ТОМ II. Глава 31. Нарцисса

В промозглой дали, за окном,

Рычал дикий кот в тишине.

Два всадника мчались верхом,

И ветер завыл в вышине.

Джими Хендрикс, «All Along the Watchtower»

***

      Это всегда был один и тот же сон.       Меда была поэтом. Не слишком искусным, но ведь хорошие поэты-подростки — такая редкость, что само это сочетание звучит как оксюморон. Она как-то раз рассказывала Нарциссе о полукровке-американке, поэтессе, которая вышла замуж за британского магла и написала много чудесных стихов и роман. Нарцисса, решив, что эта ведьма служит для Меды неким образцом для подражания, вежливо спросила, как идут дела у её карьеры, на что та ответила: «Она сошла с ума и покончила с собой». Нарцисса, быть может, менее деликатно, чем следовало, заметила: «Полагаю, и я бы тоже, если бы мне пришлось выйти за магла». Меда разрыдалась — что встревожило бы Нарциссу куда больше, не будь это ежедневным явлением, — и сказала: «Ты не понимаешь, Цисси, дело в свободе». Нарцисса возразила: «В какой ещё свободе? Девица спятила, потом умерла, а погубивший её магл жив-здоров и торгует её книгами. Ты называешь это свободой? Я зову это злом».       Глаза закрою – сгинет белый свет.       Сбежав, Меда оставила им подарки. Белле — экземпляр «Грозового перевала», к которому та прикоснулась лишь однажды, чтобы отправить его в камин, а Нарцисса получила сборник стихов. Она спрятала его от Беллы, чтобы уберечь от огня.       Глаза открою – все родится вновь.       Она никогда никому об этом не рассказывала — даже Северусу, — но сон всегда был одним и тем же. Она стояла в Малфой-мэноре, прижимая к себе сына, а мир вокруг рушился: её сестра и муж исчезали в одно мгновение в потоках зелёного света, что бил из каждого окна.       Когда сны только начались, она записывала их в маленьком дневнике на прикроватной тумбочке, но стоило Драко подрасти настолько, чтобы заглянуть туда, — а случилось это рано, он был на редкость смышлёным мальчиком, — сожгла страницы. Зная о своих криках во сне, она заставила Добби поклясться вырезать себе язык, если он хоть словом обмолвится, а служанке стирала память. Но когда дело касалось её сына, ей оставались только отрицания, и теперь Драко отвергал даже их — с тем самым изгибом губ, что когда-то принадлежал его отцу.       Нарцисса проснулась и вздохнула. Над ней раскинулось фосфоресцирующее тёмное небо английской глубинки.       Она села и обнаружила, что ноги у неё мокрые. Ступни по щиколотку погрузились в озёрную воду, а пальцы ног приобрели нежелательный синеватый оттенок. Она попыталась ими шевельнуть — безуспешно.       Подняв руку, она прочла чернильные строки на предплечье:       «10 августа 1994 года. Люциус мёртв. Драко жив. Доверяй Северусу Снейпу».       Когда ничто из этого её не удивило, она мысленно поздравила себя и стерла надпись взмахом палочки. Затем поднялась и направилась в дом.       Одевалась она в темноте, не зажигая свечи, выбирая то, с чем не жалко расстаться: брюки, старую блузку и двубортное пальто из чёрного атласа с тонкой серебряной вышивкой у воротника и узкой оторочкой из крапчатого меха. Скромно — по её меркам. Волосы она заколола серебряным крабиком, на левую руку натянула чёрную перчатку, а правую оставила открытой — для палочки и перстня. Пальцы скользнули по нему: затейливый ободок из гоблинского серебра с чёрным бриллиантом, похожим на слепое око.       — Ты рискуешь.       — Маска – это трусость, — сказала она.       — Говоришь точь-в-точь как Белла.       — Белла не так глупа, как ты думал, — возразила она ему. — Она всегда была умнее, чем вы ей приписывали.       Она посмотрела в трюмо. Комната была пуста.       — Я всё еще люблю тебя, — сказала она.       Никто не ответил.       У изголовья кровати висела цепочка. Она дёрнула — звука не последовало, но через минуту в дверь постучали.       — Доброе утро, леди Малфой.       Бризельда выглядела уставшей. В руках она несла поднос с яйцами, кофе и маленьким флаконом лавандового снадобья.       — Отлично, ты уже проснулась. Я ухожу. Отдай это тому, кто захочет, мне не нужно.       Нарцисса откупорила флакон. Отвар пах серой и унижением. Выпила залпом. На вкус он был ещё гаже.       — Казалось бы, — пропела она, аккуратно ставя склянку на место, — величайший зельевар своего поколения мог бы зачаровать собственные микстуры так, чтобы они не отдавали мышиным помётом. Ты согласна?       — Конечно, миледи.       — А если уж помёт столь неустраним, неужели нельзя хотя бы приглушить его чем-нибудь более приятным — скажем, мелом? Эх, видимо, именно такие пустяковые размышления и помешали мне стать великим зельеваром. Спасибо, Бризельда, можешь идти.       — Желает ли миледи кофе?       — Нет, миледи не желает. Миледи, если уж на то пошло, подумывает о глотке отбеливателя.       — …Миледи желает, чтобы я принесла?       У Бризельды было немало достоинств, но интеллект в них не входил.       — Нет, благодарю. Иди разожги камины. Я вернусь не раньше вечера, так что на меня не накрывай.       Зелье Ясности подействовало быстро. Мир обрёл чёткость, словно с него сняли зернистую или затуманенную линзу, и она гораздо явственнее уловила кислинку в голосе горничной, когда та произнесла:       — Как миледи угодно, — и, тяжело ступая, удалилась.       Уж больно дерзкой становилась Бризельда. Нарцисса не собиралась сносить подобный тон от ведьмы, которая даже СОВы не сдала. Вон, даже Меда свои сдала — а у Меды ума кот наплакал.       До ворот поместья было четверть мили пешком.       Никто не мог аппарировать на территорию Малфой-мэнора: чары расщепили бы на части любого смельчака. Это придумал ещё Абраксас, когда возводил дом, — и она невольно восхищалась этой жестокой изобретательностью. Вот уж кто по-настоящему понимал важность собственности.       Безусловно, человек он был мерзкий, но даже мерзкие люди иной раз приносят пользу. Альбус Дамблдор являл тому наилучшее доказательство.       Убедившись, что ворота надёжно закрыты за спиной, она аппарировала.       Жители Литтл-Хэнглтона до сих пор звали его «домом Загадки», хотя она не знала почему и в чём, собственно, заключалась загадка, если таковая вообще когда-то существовала. Он возвышался на холме над деревней: окна выбиты, черепица поредела, весь оплетённый плющом, точно стыдясь показывать своё изувеченное лицо. Ворота висели на перекошенной петле и распахнулись от лёгкого толчка её сапога.       Вот так и бывает. Когда-то здесь жила семья, потом она умерла, и некому стало о нём заботиться. Sic transit gloria mundi.       Взмах палочки не выявил ни барьеров, ни защитных чар. Стало быть, его здесь нет.       В тени у двери что-то шевельнулось, воздух дрогнул. Она прокрутила палочку между пальцами, выжидая.       Из мрака вытек чёрный силуэт, постепенно обретая очертания — бледный, худощавый человек с неухоженными волосами, в потрёпанной профессорской мантии и измятом от долгой носки казакине, сплошь в заплатах, с которым никакие едкие подначки не могли его разлучить. Он одевался, как бедный мальчишка, стыдящийся своей бедности, но вместо того, чтобы сменить стиль, с патологическим упорством продолжал за него держаться, словно мог вынудить весь мир не замечать.       — Северус.       — Нарцисса, — ответил он, чуть поклонившись.       То, что она почувствовала, нельзя было назвать успокоением — было бы неприлично, чтобы вид чужого мужчины, не мужа, приносил покой. Однако определённое облегчение при виде крёстного своего сына она всё же позволила себе признать, — сродни тому, что испытываешь, запирая дверь на засов или наблюдая, как противник оседает на пол, сражённый твоей палочкой. Каким-то образом этот бледный человечек, с его невзрачной усмешкой и мещанскими тряпками, стал для неё единственной подлинной гарантией того, что опасность миновала.       Из теней донёсся ещё один звук — громкий, хрюкающий чих. Что-то маленькое и тёмное мелькнуло в траве у её ноги.       Она нацелила на него палочку. По кончику пробежало электрическое потрескивание.       Крыса метнулась в сторону и превратилась в лысеющего мужчину в коричневых лохмотьях.       — Мерлина ради, Хвост. Я чуть не испепелила тебя.       — Извини, — сказал Петтигрю, явно ни капли не сожалея. — Я укрывался в доме егеря.       — Зачем?       — Д-Д-Дамблдор охотится за мной, — проблеял Хвост, наминая свои мясистые руки, как комок теста. — Хочет моей смерти, я уверен. Думаю, он п-послал шпионов…       Нарцисса взглянула на Северуса, который, в отличие от неё, не находил происходящее особенно забавным.       Она поджала губы и заложила руки за спину.       — …Я подслушал, как один из них справлялся насчёт крысоловов в «Висельнике»…       — У Альбуса Дамблдора есть дела поважнее, чем охота за жалким трусом, — сказал Северус. — Оскорбительно слушать, как ты фантазируешь о собственной значимости. С куда большей вероятностью тебя убью я, чем он.       — Да, знаю, — огрызнулся Петтигрю. — Ты всего-то раз шесть предлагал это с тех пор, как вернулся. Вот только не думал, что у тебя хватит наглости назвать меня трусом, Нюниус.       Палочка Снейпа упёрлась ему в горло прежде, чем он успел дёрнуться. Жилы на шее Северуса побелели и напряглись, точно кости, выточенные той яростью, которая пылает так горячо, что вновь перетекает в ледяное спокойствие.       Нарцисса скривилась. Бесполезные. Дети. Она могла бы прикончить их обоих, и сделать чертову работу сама, если бы только этот безумец доверился ей.       — Прошу прощения, господа. Мне вернуться домой? Если вам нужно время, я могу заглянуть позже, когда вы наконец соизволите заняться делом. Не хочу показаться невежливой, но школьные дрязги меня до крайности утомляют, и если вы не собираетесь убивать друг друга, то я просто теряю здесь время.       Взгляд Северуса мог бы содрать шкуру с животного, но Нарцисса когда-то смотрела в глаза самой Вальбурге Блэк и врала о том, что её сын не курит. Дважды. Она лишь приподняла брови.       Он опустил палочку, и они разошлись.       — Надо было дать Римусу разобраться с тобой, — выплюнул Хвост, раздражённо потирая шею.       — Петтигрю, попробуй найти хотя бы достоинство, раз уж здравый смысл тебе недоступен, — посоветовала она.       — Что? Не понимаю, с какой стати он сваливает всё на меня... Меня между прочим, из-за него пытали.       — Девять минут, — тихо заметил Северус.       — Да! И что, что девять? Под Круциатусом? Меня должны были встречать как героя уже за пять! А тебя ему даже пытать не пришлось. — Питер ощерился в особенно мерзкой ухмылке. — Трепался так, будто тебе за это платили.       — Петтигрю, честное слово.       — Вот тебе мысль, сальная ты тряпка: если бы я был влюблён в девчонку и знал, что у неё родился ребёнок, я бы не побежал стучать Тёмному Лорду о каких-то младенцах — пророческих или нет! Ты хоть раз задумывался, откуда он вообще узнал, что у Поттеров родился сын? Лично я не представляю, как бы он мог это узнать, разве что один из его дорогих лейтенантов был помешан на Ли…       Северус бросился вперёд, и Нарцисса не стала его удерживать. Сейчас он имел на это полное право.       Его палочка хлёстко прочертила линию поперёк губ Петтигрю. Внешне ничего не изменилось, но Хвост пошатнулся, будто ему врезали кастетом в лицо. Он поперхнулся, прижал ладони ко рту и рухнул на колени. Тело его скрутили судороги, а затем он вдруг выплюнул нитку зубов, которые застучали по земле, как рассыпанные жемчужины. Когда всё закончилось, он осел и зашёлся влажным хрипом, втягивая воздух через мягкое, кровавое месиво, в которое превратился его рот.       Язык его беспомощно шарил по голым дёснам, а из глотки рвались панические сипы и мычание, когда осознал, что не может говорить.       — Что-то новенькое? — выгнула бровь Нарцисса.       Северус, тяжело дыша, едва ли не до хруста стискивал палочку. Петтигрю стенал, кровь стекала по его подбородку.       — В любом случае, либо добей его, либо верни как было. Я не собираюсь терпеть эту картину, пока мы работаем.       Снейп рыкнул что-то нечленораздельное.       — Красноречиво, — отметила она и ткнула палочкой в Питера. Тот скрючился, застонал, а когда выпрямился вновь, во рту у него сверкнул ряд новых, хоть и окровавленных, резцов.       — Ненавижу тебя, — взвыл он.       Северус повернулся к Нарциссе.       — Оно внутри.       Ни один из них не удостоил Хвоста взглядом, переступая порог.       Повсюду плотным слоем лежал запах тлена, словно сугробы пыли на каждой поверхности. Сквозь высокие арочные окна по обеим сторонам от входа просачивался болезненно-серый утренний свет, застревая в космосе паутины. Дверь на кухню была не заперта и без единого охранного заклинания. Значит, дом магловский, поняла она, но никак не могла взять в толк, зачем Тёмному Лорду понадобилось магловское жилище.       В конце мрачного коридора на втором этаже из-под дальней двери пробивалась узкая полоска слабого света. Оттуда же слышался потрескивающий шёпот огня — первый намёк на жизнь в этом старом доме. Она замедлила шаг, пропуская Северуса вперёд, но когда он толкнул дверь, за ней никого не оказалось.       Возможно, когда-то это была прекрасная комната, но теперь об этом ничто не напоминало. В стене, сплошь заставленной книжными полками, утопал массивный камин, а полы из тёмного дерева, давно лишённые лака, отслаивались щепками и протыкали ветхие ковры. Угли в очаге выцвели из тёплого золота в мертвенную белизну, и воздух был пропитан зловонием — отчасти от многолетней запущенности, а отчасти от лежащего на полу трупа.       Это была полная женщина с песочно-русыми волосами, в оборчатом, простеньком платье цвета верблюжьей шерсти — наряд, который даже разорванный ворот едва ли мог ухудшить. На шее зияли два глубоких, симметричных прокола.       Она толкнула женщину ботинком, переворачивая её на спину.       — Вампиризм?       Один из способов выжить, разумеется, но не тот, что пришёлся бы по душе Тёмному Лорду. Тот презирал любую помесь крови. В дни войны, Пожиратели зачистили в Трансильвании целое гнездо таких. Констанция лишилась мужа в той операции.       — Его фамильяр, — вполголоса произнёс Северус. — Змея.       — У Тёмного Лорда нет фамильяра.       — Теперь есть.       У него были очень тёмные радужки — такие насыщенно-карие, что в любом освещении, кроме самого яркого, казались чёрными. Это позволяло ему без труда прятать чувства. Однако страх всегда находил способ выдать себя.       А может, она просто проецировала.       — Значит, ты его видел? — негромко спросила Нарцисса.       — Нет.       — Тогда откуда знаешь? Мы ведь уже имели дело с фальшивками.       Он кивнул на угрюмо жавшегося у двери Петтигрю. Она резко обернулась.       — Ты его новый подручный?       — О, удивлена? Небось думала, что это будет кто-то из вас? — окрысился он. — После того, как вы его бросили? Все, кому он ещё может доверять, сидят в Азкабане. Я — единственный, кто на свободе и жив…       — Пока, — холодно оборвал его Снейп.       Петтигрю сглотнул.       — Я буду вознаграждён за свою преданность в этот непростой для него час.       — Тебе дали то же обещание четырнадцать лет назад. И что, получил награду?       — В тот раз ты всё испортил! Ты заложил его! А теперь приползёшь умолять о прощении, а я… я получу дары. Он обещал.       — Презренный дурачок, — сказала она, гадая, останется ли хоть что-то от его скудного умишки, когда Тёмный Лорд с ним закончит. Смерть прежде всего приходит трусам и изменникам. — Ты никогда не станешь Пожирателем смерти.       — Ах, вот как? Не стану, да? — Он отдёрнул рукав. — А это тогда что?       Его предплечье уродовал клубок чёрных шрамов. Ледяной кулак вышиб дух из её груди.       Хвост заметался взглядом между ними, оскалившись в дикой ухмылке, выискивая реакцию — ужас, шок, восхищение. Будто это была очередная дурацкая выходка их старой банды. Питер Петтигрю никогда не относился к себе всерьёз: даже когда его друзья стали мужчинами, а потом и солдатами, он так и остался мальчишкой, отчаянно ищущим тихую гавань и не способным взглянуть тьме в лицо. Нарцисса отвернулась к телу на полу.       Неужели он думал, что он первый такой идиот, носящий на руке смертный приговор? Что впечатлит её, размахивая им, как знаменем?       — Закопать в саду, как считаешь? — сказала она, подтягивая рукава.       — Нужно сделать её неузнаваемой, — ответил Северус. — Её не должны найти.       — Тогда сперва сжечь.       — Именно.       Взмахом палочки она подняла труп в воздух, и тот, словно на невидимых носилках, поплыл рядом, вниз по лестнице, в сад, где лучи солнца уже ломались о линию холмов. Северус вырезал в земле небольшую яму, и она опустила туда тело.       — Полагаю, у неё нет палочки, от которой нужно избавиться? — уточнила Нарцисса. Когда Северус промолчал, она повернулась к сидящему на ступеньках Петтигрю. — Ты знаешь?       — Тёмный Лорд взял её себе, — пробормотал тот.       — Она не магл?       Хвост пожал плечами.       — Отвечай.       — Какая-то дура по имени Берта Джоркинс. Наткнулся на неё в пабе. Чуть нос мне не отхватила заклинанием, пока я её не вырубил. Неделями потом кровью чихал.       — Преступление, за которое она, вне всяких сомнений, заслужила смерть, — вставил Северус.       — Откуда в тебе столько благочестия, ума не приложу, — фыркнул Петтигрю. — Давно с Барти связывался?       — Барти мёртв, — перебила Нарцисса, смакуя вспышку потрясения на его свинообразной физиономии. Северус даже не удосужился изобразить благодарность за смену темы, хотя именно из-за него этот негодяй сидел в Азкабане. — Как и Эван. Ты слишком долго отсутствовал. Не помешает это запомнить.       Она щёлкнула кистью, и в яму хлынул сноп синего пламени. Оно зацепило подол платья ведьмы, алчно побежало вверх по телу, обвивая шею, а коснувшись волос, вспыхнуло трескучим костром. Из могилы повалил прогорклый дым тяжёлыми чёрными клубами миазмов.       Она прикрыла рот ладонью. Запах гари неожиданно напомнил ей о том дне, когда родился Драко.       Ужасное дело — сын. Она хотела дочь; дочь ей нравилась бы больше, но любила бы она её меньше. Дочь предала бы её. Она не могла бы иначе. Выросла бы умной, красивой, жадной до жизни, а когда пришло бы время, оставила бы семью и шагнула в объятия первого встречного мужчины, пообещавшего ей вселенную. Так поступали дочери Блэков: лгали, мечтали, предавали друг друга и двигались дальше. Любить их было легко; они тоже любили, по-своему.       Но сыновья… Ни одна мудрая душа не рискнула бы любить сына из дома Блэк. Не потому, что они были недостойны. Сыновья Блэков, за редким исключением, были благородны, как никто, и столь же прекрасны, как их сёстры. Но мальчиков Блэк называли в честь звёзд — и жили они соответственно: высоко, ярко, и лучше всего их было боготворить на расстоянии, ибо они разбивали любое сердце, к которому прикасались, хотели они того или нет.       Поэтому она предпочла бы девочку. Но Нарциссе Блэк не суждено было иметь дочь.       Вместо этого она родила девять фунтов и две унции единственного хорошего, что она когда-либо сделала в жизни: крошечного Люциуса с её носом, её ухмылкой и волосами цвета снега. С тем же гордым, победоносным смехом, что когда-то принадлежал Белле, — смехом Блэков, лисьим смехом, завораживающим, бессмертным звуком. Не было человека, который, услышав этот смех, не влюбился бы в него, хотя бы на миг. Она видела это по тому, как люди слушали, когда Драко говорил, — внимательно, сосредоточенно, как и должны были, — а когда он смеялся, мир замирал. В те минуты он был так красив, что переставал казаться человеком, словно что-то, созданное из мрамора, ожило и сошло со своего пьедестала.       Когда труп обуглился до полной неузнаваемости, Северус очертил палочкой дугу над ямой, и земля послушно осыпалась вниз, накрывая останки и гася огонь. Из земли взвились чёрные клубы, обожгли ей глаза и наполнили воздух едкой кислинкой.       — Наконец-то, — проворчал Хвост, неуклюже вставая. — Что ж. Чао, ублюдки. Мне нужно навестить кое-кого насчёт палочки.       Он задрал рукав.       — Северус, — предостерегающе окликнула она, но Снейп был готов: едва Петтигрю поднялся, кисть его дрогнула, и красный луч ударил его прямо в грудь, повалив навзничь.       Когда он обмяк, Нарцисса переступила через тело и схватила его за запястье.       — Настоящая. Проклятый глупец. Я подумала, он сам себе её поставил. — Брезгливо цокнув, она отбросила его руку и распрямилась. — Ему следовало оставаться мёртвым.       — Так бы и было, если бы не Сириус Блэк.       — Не смей произносить при мне это имя.       — Я буду говорить всё, что мне заблагорассудится. Во-первых, я не Блэк, а во-вторых, даже будь я им, ваш обычай семейного отлучения всё равно казался бы мне ребячеством.       — Тебе никогда не понять.       — Прошу простить мою самонадеянность, леди Малфой, — прошелестел он. — Когда несёшь в крови такую несмываемую скверну…       — Никому нет дела до твоего отца, Северус.       — Это ты так говоришь.       Дом гулко заскрипел, устраиваясь на своих опорах.       Северус небрежно повёл палочкой над дымящейся могилой, вытягивая часть дыма Сифонным заклинанием.       — Жив ли мой крестник?       — У Драко всё прекрасно, спасибо, что спросил. Половину лета он провёл за чтением, остальную — в полётах. К счастью, он унаследовал вкус к учёбе от отца, а не от меня.       — Это и домовой эльф мог бы сказать.       — Я презираю того, кто позволил тебе считать себя остроумным, — парировала она. — Я была старостой, прошу заметить.       — Как же годы тебя изменили. Драко уже освободил ещё кого-то из прислуги?       Лёгкий подъём интонации в конце фразы — это у Северуса вместо улыбки.       — Мы поговорили об этом, — ответила она.       — Не сомневаюсь. Интересно, что бы сказал Люциус?       Люциус никогда бы такого не допустил. Но Люциусу никогда не приходилось растить сына в одиночку и опасаться за утрату его доверия.       Есть вещи поважнее одной полезной блохи.       — Одна из моих тётушек в юности развлекалась тем, что охотилась на домовиков верхом, — сказала она. — Родителям приходилось одалживать прислугу у соседних баронов. Освобождение одного-единственного эльфа — едва ли конец света.       — Он знает о твоих… занятиях?       — Нет. Он уехал до конца августа.       — Кубок?       — С Уизли.       У Северуса дёрнулась щека.       — Послушай меня.       — Мне всё равно.       — По крайней мере, они волшебники. Одна из его друзей и вовсе не из магического сословия.       — Поразительно, — проговорил Северус, скорее самому себе, — сколько вещей люди считают предметом моей заботы.       — Уверена, ты её встречал. Нахальная молодая особа, к слову… и не хочешь ли объяснить мне, почему я узнаю об этом с трёхлетним опозданием? Ты вообще собирался мне рассказать, или планировал дождаться, пока ему стукнет семнадцать, он сломает палочку и сбежит в магловский Лондон? Не отвечай. Я страшно на тебя рассержена.       — Как будто мне больше нечем заняться. Я что, похож на бездельника? Никогда не думал спрашивать.       — Зачем я здесь? — резко осведомилась она. — Ты и сам отлично справился бы с захоронением.       Он закончил откачивать дым, и последние струйки растаяли в тусклом утреннем свете.       — У меня сообщение.       — Очевидно, — нетерпеливо отозвалась Нарцисса.       — Он желает знать, останешься ли ты верна условиям соглашения.       Порой она ловила себя на мысли, что слишком давно не швыряла в него заклятием. Его колебание раздражало даже сильнее, чем дерзость.       — Тогда ты зря потратил моё время, — отрезала она. — Наше соглашение остаётся в силе. Пока он осознаёт…       — В полной мере.       — Хорошо. Тогда что ему ещё нужно? — Она старалась не звучать жалобно. — Метку на моей руке?       — Гарри Поттер в опасности.       Для неё это не стало каким-то откровением. Но его, по всей видимости, тревожило — и она понимала почему.       Лили Эванс она знала лишь вскользь. Для грязнокровки та была достаточно смышлёной. Как и многие из её когорты, она была до глупости смелой и скорой на вопросы, ярилась по пустякам и никогда не умела вовремя прикусить язык. Говорили, у неё был выдающийся талант к Рунам, но Нарцисса никогда не утруждала себя всем этим. Какое-то время Эванс околачивалась в слизеринской гостиной, где Северус таскался за ней, словно потерянный нюхлер, пока однажды не перестала — и на том всё закончилось.       Её едва не хватил удар, когда она увидела её чадо на Кингс-Кросс, улыбающегося Драко и энному отпрыску Молли Прюэтт — той самой улыбкой, что сияла на лице Джеймса Поттера в последний раз, когда она его видела. Улыбкой, которой пестрели все британские газеты в ночь его гибели.       Улыбкой, что разрушила жизнь Северуса.       Она мало что понимала в крестном своего сына. Например, как можно любить человека, который не отвечает взаимностью, пусть даже мгновение, не говоря уже о тринадцати годах.       С долины налетел колючий ветер. Они были далеко от Уилтшира, и даже расползающиеся по небу лучи солнца не могли принести тепла в холодную тень «дома Загадки». Она обхватила себя руками, отгоняя озноб.       — У него есть план? — спросила она.       — Безусловно. Он намерен внедриться в Хогвартс. Петтигрю уверяет, что в Министерстве уже завёлся крот, и после истории с девчонкой Гринграсс, Дамблдор был вынужден пойти на компромиссы с Советом попечителей, чтобы сохранить контроль над школой. В этом году произойдут события, которых он при других обстоятельствах никогда бы не допустил. Колёса завертелись куда быстрее, чем мы ожидали.       Так было и в первую войну: наступал момент перед тем, как мир треснул по швам, когда все уже знали, что грядёт буря, но никто не представлял, каким именно будет её лицо. И жизнь текла дальше — медленно, буднично, полная мелких радостей, пока они разменивали по крохам то немногое время, которое, как им было известно, оставалось. В газетах мелькали Чёрные метки, родители пропадали без следа, авроры исчезали, а семнадцатилетние молодцы из Слизерина всё так же потягивали мартини в кладовках для мётел и курили дорогущие сигареты, тайком принесённые Сириусом, — будто никто никогда не умрёт, будто ничто никогда не рухнет.       Таков был мир, в котором она повзрослела. Тринадцать минувших лет вдруг показались ей всего лишь долгим летом за границей, и теперь, когда ветер переменился, она наконец возвращалась домой.       — Я не о нём, Северус. Скажи, чего от меня хочет Альбус Дамблдор.