Часть 18

На следующий день дворец был наполнен тревогой. Я узнала, что султана Сулеймана отравили… Он лежал в своей опочивальне, без сознания. Султанская семья — Хюррем султан, Михримах, Ибрагим Паша — все были там, и тишина гасила любые слова. Мир словно застыл. В такие минуты нужно быть сильной. Не для себя — для других. Я поняла: именно сейчас я должна стать опорой. Для Хюррем султан, для Михримах, и для Мехмеда — моего Мехмеда. Я не отходила от него. Он был мрачен, погружён в себя, молчалив. Но я не позволяла себе впасть в панику. Я крепко держала его за руку и снова и снова говорила: — Он сильный. Он проснётся, любимый. Твой отец — не тот, кто сдается. Это временно. Он справится. Я видела, как Мехмед слушал меня, будто именно мои слова не давали ему разломаться изнутри. А когда мы оставались наедине, я шептала ему тихо, почти как будто между прочим: — Хюррем султан глубоко обеспокоена… Она говорит, что всё слишком странно. Что Ибрагим Паша вёл себя необычно в последние дни. И… шехзаде Мустафа, его мать — они тоже ведут себя иначе. Мои слова звучали будто случайные наблюдения, но я знала, что Мехмед слушает, запоминает. Я не толкала его к выводам — я просто делилась мыслями, знала, что он сам всё поймёт. — Настолько она расстроена… — добавляла я тихо, касаясь его плеча. — Я не видела её такой давно. Ты сам видел её глаза. И тогда, когда казалось, что тьма накрыла дворец — повелитель пришёл в себя. Он очнулся. Мехмед обнял меня так крепко, будто впервые позволил себе дышать за весь этот день. Я знала, что впереди ещё будет буря. Но в этот момент всё, что имело значение, — мы выдержали.

***

На следующий день, чтобы отвлечь Мехмеда от всех этих придворных заморочек, я решила не идти в вакф. Рано утром, взволнованная, я тихонько поднялась и пошла к нему. Он ещё спал, а я — нет, значит, он скоро проснётся. Я подкралась к его кровати и, не думая, прыгнула прямо к нему. Целую его, будя от сна. Он недовольно хмурился, но я просто проигнорировала его ворчание и сказала: «Извините, мой шехзаде, но вас ждёт кое-что гораздо лучше, чем сон». Он обнял меня, сонно пробормотал: «Что ты мне приготовила, любимая?» Я встала и резко командным тоном: «Собирайся, и завтракать не нужно!» Он напрягся, но я быстро успокоила: «Всё будет хорошо. Жди меня в саду». Пока он собирался, я схватила корзинку с разными фруктами и овощами, пару одеял и тканей, посуду и с этими вещами, тяжело пыхтя, пошла в сад. Когда он увидел меня с этим «арсеналом», охнул и подошёл, взяв половину из моих сумок. — Дорогая, зачем тебе столько всего? Ты же могла слугу попросить помочь, — удивлённо спросил он. — Нет, — сказала я решительно, — мы донесём это вместе. И эти вещи нам точно пригодятся. Он посмотрел на меня и спросил, куда мы идём. Я улыбнулась и ответила загадочно: «Увидишь. Это будет незабываемо, дорогой». Как вы уже догадались, мы пошли к реке. Я подумала, что пикник — идеальный способ отвлечь его и хоть ненадолго забыть про дворцовые драмы. Он молча шёл рядом, иногда задавал вопросы, я не умолкала ни на минуту, рассказывала всякое. Когда мы добрались до берега, я разложила ткани и одеяло — чтобы сидеть было удобно. Мехмед стал задавать всё больше вопросов, я отвечала улыбаясь: «Сейчас приготовлю тебе что-то вкусное, потом поиграем — и всё». Он ухмыльнулся: «Ты всегда удивляешь меня». Я попросила его помочь помыть фрукты и разложить их на ткани. Потом мы собрали дрова и развели огонь. Я приготовила для него шаурму — святую для меня еду. Майонез, томатный соус, огурцы, лаваш, много мяса — я колдовала над этим почти полтора часа. Мехмед всё это время смотрел на меня с интересом, и я видела, как по его лицу пробегало удивление — он явно был впечатлён. Я смеялась, рассказывала, что в детстве обожала это блюдо, мама часто готовила мне его, а он с такой любовью смотрел на меня, что я начинала краснеть. Когда шаурма была готова, я отдала ему. Он попробовал, у него было забавное лицо, потом он закрыл глаза и с набитым ртом сказал: «Очень вкусно». Я не выдержала и тоже начала есть, с сильным аппетитом. Было действительно очень вкусно. Мы ели, пили, болтали, и через полчаса уже с полными животами сидели в тишине. Я смотрела на него, он на меня. Я спросила: — Ну и как тебе, Мехмед? — Очень необычно, но вкусно, дорогая, — ответил он. — Не ожидал, что ты так готовишь. Это восхитительно. Я посмеялась: — Да, это блюдо очень популярно в моей семье. Оно вызывает во мне такую ностальгию... — Я бы хотел увидеть женщину, которая воспитала такую прекрасную дочь, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то тёплое. Упоминание о маме заставило меня вдруг замкнуться. Вспомнила свою Гулю — она была для меня всем, выросла одна, была моей опорой. Теперь её нет рядом. От этой мысли у меня защипало глаза, и я не смогла сдержать слёз. Мехмед заметил это и тихо пересел ко мне, обнял, поцеловал в лоб и сказал: — Что случилось, дорогая? Не плачь. Я всхлипывала: — Моя мама... она была лучшей женщиной... теперь её нет со мной, и я так сильно скучаю. Он молчал, просто держал меня. Через несколько минут я поняла, что пришла не для этого, вытерла слёзы и улыбнулась. Он задумался, а я щёлкнула пальцами прямо перед его носом. — Что? — спросил он. — Извини, я не ради этого пришла, — улыбнулась я. Он взял меня за лицо и сказал: — Нет, дорогая, сегодня — лучший мой день, не смотря не на что. Я улыбнулась и предложила: — Тогда давай играть. — Во что? — спросил он. Я подумала и сказала: — Правда или действие. Он не сразу понял, я объяснила правила. Он заинтересовался и согласился. Первым проиграл он. Я спросила: — Правда или действие? — Правда, — ответил он. Я задумалась и спросила: — Что ты ценишь в людях? Он ответил: — Честность, верность и доброту. Я улыбнулась: — Хорошо. Теперь твоя очередь. Он снова проиграл и выбрал действие. Я загадала ему собрать цветы у реки. Он вернулся через пять минут с букетом и подарил мне. Я обрадовалась и поцеловала его. — Вижу, тебе понравилось играть, — сказала я. Он улыбнулся с нетерпением: — Хочу ещё! В следующий раз выиграла я. Он выбрал «правда» и спросил: — Что тебя привлекает в людях? Я ответила: — Доброта, ум и дух. Он задумался. Потом мы ещё раз сыграли. Я выиграла, он разочарованно выбрал правду и я спросила: — За что ты любишь своих братьев и сестру? Он заговорил о Мустафе. Мне было интересно только это. — Мустафа — особенный, — сказал он. — Он всегда был для меня опорой. Ему можно доверять, он никогда не подведёт. Даже когда всё вокруг рушится, Мустафа — это та скала, на которую можно опереться. Я слушала его и думала про себя: «Как же он ценит этого человека... Значит, он не просто брат, он — часть его души». — Мария, что было между тобой и Ибрагимом Пашой? Почему ты начала его подозревать? В груди что-то сжалось, и я чуть вздрогнула, но решилась ответить: — Дело в том, что он вызывал меня к себе, допрашивал, угрожал... Мне страшно. Я боюсь, что он может узнать о своей дочери. Я замолчала, потому что внутри всё дрожало от страха и тревоги. Мехмед подошёл ближе, взял меня за руку и мягко сказал: — Мария, я обещаю, что всё будет хорошо. Он не причинит тебе вреда. Ты поступила правильно, спасая его дочь. Я посмотрела ему в глаза и тихо ответила: — Я не боюсь за себя, я боюсь за тебя. Если с тобой что-то случится, мой мир рухнет. Пожалуйста, будь осторожен. Он посмотрел на меня с серьёзностью и тихо пообещал: — Не беспокойся, дорогая, я буду осторожен. В этот момент мне стало холодно, и я прижалась к нему, чувствуя, что, несмотря на все страхи, я не одна. Он продолжал, а я смотрела на речку, на солнечные блики и думала, что сегодня действительно незабываемый день. Несмотря на страх и тревоги, рядом с ним я чувствую тепло и надежду. В конце, когда мы уже шли обратно в гарем, я засосала его за шею и сказала: — Этот день я никогда не забуду. Это было великолепно. Он остался стоять, с румянцем на лице, смотря мне вслед.

***

Прошло несколько дней. Настя прислала письмо из Манисы. В нём она писала, что Елена ушла из дворца, а ещё обнаружили шпиона Хюррем Султан — в этом помогла Фахрие. Я прочитала письмо и ответила ей мысленно: «Фахрие — настоящая находка. Настя, будь с ней осторожна и продолжай дружить. Просто наблюдай за всем, не вмешивайся. Будь серой мышкой, дорогая, будь очень осторожна. Я верю в тебя.» В такие моменты я особенно чувствовала, как важно не терять бдительность. После того дня у реки Мехмед постепенно стал сокращать встречи с Ибрагимом Пашой. Я чувствовала, что мои старания отвлечь его не проходят даром — он действительно пытался уйти от той тяжести и напряжения, которые висели над ним. И та истерика госпажи так и не случилась, потому что в тот самый день я была рядом — мы вместе купались в речке, и всё вокруг казалось волшебным, словно застывшим в романтической сказке. Вечер опустился мягко, и мы сидели там, у воды, словно в мире, где нет ни дворцовых интриг, ни страхов. Всё было как во сне — тихое шуршание листвы, лёгкий ветерок и его тёплый взгляд, что согревал меня сильнее любого солнца. В этот момент я поняла — иногда для счастья достаточно просто быть рядом.

***

Священный месяц Рамадан вошёл в мою жизнь тихо, почти незаметно, но оставил в душе глубокий след. Я уже давно была мусульманкой — задолго до того, как оказалась в стенах дворца. Поэтому соблюдение поста стало для меня не испытанием, а честью. Да, было трудно, особенно в первые дни, когда тело с трудом привыкало к лишениям, но душа… Душа ощущала покой. Я говорила себе: "Аллах видит твоё терпение, и за каждую каплю пота, за каждую слабость, побеждённую тобой, будет награда." Я часто замечала, как госпожа — такая светлая, наивная и добрая — с искренней радостью принимала дружбу Шах Хубан-султан. Она верила в эту показную доброту, в улыбки, полные фальши. Но я знала, знала с первого взгляда: та женщина — лицемерная, хитрая, опасная. Я избегала встреч с ней, старалась быть тенью. Однако однажды не выдержала и тихо, с тревогой в голосе, сказала госпоже: — Госпожа, будьте осторожны. Не всякая улыбка означает доброе сердце. Не доверяйте ей слишком, иначе боль может прийти тогда, когда вы меньше всего будете её ждать. Госпожа замолчала. Я видела — слова задели. Надеюсь, они упали в её сердце, как зерно, что даст росток осторожности. Спасением от тревог и интриг был для меня вакф — уголок тепла, уюта и настоящей любви. Там я чувствовала себя нужной. Люди встречали меня с искренними улыбками, делились не только едой и словами, но и душевным теплом. Маленькие подарки, которые мне там вручали — будь то расшитый платок или ароматная лепешка — были для меня ценнее золота. Однажды я начала шить. Мягкая ткань, игла в пальцах, — всё это напоминало мне детство. Я мечтала о красном шарфе — как у моей бабушки. Она когда-то научила меня вязать, и теперь каждый стежок был словно ниточка, связывающая нас сквозь время и расстояние. Я также связала тёплые носочки для Мехмеда. Он ещё не знал, но я представляла, как он будет носить их зимой, улыбаясь про себя. А потом пообещала Михримах-султан: «Я и для вас свяжу шарф. Красивый. Такой, как вы сами». И она улыбнулась — искренне, как девушка, а не как дочь султана. Дни проходили спокойно. Дворец жил своей жизнью: в шелесте шелка, в ароматах ладана, в звоне браслетов наложниц. Но у меня был свой мир. Свой уют. Своя молитва. И свои маленькие радости, такие тёплые, как руки бабушки, как доброта тех, кто умел любить по-настоящему.

***

Эсмахан-султан прибыла вместе с Лютфи-пашой через несколько дней после прибытия Шах-султан. Она была младше меня, примерно моего возраста, милая, но поначалу не обратила на меня внимания. Когда мы однажды гуляли в саду с Михримах-султан, она, как всегда, была очень открыта со мной — мы смеялись, болтали, вели себя как настоящие подруги. Это заметила Эсмахан. Она с интересом сказала что-то вроде: — Похоже, вы очень близки, госпожа. На что Михримах-султан с лёгкой улыбкой ответила: — Да, она моя лучшая подруга и, к тому же, фаворитка моего брата. После этих слов Эсмахан впервые посмотрела на меня внимательно и улыбнулась. Пока что наши отношения оставались нейтральными. Однажды, когда я гуляла с Мехмедом, я издалека увидела Ибрагима-пашу. Я вспомнила, что его конец уже близок. Его смерть была мне абсолютно безразлична — но выгодна. Так что я просто ждала. И дождалась, повелитель казнил Ибрагима Пашу.