной в ладонь, окруженный почерневшей, воспаленной плотью. Реджина, бросив взгляд на Ворона, быстро оценила ситуацию. Ее взгляд метался между двумя столами. Лэйн, смертная, с пробитым легким и едва уловимым пульсом. Ворон, бессмертный, на грани, но его регенерация уже медленно, мучительно боролась с повреждениями. Логика, холодная и безжалостная, диктовала выбор. — Сначала она,— сказала Реджина, подходя к Лэйн.— Его тело будет сражаться за жизнь само. Ей нужна помощь сейчас. Каин, вымой руки, переоденься и надень перчатки с маской. Ты будешь моими руками. Оливия, подавай, что скажу. Рэя, Сайрекс — перевяжите его раны, дайте морфия, подключите к физраствору. Держите его в сознании, если сможете.

***

Реджина сбросила свой окровавленный  халат и надела свежий — хирургический, который ей помогла завязать Оливия. Ее движения были быстрыми, автоматическими. Она вымыла руки, и только теперь можно было заметить, как они дрожат от переутомления и адреналинового отката. Но как только она взяла скальпель, дрожь прекратилась. Доктор взглянула на Каина, который замер у изголовья, его пальцы уже сжимались, готовые излучать энергию. Его вид был ужасен: засохшая кровь и копоть лежали на лице и руках коркой, ткань одежды местами прилипла к ранам — похожий на изваяние ярости и скорби, вылепленное из грязи и боли. — Нет,— резко сказала Реджина.— Сначала ты. Твои руки. Они в крови, в земле и в бог знает чем еще. Ты не подойдешь к ней, пока не будешь стерилен. Умывальник там. С мылом. До локтей. И смени эту тряпку. Ноа, принеси ему хирургический халат. И перчатки. Каин даже не взглянул на нее. Его взгляд был прикован к бледному лицу Лэйн. — Нет времени,— проскрежетал он.— Ей нужна энергия. Сейчас. — Ей нужна жизнь, а не сепсис!— Ее голос хлестнул, как кнут.— Ты занесешь ей инфекцию прямо в открытую рану, и все наши усилия пойдут прахом. Или ты думаешь, твоя ангельская сущность убивает микробы? Умывайся. Это не обсуждается. В его глазах вспыхнуло знакомое пламя сопротивления, но оно тут же погасло, наткнувшись на железную логику в ее голосе и на страх — дикий, животный страх сделать что-то, что навредит Лэйн. Он резко кивнул, развернулся и направился к раковине в углу комнаты. Он включил воду и сунул руки под струю. Первые секунды ангел просто стоял, глядя, как с его пальцев, ладоней, из-под ногтей стекает бурая, густая жидкость, смесь крови, пепла и земли. Потом он схватил кусок жесткого хирургического мыла, которое провалялось тут непонятно сколько времени, и начал тереть. Сначала быстро, яростно, а затем, когда первый слой грязи сошел, медленнее, методичнее, заставляя себя прорабатывать каждую складку кожи, каждый сустав. Вода в раковине быстро стала грязно-розовой, потом ржавой. Он сливал ее, снова тер, снова менял. Это было не просто мытье рук, а, скорее,  смывание битвы, копоти взрыва, запаха смерти. Тем временем Ноа молча протянул ему сложенный синий хирургический халат. Каин стянул с себя запачканную кофту, бросил их в угол и накинул халат. Ткань была прохладной и чужой. Он сунул руки в рукава и попытался завязать завязки сзади, но пальцы, дрожащие от напряжения и усталости, не слушались. — Давай я,— тихо сказал Ноа, подойдя сзади. Его тонкие пальцы ловко подхватили тесемки и затянули их, завязав крепкий, аккуратный узел. Каин не сопротивлялся, не оборачивался. Он позволил это сделать, и в этом молчаливом принятии помощи была вся мера его опустошения. Затем бессмертный надел длинные стерильные перчатки, натягивая их на еще влажные руки до самого локтя. Резина неприятно затрещала, впиваясь в еще не успевшие затянуться раны. Область костяшек так и вовсе в миг стала багроветь, терзая разобранную кожу. Каин вернулся к столу. Реджина оценивающе кивнула — не одобрительно, а как мастер, принимающий исправный инструмент. — Свет. Прямо на рану. Он молча подошел, поправил хирургическую лампу. Яркий белый луч выхватил из полумрака бледную кожу и ужасающий шов на груди Лэйн — работу, выполненную в полевых условиях. — Надо проверить швы,— сказала Реджина, говоря монотонным, профессиональным голосом.— Возможно, внутреннее кровотечение. Оливия, скальпель, зажимы, расширитель. Каин наблюдал, как лезвие скользнуло по старому шву. Он не моргнул. Он видел, как расходится плоть, обнажая внутренности. Видел поврежденное, сшитое легкое, темные сгустки крови. Воздух наполнился металлическим запахом. Его собственная усталость была тупым гудением в висках, тяжестью в костях, но он отсек ее, заставив сознание сузиться до этого стола, до ее лица, до рук Реджины. Чистые, запечатанные в резину, его руки ждали команды. — Гематома,— констатировала Реджина.— Давление было. Надо убрать. Аспиратор. Она работала молча, сосредоточенно, удаляя скопившуюся кровь, проверяя целостность швов на сосудах и легком. Каин стоял неподвижно, подавая инструменты по первому требованию. Его лицо было каменным, но глаза горели. В них отражалось пламя лампы и маленькое, хрупкое тело на столе. Временами его рука, протягивающая зажим или тампон, едва заметно дрожала — не от страха, а от полного физического истощения. Силы, подпитывавшие его бессмертие, были на исходе — выжжены боем, ядом и постоянным напряжением. — Почему она не просыпается?— Его голос прозвучал неожиданно громко в тишине операционной, и в нем слышалась хрипота. Реджина не оторвалась от работы. — Мозг пережил гипоксию. Ее тело в коме, чтобы сохранить энергию на восстановление. Сейчас главное — не допустить отека мозга, инфекции и дать легкому зажить.— Она посмотрела на него, и ее взгляд на секунду стал оценивающим.— Твоя энергия... раньше ты подпитывал ее. Сможешь сейчас? Очень осторожно, точечно. Не возбудить, а просто... поддержать. Хотя, посмотрев на тебя, я не уверена, что в тебе осталось что-то, кроме упрямства. Он кивнул, игнорируя последнюю фразу. Его пальцы сжались, и на кончиках возникло слабое, едва видимое багровое свечение. Оно было тусклым, нестабильным, как огонек на последних каплях масла. Он поднес руку к ее виску, не касаясь кожи. Свечение стало мягче, теплее. Он не знал, как это работает, но чувствовал тончайшую нить, связывающую его с ее жизненной силой. Он послал по этой нити крошечный импульс — не ярости, не силы, а чего-то, что напоминало тепло. Это стоило ему невероятных усилий: по лицу выступил холодный пот, смешиваясь с сажей. Он чувствовал, как внутри что-то щелкает и тянется, будто рвутся последние резервы. — Достаточно,— тихо, но твердо сказала Реджина, наблюдая за мониторами.— Пульс выравнивается. Больше не надо, Каин. Ты добьешь себя. Ее тело должно работать само. Он опустил руку, и свечение погасло. Его плечи спали, дыхание стало чуть более прерывистым. Он оперся о край стола, чтобы не пошатнуться.

***

Отведя взгляд от Лэйн, Реджина обернулась ко второму столу. Сайрекс и Рэя по-прежнему стояли там, бледные, с бессильными от усталости лицами. Они сделали все, что могли: наложили давящие повязки на очевидные раны, вкололи обезболивающее, подключили физраствор. Но арматура в боку Ворона по-прежнему торчала, как черный гвоздь, вбитый в живую плоть. Демон был без сознания, его дыхание было хриплым и прерывистым. Реджина, чуть пошатываясь, подошла, ее глаза быстро оценили ситуацию. — Худшее, что можно было сделать — попытаться вытащить это в полевых условиях. Он истек бы кровью за секунды. Нам повезло, что его организм интуитивно сжал мышцы вокруг инородного тела. Реджина повернулась к Каину. Он стоял, прислонившись к стене у койки Лэйн, его плечи были ссутулены под синим хирургическим халатом, крылья безвольно опустились на пол, а глаза, устремленные на бледное лицо девушки, казались пустыми. Призыв прозвучал в тишине тяжело и почти оглушающе. — Мне нужна помощь. Оливия не справится. Ты будешь моим ассистентом. Снова. Ангел медленно, с невероятным усилием, перевел на нее взгляд. Казалось, одни только радужки двигались в окаменевшем лице. — Нет, — слово вышло хриплым, лишенным интонации.— Я... здесь должен быть. — Она стабильна. Мониторы бдят и подадут сигнал при малейшем изменении. Он — нет.— Реджина сделала шаг к нему, и ее собственная походка была неуверенной, плывущей.— Посмотри на него, Каин. Посмотри. Его взгляд скользнул к массивному телу на соседнем столе, к торчащему из бока обломку, к лицу, искаженному даже в бессознании болью. И назад, к Лэйн. В его глазах вспыхнула короткая, яростная борьба — долг перед одним против страха потерять другую. — Я не могу...— Он прошептал, и в этом признании была не слабость, а констатация предела.— Мои руки... Они дрожат. Я не вижу ясно. Я... — А мои — нет?— Перебила она резко, подняв правую руку. Пальцы заметно тряслись.— Видишь? Я держала скальпель. Я резала. Но сейчас...— Она мотнула головой в сторону своего зафиксированного, окровавленного плеча,— ...сейчас у меня есть только одна. Одна рука, Каин. А нужны, минимум, две. Чтобы раздвинуть рану. Чтобы зажать артерию. Чтобы не дать ему истечь кровью за три секунды, когда я вытащу эту железку. Ты видел, как я работаю. Твои руки... Они помнили. Даже на автомате, но они помнили, что делать. Мне не нужен хирург. Мне нужны... Тиски. Точные, сильные тиски. Которые не дрогнут. Бессмертный молчал, его грудь тяжело вздымалась. Он снова посмотрел на Лэйн, как будто ища у нее разрешения, сил, да чего угодно... — Если я отойду... и с ней что-то... — Если ты не отойдешь, и мы не сделаем это,— голос Реджины стал ледяным, безжалостным,— с ней случится худшее. Она очнется в мире, где он мертв из-за нашей нерешительности. Ты хочешь этого для нее? Для НЕЕ, Каин? Это был удар ниже пояса, и он попал точно в цель. Он зажмурился, будто от физической боли, и, когда открыл глаза, в них уже не было борьбы. Была только бесконечная, уходящая вглубь усталость и та самая сталь, которую она в нем просила. — Что делать?— Спросил он, и его голос был глухим, но твердым, как скала. Реджина выдохнула — коротко, резко. Не с облегчением. С признанием неизбежности. — Смени перчатки. Они в ее крови. Подойдешь к его ране — только стерильным.— Она кивнула на упаковку.— Сайрекс, Рэя, уйдите. Вы свое сделали. Оливия, ты остаешься. Подавать, светить, делать, что скажу. Она отвернулась, чтобы скрыть дрожь, пробежавшую по ее спине, и стала раскладывать на столике инструменты для вскрытия брюшной полости. Ее плечо горело огнем, каждый вздох отдавался тупым ударом в ребра. Но руки, когда она взяла скальпель, чтобы проверить лезвие, были тверды. "Держаться. Еще немного. Только бы он выдержал. Только бы не подвел." Каин у раковины снимал перчатки. Резина отлипала от кожи с противным звуком — латекс буквально отдирался от ран, к которым прилип за время операции. Бессмертный смотрел на свои руки — большие, сильные, покрытые сетью шрамов и свежими ссадинами. Рукам, которые только что излучали энергию, чтобы поддержать жизнь Лэйн, теперь предстояло стать бездушным инструментом, продолжением воли Реджины. Он натянул новые перчатки. Резина затрещала, обтягивая пальцы, еще влажные от предыдущего мытья. Холодок стерильности пробежал по коже. Он подошел к столу, заняв позицию напротив нее. Их взгляды встретились через тело Ворона. Никаких слов. Никаких ободрений. Только взаимное понимание пропасти, на краю которой они стояли, и дела, которое должно быть сделано. Во что бы то ни стало. — Понятно,— сказал он на ее немой вопрос. — Понятно,— кивнула она, и взяла скальпель. Они начали. И с первых секунд стало ясно, что это будет не операция, а медленное, мучительное преодоление собственных тел. Реджина, стиснув зубы до хруста, провела скальпелем по краям раны, расширяя доступ. Лезвие дрогнуло на полмиллиметра, сделав разрез чуть неровным. Она прошипела что-то себе под нос — ругательство или проклятие — и продолжила. Ее левая рука, прижатая к туловищу в импровизированной повязке, была бесполезна. Всю работу делала правая, но каждый раз, когда требовалось усилие — разрезать плотную кожу, отвести мышцу, — ей приходилось опираться корпусом, и это отзывалось резкой, рвущей болью в раненом плече. По ее вискам и верхней губе выступили крупные капли пота. Каин, стоя напротив, ловил каждый ее взгляд, каждый жест. Его задача была куда сложнее, чем до этого, — быть ее второй парой рук. Когда она кивнула на ретракторы, он взял их. Его собственные пальцы, закованные в резину, онемели от усталости, но двинулись с нужной силой, раздвигая края разреза, обнажая ужасающую картину внутри. Арматура уходила вглубь, как черный, ржавый штырь. Вокруг нее бугрились размозженные ткани, мышцы, темные сгустки запекшейся крови. Воздух наполнился сладковато-металлическим запахом... Перитонит. — Зажим Кохера,— выдохнула Реджина, и голос ее был хриплым от напряжения.— Два. Быстрее. Ангел подал. Его движения были точными, но медленными, словно он двигался под водой. Он видел, как ее рука тянется к инструменту, как пальцы смыкаются на нем, и как в последний момент сухожилия дрогнут, едва не заставляя его выронить. Она вцепилась в зажим с такой силой, что ее костяшки побелели, и провела им к месту кровотечения — маленькому, пульсирующему фонтанчику из перебитого сосуда. — Еще. Там, глубже. Он подал следующий. Они работали молча, общаясь краткими, отрывистыми командами и взглядами. Мир сузился до этой окровавленной ямы, до блеска инструментов в свете лампы, до звуков: хриплого дыхания Ворона, шипения аспиратора, высасывающего кровь и жидкость, скрежета металла о ребро. Самым страшным было расшатывание арматуры. Реджина обхватила ее правой рукой, уперлась, а после попыталась помочь себе левой, но та лишь дернулась в слабом, непослушном спазме. — Не могу...— Прошипела она сквозь стиснутые зубы, и в этом признании звучала ярость на собственную беспомощность.— Сдвинуть... Не хватает рычага... Каин, не раздумывая, положил свою руку поверх ее. Его ладонь, все еще сильная, но не в полную свою мощь, полностью накрыла ее сжатую в кулак кисть. Он встретился с ней взглядом. Никаких слов. Просто жест: "Давай вместе". Доктор кивнула, коротко. Они напряглись одновременно. Мышцы на ее руке напряглись под его пальцами. Раздался отвратительный влажный хруст отделяемой от кости и тканей стали. Арматура сдвинулась на сантиметр. Потом еще на один. Кровь хлынула сильнее. — Тампоны! В рану! Быстрее! — крикнула Реджина Оливии, и девушка, бледная как полотно, стала запихивать в рану стерильные марлевые шарики. Извлечение заняло вечность. Каин, чувствуя, как его собственную спину и крылья сводит от неудобной позы, а в глазах плывут круги, тянул обломок с размеренным, неослабевающим усилием. Наконец, с последним мерзким звуком, арматура вышла. Ее бросили в металлический лоток с глухим, оглушительным стуком. Теперь началась настоящая битва. Рана зияла, обнажая разорванные, почерневшие ткани. Нужно было резецировать нежизнеспособные участки печени, очистить края раны. Реджина взяла скальпель. И ее рука заплясала: мелкая дрожь, которую нельзя было контролировать, прошла чуть ли не до плеча. Лезвие опасно дергалось над хрупкой тканью печени. — Ассур,— выругалась она тихо, отчаяние пропитало ее голос. Она отложила скальпель, сделала глубокий вдох, сжала и разжала пальцы. Попробовала снова. Дрожь никуда не делась. Время текло. Каждая секунда на счету. Каин наблюдал за этим несколько мгновений. Потом протянул руку. — Дай мне. Она посмотрела на него,глаза расширились от недоверия и унижения. —Ты... Ты не... —Говори, что резать. Ты руководишь. Я — твой скальпель. Она замерла, борьба на ее лице была мучительной. Гордость врача против холодной реальности. Реальность победила. Она кивнула, сдавленно. — Вот здесь... По линии, видишь, где здоровый край? Отступи два миллиметра. Режь ровно. Он взял инструмент. Его собственная усталость была колоссальной, но дрожь в его руках была иного рода — крупной, мышечной, которую можно было подавить силой воли. Он вдохнул, выдохнул и сделал разрез. Чисто. Ровно. С этого момента они поменялись ролями. Она стала его глазами и мозгом, он — ее послушными, твердыми руками. Реджина диктовала, указывала, Каин выполнял. Его движения были не такими изящными, как у нее, более грубыми, но точными. И этого было достаточно. Он удалял некротизированные ткани, перевязывал мелкие сосуды, под ее руководством наложил шов на поврежденную долю печени. — Иглодержатель. Шовный материал 3-0,— командовала она, все более монотонно и отстраненно, будто вся оставшаяся жизнь ушла в этот голос.— Теперь ушивай брюшину. Слой за слоем. Не торопись. Каждый узел должен быть надежным... Каин шил. Это было гипнотическое, повторяющееся действие: прокол, проведение нити, узел. Его сознание отключилось: остался только ритм, ее тихий голос и необходимость не ошибиться. Он не чувствовал боли в своей спине, не чувствовал, как подкашиваются ноги. Ангел был просто инструментом в ее руках, и в этой полной самоотдаче было странное, почти мистическое облегчение. Когда последний узел был завязан, а дренажная трубка установлена и зафиксирована, в операционной воцарилась тишина. Гулкая, абсолютная. Лампы казались слишком яркими. Каин опустил инструмент. Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя на зашитую, перевязанную рану. Ворон дышал. И даже ровнее, чем до операции. Реджина отступила от стола, спиной наткнулась на столик с инструментами и замерла, опершись на него. Ее глаза были закрыты, лицо — пепельно-серым. Она дышала рвано, поверхностно, будто каждое дыхание давалось с трудом. — Всё, — прошептала она. И это было не торжествующее "Готово", а констатация конца сил, конца всего.— Всё, что можно... было сделать... Дальше... его дело... Она не смотрела на Каина. Не благодарила. Она просто стояла, цепляясь за столик, и пыталась не потерять сознание. Они оба совершили невозможное. И теперь им обоим предстояло дорого за это заплатить.

***

Тишина после операции была густой, звонкой, наполненной отзвуками ещё не остывшей боли. Реджина отступила от стола, спиной наткнулась на столик с инструментами и замерла, опершись на него. Всегда смуглое лицо сейчас было грязно-болотным, а по коже тек ручьями холодный пот. На её плече, поверх синего халата, расползалось алое пятно — свежая кровь проступала сквозь старую, промокшую повязку. Каин стоял по другую сторону операционного стола, держась за его край. Его сознание медленно, словно сквозь плотную вату, возвращалось в тело, принося с собой всю накопленную боль — в рёбра, в обожжённые и сломанные крылья, в каждую перенапряжённую мышцу. Он видел кровь на её плече. Видел, как её кисть здоровой руки непроизвольно сжимается и разжимается, пытаясь справиться с дрожью. Медленно, с усилием, заставив ноги двигаться, анел сделал несколько шагов к столику с расходниками, нашёл чистый перевязочный пакет, банку с антисептиком. Подойдя к ней, бессмертный опустился на колени. Пол был холодным и липким. Её взгляд, мутный от боли и истощения, медленно опустился на него. —Не…— Начала она, но голос сорвался на хрип. —Молчи,— отрезал он, и его собственный голос прозвучал глухо и безжизненно.— Твоя повязка… полная дрянь. Инфекция. Некроз. Разве не ты… твердила об этом? Каин не стал ждать ответа. Его руки, всё ещё в стерильных, но теперь уже в крови Ворона перчатках, взяли ножницы. Он аккуратно, но вымотанно начал разрезать старый бинт и прилипшую к ране марлю. Под ней открылась картина, от которой у него похолодело внутри, несмотря на всю выучку к виду ран. Колотая рана от стилуса была глубока, с неровными, рваными краями. Воспаление нарастало — ткани вокруг были отечны, багровы, из глубины сочились не только сукровица, но и желтоватый, густой инфильтрат. Края местами почернели — начинался некроз. — Ты это… чувствовала?— Спросил он, его пальцы уже работали, отдирая присохшие фрагменты. — Чувствовала,— выдохнула она, отворачивая лицо. Её тело вздрогнуло, когда он коснулся воспалённого края.— Было… Не до этого. Ангел промыл рану антисептиком. Она втянула воздух со свистом, её свободная рука впилась в край табурета, мускулы на шее напряглись. В голове у Каина, сквозь густой туман усталости, всплыло воспоминание. Темнота. Звон цепей. И эта же… не боль, а процедура. Холодные пальцы, промакивающие невыносимую, слепящую агонию в его пустых глазницах. Тампон, антисептик, тот же плоский, лишённый всего голос: "Держись. Будет больно". — Знакомая… картина,— его собственный голос прозвучал глухо, откуда-то издалека.— Только теперь… Я на полу. А ты… Не в белом халате. В крови. Реджина не ответила сразу. Она сидела, откинув голову к стене, глаза закрыты. Дышала поверхностно, прерывисто. — И… Лучше бы… Не напоминал,— прошипела она наконец, срываясь на хриплый шёпот.— Тогда… у меня… были две руки. И я… не падала… в обморок… от своей же боли. Он продолжил вычищать гной, удалять чёрные нити некроза. Его собственные пальцы онемели, но двигались с упрямой точностью. — У тебя… и тогда… не было выбора,— пробормотал он, сосредоточившись на сложном участке.— Как… и сейчас. Ты… просто… следующая в очереди… на ремонт. Он закончил очистку, нанёс толстый слой антибактериальной мази и взял свежий рулон бинта. — Руку… не двигай,— скомандовал он тускло. Ангел начал бинтовать, плотно, с определённым давлением. Его движения были удивительно аккуратными для такого измотанного состояния. Когда последний узел был завязан, он отступил, с трудом поднимаясь с колен. Кости хрустели. Перед глазами поплыли тёмные круги. Он сделал шаг назад, оперся о соседний столик. — Готово. На… Несколько часов? Реджина медленно подняла голову. Её тёмные глаза, запавшие и усталые, смотрели на него. В них не было благодарности. Было тяжёлое, безрадостное понимание. — Теперь… ты,— тихо сказала она. Он лишь покачал головой, уже отворачиваясь, чтобы идти к Лэйн. Каждый шаг был пыткой. — Каин.— Его имя, произнесённое её скрипучим голосом, заставило его замереть.— Ты весь… в засохшей крови. И в гное. Ты подойдёшь… к её чистым ранам… таким? Бессмертный обернулся. Они смотрели друг на друга через комнату, залитую ярким, безжалостным светом бестеневых ламп. Два изношенных механизма, у которых кончилось топливо, но которые всё ещё пытались выполнить последнюю программу. — Ладно,— это было не слово, а стон. Капитуляция.— Делай… что должна. Только… быстро. А то… я тут… и так усну. — Я бы назвала это иначе... Но да... Я тоже... Иди уже сюда... Он не пошёл, а поплелся к табурету, волоча за собой изуродованные крылья, и ввалился на сиденье, как мешок с костями спиной к ней. Он чувствовал, как приближается её шаг — медленный, шаркающий. Её пальцы, холодные и лёгкие, коснулись его кожи, начали развязывать залитый кровью халат. Ткань упала на пол. Воздух коснулся обожжённой кожи его спины и крыльев. Он услышал её сдавленный вздох — то ли от вида ран, то ли от собственной боли, когда она попыталась поднять руку с тампоном. Первое прикосновение пропитанного антисептиком тампона к почерневшей коже лопатки заставило его всего сжаться. Глухой стон вырвался из горла. — Знаю,— пробормотала она за его спиной, и в её голосе не было сочувствия, только такая же усталая констатация.— Ожоги от яда... самые болезненные. Даже для вашего вида. — Ты... Говоришь,— он выдавил сквозь стиснутые зубы,— как будто... имеешь сравнение. — Имею.— Тампон двинулся дальше, вычищая обугленные частицы. Она работала медленно, будто под водой. — Когда... Я работала над модификациями... в лаборатории... Колба лопнула в моих руках, и яд... попал на руку. Всего... секунда контакта. Запомнила... навсегда. У тебя... площадь больше. Он хрипло рассмеялся. Коротко, безрадостно. — Утешила. Спасибо. Пауза. Только их тяжёлое дыхание и мягкий звук от тампона, скользящего по ранам. — Почему?— Спросил он вдруг, не оборачиваясь. Вопрос повис в воздухе, неконкретный, но оба понимали, о чём речь. — Почему ты?— Переспросила она, и в её голосе послышалась тень раздражения.— Я же сказала. Оливия... не справилась бы физически. Сайрекс... он в истерике. Рэя... сильна, но не знакома с процедурами. Только ты. — Врешь,— тихо сказал Каин.— Я еле стоял. Руки... тряслись. Ты видела. Были... другие варианты. Мехмед. Ноа. Любой... мог держать ретракторы. Но ты... позвала меня. Она замолчала. Её пальцы на мгновение замерли на его спине. Потом она снова задвигалась, но теперь её движения стали ещё более медленными, будто каждое требовало не только физического, но и ментального усилия. — Да,— наконец выдохнула она, и это признание прозвучало устало и почти беззвучно.— Видела. И да... был выбор. Но нужна была... не просто пара рук. Нужен был... кто-то, кто не отключится при виде... того, что внутри. Кто-то, чьи руки... запомнят движение, даже если голова уже пуста. Кто-то... кто понимает цену ошибки здесь. Не теоретически. На своей шкуре. Реджина сделала паузу, чтобы перевести дух, а когда заговорила снова, её голос приобрёл странную, отстранённую монотонность, будто она читала отчёт. — Оливия видела бы... разорванную печень и упала бы в обморок. Мехмед... стал бы действовать по шаблону, как в бою, а не по моей команде. Но ты... Ты десять лет был моим главным... исследовательским материалом. Я знаю предел твоего болевого порога. Знаю, как твоё тело реагирует на стресс. Знаю... что даже на краю, ты можешь слушать и выполнять. Холодно. Точно. Как... скальпель. И сегодня... тебе было не до ненависти. Тебе было не до меня. Тебе было только... до него. До неё. Это делало тебя... идеальным инструментом. Самым... чистым, каким ты только мог быть в этой ситуации. Он слушал, и её слова, лишённые всякой лести, падали на него тяжелее любого оскорбления. Инструмент. Идеальный инструмент. Но в её усталом, срывающемся голосе не было презрения. Было почти что... профессиональное признание. Как механик, хвалящий надёжность молотка в самой сложной ковке. — И это... всё?— Спросил бессмертный, и его собственный голос стал тише.— Только... прагматизм? Доктор снова замолчала. Долго. Так долго, что он уже подумал, она потеряла сознание. Но потом её пальцы, обрабатывавшие глубокий порез на его боку, стали чуть менее жёсткими. — Нет,— прошептала она так тихо, что он едва расслышал.— Не только. Когда... когда его сердце остановилось на три секунды на мониторе... Когда я думала, что мы проиграли... Я посмотрела на тебя. Ты стоял... Бледный как смерть, весь в поту... И смотрел на него. Не на монитор. На него. И в твоих глазах... Не было паники. Была только... Ярость. Такая же, как тогда, когда ты нёс её на руках. Ярость против самой смерти. И в этот момент... я поняла. Что если кто-то и вытащит его из этой ямы... так это не я со своим знанием. А ты... с этой твоей чёртовой, невыносимой, животной волей к жизни. Для других. Не для себя. И мне... Понадобился рядом кто-то, кто верит, что это стоит делать. Кто будет драться за него так же, как я дралась... За неё. Иначе... Иначе мои руки опустились бы. Понимаешь? Он понимал. Слишком хорошо понимал. Это было не про навыки. Это было про то, что держало их обоих на ногах, когда разум и тело уже кричали о капитуляции. Не долг. Не расчёт. Какая-то первобытная, упрямая необходимость отвоевать эти две жизни у небытия. — И вот...— Он горько усмехнулся, когда она начала обрабатывать чувствительную кожу у оснований крыльев, заставляя его вздрогнуть,— взаимовыгодное... партнёрство. Ты используешь мою... ярость. А я твои... знания. Чтобы чинить... то, что сами же... искалечили. — Не мы,— поправила она резко, и в её голосе впервые за весь разговор прозвучала искра старой, знакомой жёсткости.— Они. Донован. Система. Прошлое. А мы...— Она сделала паузу, её дыхание сбилось,— мы сейчас просто... два сломанных механизма в поле боя... пытаемся починить другие сломанные механизмы... чтобы было кому... продолжить этот чёртов бой. Всё. Цинично. Просто. И... единственно возможно. Он не ответил. Её слова, грубые и бескомпромиссные, были как бальзам для его истерзанной души. В них не было лжи. Не было попыток приукрасить. Была только голая, неудобная правда, на которой, как ни странно, можно было опереться, когда больше опираться не на что. Реджина закончила с крыльями, и он услышал, как она, шатаясь, отошла к столику, чтобы взять свежий бинт для его рёбер. Когда доктор вернулась и начала накладывать повязку, её рука вдруг сильно дрогнула, и она чуть не уронила весь рулон. Каин почувствовал, как женщина на мгновение всем весом оперлась на его неповреждённое плечо, чтобы не упасть. — Реджина?— Обернулся он, насколько позволяла боль. — Всё... В порядке,— она отстранилась, её лицо в полумраке было цвета пепла.— Просто... голова закружилась. Я уже заканчиваю. Она кое-как завязала последний узел и отступила на шаг, прислонившись к столику с инструментами. Работа была сделана. Ангел сидел, обернутый свежими, уже краснеющими повязками. Реджина стояла, держась за край металла, и просто дышала, закрыв глаза. А после, даже не открывая глаз, она ушла. Её шаги, шаркающие и неуверенные, затихли не в коридоре, а тут же, в операционной. Каин, не поворачивая головы, краем глаз заметил, как её силуэт, шатаясь, направился не к двери, а в глубь комнаты, к старой походной кушетке, стоявшей в тени. Реджина не легла. Она просто рухнула на неё боком, как мешок, и замерла. Тишина. Потом — резкий, прерывистый вздох, и больше ничего. Ни движения, ни стона. Каин сидел неподвижно ещё минуту. Смотрел на Лэйн. Слушал Ворона. Боль пульсировала в такт тиканью какого-то прибора. "Система, — тупо отозвалось в голове.— Она сломалась." Бессмертный заставил себя подняться. Движение было мучительно медленным. Он встал, пошатнулся, ухватился за край табурета. Потом, переставляя ноги с ощущением, будто они налиты свинцом, побрёл к столику со стерильным бельём. Взял первую попавшуюся простыню — жёсткую, холодную, пахнущую пылью и антисептиком. Подойти к кушетке было делом трёх шагов, но они показались вечностью. Реджина лежала в неестественной позе, одна, почти здоровая рука свисала, голова запрокинута. Дыхание было поверхностным и частым. Он не стал её поправлять, не пытался уложить удобно. Просто накинул простыню сверху, накрыв с головой до пят. Белый холм вздыбился и затих, но под тканью было слышно её частое, лёгкое дыхание. Всё. Больше ангел ничего не мог сделать. Да и не должен был, наверное. Каин так же медленно вернулся на своё место, опустился на пол у койки Лэйн, прислонился спиной, белые крылья разметались по полу, несколько перьев выпало из хлипкой конструкции. Теперь в комнате было четыре дыхания. Шипящее-ровное Лэйн. Хриплое, клокочущее Ворона. Частое, поверхностное под простынёй в углу. И его собственное — тяжёлое, со свистом на вдохе. Он посмотрел на белый холм в тени. Потом на Лэйн. На Ворона. "Система,— снова подумал он, уже без сарказма, с пустой констатацией.— Все узлы на месте. Даже если некоторые не работают." Он закрыл глаза. Не для драмы. Просто потому что больше не мог их держать открытыми. В чёрной пустоте за веками не было мыслей. Только тяжёлая тишина, сотканная из четырёх разных ритмов дыхания. И это — пока, сейчас, в эту секунду — было достаточным доказательством, что всё не зря. Что они, все четверо, каким-то чудом ещё живы. И этого хватало.