Часть 19

После смерти Паши я старалась появляться на виду как можно реже. Хатидже-султан, ослеплённая скорбью, стала опасной. Её взгляд обжигал, и я чувствовала — если появлюсь не вовремя, стану для неё новой мишенью. Поэтому я почти не показывалась во дворце и всё своё время проводила в вакфе. Там было людно, шумно — и безопасно. Именно там, среди простого народа, я впервые услышала: весь Стамбул говорит обо мне. Сперва я подумала, что ослышалась. Но нет — имена не путают. Кто-то упомянул меня с уважением, кто-то — с восхищением. Это щекотало моё тщеславие. Впервые я ощущала себя не просто наложницей, а чем-то большим. Признанной. Влиятельной. И мне это нравилось. Во дворец прибыли Мустафа с матерью, и Хюррем-султан утратила покой. Её тревога витала в воздухе, как гроза. Я чувствовала это и старалась уберечь Мехмеда — брала его с собой в вакф, подальше от интриг. Он был слишком чист, слишком добр для того мира, в котором мы жили. Народ полюбил его почти сразу. Его доброта была настоящей, не показной. Он интересовался судьбами людей, приносил еду, расспрашивал о нуждах. Иногда он даже говорил своему отцу, что можно улучшить в вакфе — и я с трудом сдерживала улыбку, зная, что эти идеи шептала ему я. Мягко, незаметно. Но это был мой голос — звучащий теперь в самых высоких покоях дворца.

***

В один из таких дней мы с Михримах-султан прогуливались по саду. Она была молчалива, задумчива, взгляд рассеянно скользил по лепесткам роз, и я сразу поняла — дело в Ташлыклы Джалы-эфенди. В её взгляде читалась тоска, та, что приходит, когда разум говорит «забудь», а сердце цепляется изо всех сил. Я говорила о погоде, о новых тканях, которые привезли для гарема, но она не слушала. Наконец, я остановилась и мягко коснулась её руки: — Михримах-султан... Она вздрогнула, словно очнулась от тяжёлого сна, и посмотрела на меня: — А? Да? Что такое, Мария? — Госпожа, я знаю, что вас беспокоит. Но, во-первых, печаль вам не к лицу. А во-вторых… не стоит терзать себя. Я всё понимаю, правда. Но в этом мире столько достойных мужчин. Вы свободны, сильны, умны — вы обязательно найдёте идеального. Она грустно улыбнулась и шепнула: — Но он мой идеальный… Я чуть наклонила голову и, не дав ей продолжить, тихо, но уверенно сказала: — Если судьба не позволяет быть рядом — значит, он не ваш человек. Настоящий мужчина — это тот, кто идёт рядом, а не прячется за невозможностью. Она опустила взгляд, но в её глазах промелькнул свет. Потом, уже с лёгкой насмешкой, спросила: — А какой, по-твоему, мужчина мне подойдёт, дорогая? Я лукаво улыбнулась: — Тот, кто любит вас, уважает, умён… — я понизила голос, — и выгоден. Для вас. Для вашей семьи. В наш век иначе нельзя, госпожа. Она прищурилась, будто разгадывая меня: — Ты во всём ищешь выгоду, Мария? Я рассмеялась, отводя взгляд к кипарисам: — Мы живём во времена, когда без выгоды — не выжить, госпожа. Михримах покачала головой, но я, сменив тон на игривый, добавила: — А между прочим, у меня уже есть парочка кандидатов на роль вашего будущего мужа. Она оживилась, шагнула ближе: — И кто же он, мой таинственный избранник? — Ваш будущий муж, госпожа! — воскликнула я с преувеличенной торжественностью и рассмеялась. Она шутливо ударила меня по плечу, и мы, смеясь, направились обратно к гарему. Мы были похожи на двух подруг — пусть это и была лишь иллюзия. На повороте сада нам встретился шехзаде Мустафа. Я тотчас поклонилась и отошла в сторону, не задерживая взгляд. Он лишь мельком взглянул на меня, и, как всегда, — ничего больше. Спокойствие, почти безразличие. И всё же — в его взгляде было что-то... слишком спокойное. Когда я вошла в гарем, мне вдруг стало не по себе. И не зря. У фонтана стояла она — Фахрие. Я едва заметно ахнула, но тут же взяла себя в руки. Спина выпрямилась, походка осталась лёгкой и уверенной. Я прошла мимо, не замедлив шага. Внутри всё сжалось, но лицо было — как маска. Значит, они уже подослали Фахрие… — пронеслось в голове. Началось. Я усмехнулась про себя. Лёгкой, холодной усмешкой женщины, знающей, что будет дальше. В будущем она станет верной служанкой Хюррем-султан, как я помню… тогда у них нет ни единого шанса.

***

Меня позвали — это была Хюррем-султан. Она велела мне приготовиться: вечером в гареме ожидался праздник, и она хотела видеть меня среди гостей. Я с почтением кивнула и удалилась, чтобы подготовиться. На мне было жёлтое платье, тонкое, как дыхание весны, и белоснежная лёгкая накидка, струящаяся при каждом шаге. Подходя к празднику, я услышала звуки нежной музыки, аромат благовоний витал в воздухе, а лампы отбрасывали мягкое золотое сияние. Внутри, среди роскошных подушек, уже сидели Хюррем-султан, Михримах-султан и дочь шах-султана — Эсмахан-султан. Их голоса сливались в лёгкий смех и непринуждённую беседу. Я приблизилась и опустилась на подушки чуть поодаль. Хюррем-султан бросила на меня тёплый взгляд: — Рада, что ты пришла. Ты выглядишь прекрасно. — Для меня честь находиться здесь, госпожа, — ответила я, слегка склонив голову. Она наклонилась ближе, её голос стал тише, почти шёпотом: — Ибрагима-паши больше нет. Это избавило нас от половины проблем. Но не от всех. Будь осторожна... и следи за моим сыном. Я кивнула и так же тихо произнесла: — Конечно, госпожа. Праздник только начинался. Музыка звучала мягко, наполненная флейтами и струнными. Атмосфера была почти расслабленной… но длилось это недолго. Занавес зала резко распахнулся. Шаги были уверенными, взгляд — ледяным. В зал вошла Хатидже-султан — или, точнее, Истеридже. Её траурное платье резко контрастировало с яркими одеждами собравшихся. Голос её ударил, как плеть: — Я ношу траур, а вы празднуете?! В этом дворце умер великий визирь, зять повелителя! Как вы смеете веселиться?! Музыка оборвалась. Все взгляды обратились на неё, воздух будто сгустился. Хюррем-султан, оставаясь внешне спокойной, поднялась: — Госпожа, давайте обсудим это в моих покоях. Но Хатидже, сверкая глазами, бросила в ответ: — Мне нечего обсуждать с такими, как ты, Хюррем. Мгновение — и в гареме стало по-настоящему тихо. Никто не решался даже шелохнуться. И вдруг голос Михримах-султан прорезал тишину, твёрдый, звонкий: — Следите за языком, госпожа. Хатидже резко повернулась к ней: — Что ты сказала? — Вы оскорбили мою мать, — не дрогнув, повторила она. Я смотрела на неё с гордостью. Михримах уже не была просто юной султаншей — она становилась женщиной, способной отстаивать то, что ей дорого. Хюррем, сдерживая ярость, тихо, но властно сказала: — Михримах, иди в свои покои. Она не сразу подчинилась, но всё же медленно встала и вышла, оставив за собой напряжённую тишину. В этот момент я поняла: она становится похожа на свою мать. Через несколько мгновений в зал вошёл сам повелитель. Его голос был ровным, но каждый услышал в нём вес власти: — Это празднество состоялось с моего разрешения. Тишина сменилась лёгким шорохом — гости начали подниматься и расходиться. Я тоже покинула праздник, чувствуя, как тень только что прошедшей бури всё ещё витает в воздухе. Я направилась к Мехмеду. Сердце уже билось ровно, но в голове звучали слова Хатидже, взгляд Михримах, голос повелителя. Я знала — это было только начало.

***

Когда я пришла к Мехмеду, он сидел, грустил. Я подошла, обняла его и тихо спросила: — Что ты грустишь, мой дорогой? Скажи, кто тебя обидел? Он тяжело вздохнул: — Я не иду в ближайшее время в санджак… Повелитель берёт меня с собой в поход. Я слегка удивилась, но сразу же улыбнулась и сказала: — И когда ты вернёшься с похода, мы обязательно будем там, дорогой. Не переживай. Это даже огромный плюс для тебя — ты покажешь себя, ты там будь самым лучшим, и главное — будь осторожен. Повелитель увидит твои успехи и очень сильно обрадуется. Он немного пришёл в себя, но всё равно хмурился: — Я думаю… это Мустафа не хотел, чтобы я шёл в санджак, Мария. Вот поэтому он и сказал отцу. Я оживилась. Внутри даже порадовалась. Он начал подозревать, начал замечать — а это только мне в плюс. Но виду не подала. Я наклонилась ближе и с хитринкой сказала: — Может быть, Мехмед. Ты же сам знаешь — он наследник престола, и ему не нужен сильный противник. Так что да, может быть, дорогой. Но знай — ты всё равно пойдёшь в санджак, просто сначала будет поход. И сделала паузу, а потом мягко, но серьёзно добавила: — Главное — будь осторожен.

***

В один из дней вакфа ко мне пришла Нигяр-хатун. Она выглядела немного грустной, но, встретившись со мной взглядом, тут же улыбнулась. Я сразу поняла — она хочет поговорить. Подойдя к ней, я мягко взяла её за руку, и мы отошли в сторонку. Я обняла Нигяр-калфу и спросила: — Нигяр, как ты? Всё ли хорошо? Как жизнь вдали от Стамбула? Надеюсь, ты не ищешь утешения в мужчинах? Она ответила: — Привет, Мария. Всё хорошо, слава Аллаху. А у тебя как дела, дорогая? — Всё хорошо, — улыбнулась я. — Надеюсь, ты пришла с хорошими вестями? Она немного замялась: — Не знаю, Мария, будет ли это для тебя хорошей вестью... — Не томи. Говори уже, что случилось. — Я однажды была у могилы Паши… Там я встретила Шах Хубан-султан. Она следила за мной. Я с удивлением переспросила: — Нигяр, неужели ты пошла к могиле Ибрагима? — Да, Мария. Я любила его. Но больше туда не пойду, — тихо сказала она. — Ладно… Расскажи, что тебе сказала Шах-султан? — Она предложила мне… отомстить. Я напряглась: — Что? Что она тебе предложила? — повторила я. — Отомстить… Хюррем-султан, — спокойно ответила она. — И что ты ей сказала? — спросила я с тревогой. — Я… согласилась. Я не сдержалась и вспыхнула: — Ты с ума сошла?! Ты не знаешь, куда лезешь, дура! Если Хюррем узнает — тебе не жить! Ты забыла, что у тебя есть дочь, которая тебя ждёт? Нигяр взяла меня за руку и спокойно сказала: — Мария, успокойся. Я согласилась лишь потому, что подумала — тебе может быть выгодно моё сотрудничество с Шах-султан. Я задумалась и медленно произнесла: — Хмм… да… возможно. Ты умна, Нигяр. Как всегда. Не зря ты — моя лучшая подруга. Мы обе улыбнулись друг другу. Я подозвала её к себе, дала воды. Видя, как она держит всё в себе, я взяла её за руку и мы пошли в лес. Там, среди деревьев, она начала потихоньку плакать. Я просто молча обняла её. И тогда она сказала: — Я похоронила его… вместе со своей любовью, Мария. — Ты правильно поступила, Нигяр, — тихо ответила я.

***

После этого я вернулась в гарем. Там меня сразу отвели к Михримах-султан. Когда я вошла, она сидела одна и плакала. Увидев это, я быстро подбежала к ней, обняла и взволнованно спросила: — Госпожа, что с вами? Почему вы плачете? Она посмотрела на меня глазами, полными боли, и прошептала: — Мария… он… он сказал, что больше не будет встреч. Сказал, что будет лучше, если мы больше не увидимся… Я ахнула, чувствуя, как её слова пронзают и моё сердце. Но, взяв себя в руки, твёрдо сказала: — Эх… как и ожидалось, госпожа. Я ведь предупреждала: ничего хорошего из этого не выйдет. Если бы он по-настоящему любил вас, он бы не побоялся ради вас даже головы своей лишиться. Госпожа… значит, он не достоин ни вас, ни ваших слёз. Я взяла её за руки и добавила мягко, но уверенно: — Вы обязательно встретите того самого, кто будет вас действительно любить, уважать и не прятаться от своих чувств. Не плачьте, госпожа… Весь день я провела рядом с ней, не отходя ни на шаг. Мне хотелось хоть немного облегчить её боль.

***

Пока я была в вакфе, произошло покушение на Хюррем. Но к тому времени, как я вернулась, всё уже успокоилось. Повелитель решил, что за этим стоит Хатидже, и изгнал её в Манису. На самом деле же это была попытка убийства со стороны человека Махидевран. Фахрие же, наоборот, выступила так, будто спасла Хюррем — вероятно, чтобы скрыть свою вину. Я пошла к Хюррем-султан, и тихо спросила, как она себя чувствует. Она улыбнулась и сказала, что всё хорошо, слава Аллаху, но добавила, что это было опасно — её враги сделали очередной ход. Я встретила её взгляд и ответила спокойно, но твёрдо: «Да, госпожа, они сделали шаг. Но этим они только укрепили вас, дали вам силы. Такие испытания закаляют душу и тело. Им не удалось ничего, кроме того, что показать, как сильно вы для них значите. Нам повезло, что вы остались невредимы.» Я сделала небольшой вдох и продолжила: «Теперь они знают, что вы сильнее, чем думали. Это предупреждение — и возможность. Возможность понять, кто прячется в тени и что нам с этим делать.»

***

После этого я подошла к Мехмеду. Он сидел у стола, погружённый в свои бумаги, но как только я тихо поцеловала его в щёку и села ему на колени, он поднял на меня взгляд, полный нежности и тревоги. Как же мне сказать ему правду? Как объяснить страх, который сжимает грудь? — думала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Мехмед, — шепотом начала я, — сегодня случилось то, что потрясло меня до глубины души и оставило горечь в сердце. Он мягко нахмурился, пытаясь понять: — Что именно? Расскажи мне, любимая. Слеза скатилась по моей щеке, я не стала её сдерживать — не сейчас. — Сегодня на Хюррем-султан было покушение... Он мгновенно вскочил, глаза вспыхнули гневом и страхом, но я удержала его за руку: — Стой, с ней всё в порядке. Одна из калф успела вовремя вмешаться и спасти госпожу. Он должен оставаться сильным, ради всех нас. Я не могу позволить себе показывать слабость, но внутри меня всё горит. — думала я. Он глубоко вздохнул и вернулся на место, но взгляд остался напряжённым. — Кто же посмел так посягнуть на мою мать? — спросил он твёрдо. — Это одна из наложниц, — ответила я, — говорят, Хатидже султан стоит за этим. Она сама это признала. Мехмед нахмурился, его губы сжались. — Хатидже утратила рассудок из-за смерти Паши и винит во всём Хюррем-султан. — Да, — кивнула я, — но это не просто безумие. Думаю, за этим стоит более глубокая затаённая месть — может, Мустафа и его мать. Они были очень близки с Ибрагимом Пашой. Как много ненависти и боли окружает нас... И я боюсь, что эта борьба никогда не закончится. Что очередная тень упадёт на тех, кого я люблю. — мысли рвались в голове. Слёзы нахлынули снова, и я не смогла сдержаться. Рыдая, сказала ему тихие, но крепкие слова, над которыми надеюсь он задумается: — Мне так жаль твою матушку и тебя, Мехмед. Даже если твоя мама и не безгрешна, она не заслуживает этого. Моя госпожа могла погибнуть... Я посмотрела на него и прошептала: — Мне страшно, Мехмед. Он взял меня за руки и посмотрел прямо в глаза: — Зачем бояться, когда я рядом? Я твоя опора. — Вот именно... — с трудом сказала я, — я боюсь за тебя. Даже если у тебя нет врагов, у твоей матери их полно. И я боюсь, что они захотят навредить и тебе... ради мести. Мне хочется защитить его любой ценой, но я понимаю, что это не так просто. Мир, в котором мы живём, полон предательств и опасностей, и я не могу быть уверена в завтрашнем дне. — сердце сжималось. Он обнял меня крепко, словно хотел защитить от всех бурь мира: — Не плачь, дорогая. Они не посмеют. Я всегда буду с тобой — пока бьётся моё сердце. В этот момент я тихо попросила: — Мехмед, пообещай мне — живи. Ради нас. Он сжал мою руку и, глядя в глаза, сказал: — Я обещаю, Мария. Я буду жить... ради тебя. Я улыбнулась сквозь слёзы: — Чтобы жить, нужно открыть глаза. И добавила, тихо, почти шёпотом: — Бедная Хюррем-султан... Но мы будем рядом, чтобы защитить её. Я знаю, что впереди — тяжёлые испытания. Но пока я с ним, я буду бороться до последнего вздоха.

***

На следующий день я решила встретиться с Керимом — он был янычаром и тоже собирался в поход. Сердце сжалось от тревоги — я знала, как опасен путь, и хотела хоть как-то защитить Мехмеда. Он ждал меня у ворот моего вакфа. Мы отошли в сторону, подальше от посторонних глаз, чтобы никто не услышал нашу беседу. Я улыбнулась ему, стараясь скрыть свою тревогу: — Удачи тебе, Керим. Пусть Аллах будет с тобой в этом походе. Вернись живым и здоровым. Он взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то большее — нежность, которую он тщательно прятал от мира. Легкий румянец покрыл его щеки — он явно чувствовал себя неловко, но не мог скрыть глубину чувств. — Аминь, хатун. Сделаю всё, что в моих силах, — ответил он тихо, словно боясь, чтобы слова не выдали его настоящих мыслей. — Керим, — сказала я, — у меня есть к тебе очень важная просьба. Он внимательно смотрел на меня, пытаясь понять, что же я скажу дальше. — Мехмед тоже едет в поход. Я прошу тебя — береги его, будь рядом, помогай и учи. Это твоя главная задача — его безопасность. Я глубоко вздохнула, пытаясь не выдать своей тревоги. — Я бы сама пошла с ним, если бы могла, но мне нельзя. Поэтому прошу тебя — не оставляй его одного. Он молод и неопытен, твоя помощь для него — бесценна. Я взяла его руки в свои и добавила мягко: — Пожалуйста, будь для него опорой и другом. Керим сжал мои руки чуть крепче, и в его взгляде блеснули искры боли и нежности — чувства, которые нельзя было выразить вслух. Но он тихо сказал: — Я понял, Мария. Не сомневайся — он вернётся в лучшем состоянии. Я сделаю всё, чтобы защитить его. — Спасибо тебе, Керим, — улыбнулась я и слегка ударила кулачком по его плечу. — Ты должен быть осторожен сам. Он улыбнулся в ответ, пытаясь скрыть смущение и трепет. Я повернулась и, чувствуя облегчение, пошла по своим делам, надеясь, что моё доверие не будет предано.

***

На следующий день я весь день жужжала Мехмеду уши, словно пчёлка, не давая ему ни минуты покоя. Рассказывала, как правильно держать меч(даже если и сама не умела), как уверенно шагать, как слушать сердце в бою. Волнение сжимало моё сердце, и в конце я не смогла сдержать слезу — она тихо скатилась по щеке. — Ой, боже, Мехмед, прости меня, — смущённо прошептала я, вытирая слезу, — я просто в последнее время очень эмоциональная... боюсь, что что-то случится с тобой, я такая дура. Он улыбнулся, и в его глазах я увидела тепло и нежность. Мехмед тихо рассмеялся и мягко взял мою руку в свои. — Всё будет хорошо, дорогая, — сказал он, — я же с тобой. Ты для меня — больше, чем просто слова. Я обещаю, что вернусь. Я взглянула на него и почувствовала, как тревога немного отступает. Он нежно провёл пальцем по моей щеке. — Знаешь, — добавил он с лёгкой улыбкой, — если будешь так усердно меня учить, может, я вернусь с победой и даже научусь хорошо шагать. Я рассмеялась в ответ и тихо сказала: — Обязательно научишься. А если что — я всегда рядом, чтобы поддержать. В этот момент он прижал меня к себе и тихо произнёс: — Спасибо, Мария. За всё. Ты — моё самое большое счастье. Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как его сердце спокойно бьётся рядом с моим. Вот почему я должна быть сильной ради него, — думала я, улыбаясь сквозь слёзы.