Часть 20

Прошёл уже месяц с того дня, как Мехмед отправился в поход. Эти дни без него тянулись бесконечно медленно — мне было скучно, пусто и как будто кто-то забрал у меня часть души. Каждый вечер, когда наступала тишина, я ложилась и думала только о нём — о его улыбке, о том, как он держит меч, о том, как спокойно звучит его голос. Мне его ужасно не хватало, и я старалась всеми силами отвлечься. Чтобы не позволить тоске поглотить меня, я решила заняться учёбой. Я учила новые языки, которые давно хотела освоить — арабский, греческий, понимала, что это может пригодиться мне в будущем. Иногда бралась за музыкальные инструменты, играя на арфе, мечтая научиться создавать красивые мелодии. Учиться было сложно — пальцы не слушались, мысли путались, а время тянулось слишком медленно. Но я была упряма — каждый день заставляла себя не сдаваться, медленно и терпеливо двигалась вперёд. В это же время нам пришлось пережить один из хитрых розыгрышей шах султана. Я сразу поняла, что всё это — лишь часть ее коварного плана. Она хотел вывести нас из равновесия, заставить впасть в страх и уязвимость. В те напряжённые дни я решила держаться особняком — была в вакфе, чтобы не попасться ему в руки и не дать повода для новых манипуляций. Я молчала, наблюдала, собирала информацию и строила свои планы. Но я знала, что не смогу долго скрывать правду от Мехмеда. Ещё будет момент, когда я скажу ему обо всём — но не просто как испуганная женщина, а как та, кто знает цену жизни и готова бороться за него до конца. Это был мой огромный шанс — показать ему свою силу и заботу, хоть и через страх, который типо испытывала в душе. Аля, испуганная и ранимая женщина, рассказывала обо всём, утверждая, что боялась за его жизнь — и это было хорошей маскировкой, чтобы не раскрывать все свои истинные планы и чувства. Я также поговорила с Нигяр калфой — мне очень хотелось уберечь её от неприятностей. Я серьёзно сказала ей держаться подальше от Шах султана. Объяснила, что его влияние опасно и чревато последствиями, которые могут плохо сказаться на её жизни и безопасности. Предложила искать любые оправдания, чтобы избегать встреч с ним — можно сказать, что муж запретил, что ей нужно заниматься делами по дому, или что угодно, лишь бы сократить эти контакты. Я чувствовала, что Нигяр уже начинает тонуть в этих интригах, и очень боялась, что однажды всё выйдет из-под контроля. Она кивнула, согласилась, и вскоре стала реже выходить из дома. Мне было приятно видеть, как она слушает мои советы и принимает их всерьёз. Я понимала, что в наших условиях — дворцовых сплетнях и политических играх — лучше всего сохранять дистанцию и не вовлекаться в опасные связи. Чтобы поддержать Нигяр и отвлечь её от мрачных мыслей, я показала ей, как вязать одежду. Она была удивлена и заинтересована — похоже, это занятие ей понравилось. Со временем она стала вязать не только для себя, но и для других — для женщин из нашего круга, а иногда даже продавала сделанные вещи. Это помогало ей чувствовать себя нужной и уверенной, а мне радостно было видеть, что она нашла своё дело и стала держаться подальше от дворцовых интриг. Для меня было важно, чтобы Нигяр не попадала в те ловушки, в которые могла попасть сама — я знала, как легко здесь потеряться. Эти игры и хитрости не приносили мне ничего хорошего, и я не хотела, чтобы кто-то из близких пострадал из-за них. Видеть, что Нигяр теперь занята чем-то полезным и не попадает в опасные ситуации — это был своего рода маленький победный момент, который давал надежду и уверенность в будущем. Я часто думала о том, как важно сохранить себя и не поддаваться на манипуляции — ведь в этом мире, полном борьбы за власть, именно внутренний покой и мудрость могут стать настоящей защитой.

***

Мой несравненный и возлюбленный Мехмед, В эти немощные строки я стремлюсь вместить всю безмерную любовь, что пылает в моём сердце, и безграничные страдания, что терзают мою душу в разлуке с тобой. Но, увы, простая бумага не способна вместить всей глубины моих чувств, всей тоски и нежности, что я питаю к тебе. Как пустая оболочка скитаюсь я по дворцу, где каждый шёпот ветра и каждый отблеск света напоминают мне о тебе — о моём единственном спасении, о моём бессмертном светиле. Каждую ночь, погружённая в мрак, я обращаюсь с мольбой к Аллаху, чтобы Он послал мне сон с твоим образом. Чтобы я могла вновь утонуть в сиянии твоих глаз — тех глаз, что уносят меня в безмятежность, что дарят покой моей измученной душе. Я мечтаю прижаться к твоим плечам, вдохнуть аромат, что хранит в себе тепло твоей близости. Пусть даже во снах я сопровождаю тебя, ведь в реальности разделяет нас бездна времени и пространства. Меж тем я учусь говорить на языке твоего народа — языке арабском, столь мелодичном и благородном. Сколько раз я слушала тебя, зачарованная звучанием твоих слов, и теперь с трепетом произношу их сама. Это первое письмо, что я посылаю тебе, и не последняя моя попытка донести до тебя моё сердце. Переписывала я его бесчисленное множество раз, боясь не донести всей искренности и глубины своей любви, но знаю — ты прочтёшь его и услышишь мой голос. Помни, мой возлюбленный, что здесь, в этих стенах, тебя ждут с нетерпением и верностью, что не угасает с каждым днём разлуки. Моя душа и сердце — твои навеки. С бесконечной любовью и преданностью, твоя Мария.

***

Это было моё первое письмо к Мехмеду — письмо, в которое я вложила всю душу, всю тоску и безмерную любовь. Пальцы дрожали, сердце стучало в груди так громко, будто знало, что сие письмо изменит всё. Когда я закончила его, я едва верила, что могла сотворить такое — каждое слово будто исходило не от меня, а от самого сердца. Я переписывала его снова и снова, пока не осталась довольна каждым оборотом, каждым вздохом, что прятался между строк. Я позвала Кезара агу — верного и немногословного — и попросила передать письмо Мехмеду. Он кивнул с уважением и покинул покои, не задав ни одного вопроса, словно понял, как много значит для меня этот лист. А вскоре во дворец прибыла Хатидже-султан. С её приходом я внезапно вспомнила одну вещь, будто озарение посетило меня: скоро должна была погибнуть Назлы — юная служанка Хюррем-султан. Она не заслуживала смерти, тем более столь жестокой и бесчестной. Мне стало невыносимо жаль бедную девочку, и я решила: я спасу её. Письмо, что должно было стать её ловушкой, написала вместо неё я сама. Назлы же тихо стояла в стороне, пряча дрожь, когда Хатидже и Шах-султан уже начали великую ссору. В этот момент я поняла: времени нет. Всё начнётся с минуты на минуту. Я немедленно позвала Кезара агу и объяснила ему план: Мерджан-ага должен будет инсценировать похищение Назлы. При допросе она должна признаться, что видела, как я — Мария — писала некое письмо, но больше ей ничего не известно. Ради своей жизни она скажет всё, что нужно. В этот момент Кезар-ага должен будет ворваться и "спасти" её — вытащить из лап интриганок и передать весть Хюррем-султан: её служанке грозит опасность. В то же время по плану должны были похитить и меня. Я оказалась бы в чужом доме, под замком, в темноте, перед людьми, жаждущими правды — или крови. Они начали бы допрос. Я, глядя в глаза своим мучителям, сказала бы, что писала письмо Мехмеду. Только это. Ни в каких дворцовых заговорах я не замешана. Они, разумеется, не поверили бы, и начались бы пытки. Но в самый напряжённый миг в дверь ворвался бы Кезар-ага, за ним — сама Хюррем-султан, сияющая гневом и достоинством. Она бы подняла голос, защищая меня: — За что вы терзаете невинную служанку, госпожа? Где доказательства? Разве в этом дворце уже не знают, что за ложью следует кара, не менее страшная, чем за преступлением? И тогда, с трудом стоя на ногах, я взглянула бы прямо в глаза тем, кто хотел моей боли, и произнесла: — Вы ещё пожалеете, госпожа… за то, что предали невинную. Я забуду всё — кроме этого. Никогда не прощу. С этими словами я была бы передана обратно Хюррем-султан и возвращена в гарем — измождённая, но с высоко поднятой головой.

***

Всё пошло по плану. Мерджан-ага исполнил приказ бесшумно и точно. Назлы исчезла из глаз прислужниц и султанш, словно растворилась. Девочка дрожала от страха, но была смелой — всё сделала, как я велела. Призналась, будто видела, как я писала письмо, и только. Не назвала, кому. Не выдала ничего лишнего. Лишь страх в её глазах делал сцену убедительной. А страх — лучшая маска для правды. Кезар-ага прибыл вовремя. Он ворвался, как буря, в комнату, где держали Назлы, выхватил её у стражи и унес прочь. Всё выглядело, как несчастная ошибка, как обычное недоразумение… но мы знали, что это была первая победа. На следующее утро, когда солнце ещё не согрело купола гарема, за мной пришли. Меня не арестовывали — меня похитили. Быстро, жёстко, молча. Платок на глаза, верёвки на запястья. Я не кричала. Не дрожала. Потому что знала — это будет мой суд. Моя исповедь. И моё освобождение. Я оказалась в каменной комнате, запах сырости въелся в волосы. Лампа на цепи бросала тени на стены, как призраки. Передо мной стояли женщины — вуали скрывали их лица, но голоса были холодны, как металл. — Говори. Кому ты писала? Я подняла взгляд, гордый, но не дерзкий. — Шехзаде Мехмеду. Это было письмо… полное любви. Там нет ничего, кроме моего сердца. Хотите, чтобы я прочла его? Я помню каждое слово. — Не играй с нами, девчонка. Ты думаешь, мы не знаем? — Я не думаю. Я знаю. И я знаю, что вы ошиблись. Я не шахматная фигура в вашей игре. Я человек. И я люблю. Если за это наказывают — делайте, что желаете. И тут — двери распахнулись. — Довольно. Голос Хюррем-султан прозвучал, как удар грома. Она вошла, будто буря прошла сквозь стены. Глаза её метали молнии, взгляд искал виновного. За ней шёл Кезар-ага. Молчаливый, грозный. — Вы решили допросить мою служанку без моего ведома? Кто дал вам такую дерзость? — Хюррем, были подозрения… письмо… — Подозрения? — голос её понизился, но стал опаснее. — Вы не смеете даже подумать, что Мария может быть замешана в ваших грязных играх, госпажа. Она чище любого из вас. Я стояла. Едва держалась на ногах, но говорила ясно, с достоинством: — Вы ещё пожалеете, госпожа. Я абсолютно невинна. Я лишь любила. И ваше сомнение в этом будет тем, что я никогда не забуду. Хюррем подошла ближе, коснулась моего лица. В её глазах было что-то, чего я не ожидала — нежность. Сострадание. И… гордость. — Пойдём, Мария. Тебе здесь больше не место. Мы покинули комнату. И в тот миг весь гарем понял — я не просто служанка. Я та, кого защищает сама любимая султана. И, возможно… та, чья любовь к шехзаде ещё будет вписана в страницы истории.

***

А где-то далеко, в походном шатре, Мехмед читал письмо. Бумага чуть дрожала в его пальцах — не от ветра, а от боли, что исходила из каждого написанного слова. Он читал медленно, бережно. Словно касался губами тех строк, что ты вложила от сердца. "В эту никчемную бумажку не помещается вся моя любовь… Я каждую ночь молю Аллаха, чтобы ты приснился мне…" Он закрыл глаза. Представил тебя. Представил, как она выглядила, когда писала. Как дрожит рука. Как слеза оставляет каплю на полях. Он прижал письмо к груди, словно оно могло согреть в ночи лучше костра. — Мария… — прошептал он, — ты — моя душа, оставшаяся во дворце. Я вернусь. И ничего нас не разлучит.