Часть 14

— Почему на мой удар он не выдал билетики?.. — обиженно ворчала она себе под нос, обхватывая двумя руками плотный клубок из оранжевых тикетов. Бакуго, что очевидно, к ним даже прикасаться не стал. Просто довольно хмыкнул и пошел прочь. — Потому что ты лохушка. — Хоть бы помог! — Мне они нахуй не нужны. А ты, как хомяк, все за щеки и по карманам, — полутона настроения Кацуки девушка пока что не улавливала. Но с уверенностью могла сказать, что он веселился. Конечно, поставил на место троицу поддатых идиотов, прилюдно их унизил с помощью Очако, да еще и на глазах у половины парка аттракционов. При таких переменных у любого настроение поднимется, даже у Бакуго, который может похвастаться только двумя состояниями: спящий и злой. — На них столько всего можно выменять, вообще-то! Что любой билет на аттракцион окупится! — Уравити вскинула нос, показав спине парня язык. И едва его не прикусила, потому что тот обернулся через плечо с поднятой бровью. — Под окупанием ты подразумеваешь тонны крашеного пластика и никому не нужной пушистой хуйни? Да ты бог финансовой грамотности, с тебя ее писали? Урарака не стала повторно показывать язык, хоть и очень хотелось. Побоялась, что его ей оторвут и откажутся с ней на аттракционах кататься. Что было для нее ценнее, она пока не определилась. — Ты скучный, Бакуго. Вместо этого она просто закатила глаза и вывалила змеиный клубок из билетиков на прилавок. Остатки достала из карманов, отворотов рукавов, вытряхнула рюкзак. Воровато оглянувшись на Бакуго и работника, ошалелого от высящейся горы из оранжевой бумаги, прикрыла ладонью вырез футболки. И достала оттуда еще три плотных пачки. — Ты ебнутая? Может, еще из трусов достанешь? — глаза парня по ширине, конечно, не сравнялись с блюдцами покрасневшего работника, но состояние шока Очако ему все-таки подарила. — Ты сам отказался мне помогать. Засовывала, куда могла. — Пиздец. Я в ахуе, — они переглянулись с парнишкой за прилавком, и Бакуго демонстративно отошел, мол, я не с этой дурой, и растворился в толпе. Очако махнула на это рукой — у нее есть его номер, так что она его вызвонит. А если не дозвонится, то Бакуго Кацуки получит звание кидалы года. Уверенность в том, что Киришима под давлением Мины постарается в распространении, была тверже металла. — Сколько получается? — под механический стук счетной машинки и шорох билетиков из-под прилавка Уравити с детским нетерпением топала ногой и пыталась перевеситься через поверхность. — Три тысячи пятьсот. Выбирайте, — все еще поглядывая на девушку, как на слегка душевнобольную, парень рукой обвел кучу игрушек, фигурок, каких-то ручек и наклеек. Достал несколько коробок с бижутерией и грохнул их на стол. По скромным подсчетам Очако, ей даже на хорошего плюшевого медведя не хватало. Несчастный Бакуго обречен выстреливать игрушку ей в тире, потому что с живого она с него не слезет. — Давайте вот эти две, — простые подвески с неброской алой и розовой стекляшкой уменьшили ее баланс на шесть сотен. Ручка с прикольным розовым помпоном забрала еще четыреста. Дотошная Урарака даже листок потребовала, чтобы проверить, не засохли ли чернила, потому что грабеж! Забавно выглядящих поющих пластиковых котов она чуть ли не под лупой разглядывала на дефекты. Да так долго, что пожалевшему о выходе на сегодняшнюю смену работнику пришлось ее просить сдвинуться в уголок. Ведь дети с таким же ворохом билетов не ждали. Да, выбирать подарки своим подругам в магазине за билетики из игровых автоматов было странно и глупо. Но кто такая Очако, если она упустит возможность порадовать маленьким и забавным омияги подруг, не потратив при этом ни йены? Зато какая история у каждой из этих покупок! Расскажет — они все с кровати попадают! Мысль о том, что, формально, источником всех этих безделушек был Бакуго, изгибала губы в легкой улыбке и разогревала душу. — Вот тот блокнот, да, голубой который. Ага, чуть левее. Зеленый браслет. И заколки с кроликами. Все. Сколько еще остается? — сравнивая ту гору билетов, которую она деть куда не знала и боялась не донести, и одинокие семь побрякушек, Урарака была готова рубашку на себе рвать с криками "грабят!". Жаба душила. Очень сильно. А жаба у Уравити была большая, тяжелая и взращенная на годах экономии. — Двести семьдесят. Могу предложить на остатки жвачки или конфеты, — пластиковая банка с яркими обертками и явно химозным наполнением вызвала приток слюны. Внутренний ребенок Очако буйствовал, топал ногами и требовал. Скупердяйство при взгляде на ценник было готово удавиться за каждый оставленный никому билетик. Поэтому конфеты за сорок были проигнорированы, и девушка стала счастливой обладательницей горсти из девяти жвачек. Как оказалось, кислющих, что слезы текли. С таким вот скрюченным и скукоженным лицом, будто она лимон целиком зажевала, Кацуки запнулся об нее, едва не ссадив на голову картонную тарелку горяченных такояки. — Че с ебалом? От наглости перекосоебило? — Фу, они кислые, — здравый смысл толкнул ее руку, высыпая оставшиеся восемь жвачек парню в свободную ладонь. Желание жить и избавиться от этого вкуса потянуло ее пальцы к оказавшейся прямо у ее носа тарелке. Пахло вкусно, зубодробительно и, самое главное, не кисло. А стружка тунца обещала спасти. Но... — Почему они такие острые?! ...не спасла. Под сушеным тунцом оказался, кажется, сантиметровый слой васаби. Что Очако даже понять не успела, с чем такояки. Бакуго над головой самозабвенно усмехался, наблюдая за ее страданиями. И жуя, черт возьми, ту самую кислую жвачку так, будто она с клубникой была, а не со стопроцентной концентрацией лимонной кислоты. — У тебя желудок луженый, признайся? — бутылка воды была уничтожена за три глотка. Кошелек обещал опустеть уже на настоящие йены, а не на оранжевые билетики. Потому что смесь острого и кислого во рту грозилась аннигилировать ее язык и всю слизистую. — Прежде чем что-то пиздить, надо, блять, узнать, что в рот тащишь. А не заталкивать за обе щеки. Судя по твоей роже, присказка про "на халяву и уксус сладкий" нихуя не про тебя. — Откуда я знала, что они такие кислые? — Очако, как спасителю, передавала несколько монет владельцу лавки с какигори и умоляла залить туда молока. — Нормальные они, не кислее обычного яблока, — пожал плечами парень, выбрасывая потерявшую вкус жвачку. И тут же закидывая в рот несколько такояки. У него даже глаз не дернулся. Губы не двинулись. Хотя у Очако от одного только вида уже лицо серело и скукоживалось, как изюм. — Спасибо большое, — она кивнула продавцу и тут же затолкала в рот добрую часть льда, в попытке успокоить самоуничтожение слизистой и хоть как-то облегчить свое состояние. — У тебя язык просто облез, вот ты и вкуса не чувствуешь. Комментарий Бакуго пропустил мимо ушей, либо не услышал. Потому что находился в этот момент у мусорки в нескольких метрах. Урарака все-таки жить хотела и на аттракционах покататься тоже. — У тебя еще два часа, и я съебываю. В рот я ебал в этой толпе шляться, — экран телефона показывал три часа дня, вызвав у девушки нешуточное желание отругать время за то, что так быстро несется. Куда делись полтора часа, спрашивается? Или она их все потратила, прилипнув к прилавку с безделушками? — Хорошо... Тогда начнем с тира. Хочу вот эту! — за три прыжка она остановилась около палатки, пружиня и тыкая в огромного утконоса. Бакуго же выглядел, как утомленный энергичным чадом родитель. Едва борющийся с желанием то ли затолкать Уравити в помойное ведро и так оставить, то ли притопить в десятисантиметровом бассейне с игрушечными рыбками. — Что это за хуйня? У тебя со зрением проблемы? Может, че посимпатичнее, не? Работник тактично сливался со стеночкой, потому что спорить с Бакуго он явно не спешил. Зато у Очако, видимо, запасная жизнь в кармане и стойкое желание выжать из сегодняшнего дня максимум. Включая и старание парня, потому что чем больше игрушка, тем больше очков для нее требуется. Месть? Она самая. Нечего было заставлять ее нервничать у этой груши так, будто она на итоговом тесте по математике сидела без подготовки. — Вот этого. И точка. Ты обещал! — Ага-ага, обещал, блять, — пробормотав себе под нос, он повернулся к мишеням. С недоверием разглядывая пневматические ружья, видавшие лучшие свои годы лет эдак пять назад. — С такой хуйней мы тут застрянем до завтрашней ночи. Че делать надо, чтобы эту страхоебину выбить? — вопрос предназначался работнику, у которого и улыбка косая, и глаз задергался. Бакуго не самый приятный клиент, тут не поспоришь. — Пятьдесят очков из семидесяти выбить. То есть минимум надо лопнуть все розовые шарики в этом круге. Максимум — все красные шарики по центру. Семьсот йен за пять выстрелов. За каждый дополнительный плюс четыреста. Любимая жаба Урараки упала в обморок. Кацуки ругнулся, одним взглядом обещая девушке муки пострашнее пыток, но она стойко держалась. Любовно рассматривая хоть и страшненького, но прикольного утконоса. — Окей, поебать. Давай, — с легкостью переломив дуло, Бакуго отправил внутрь первый патрон. Щелчок, широкая стойка — Бакуго Кацуки не нужен никакой упор сидя — первый выстрел. Розовый шарик лопнул скорее от гневного взгляда парня, нежели от попадания в него пули. Потому что метил он явно в центр. — Логично, что наебалово, хули удивляться. Он крутанул что-то у прицела — Урарака огневую подготовку не проходила, не в то агентство попала в прошлом году, но допускала, что он выправляет прицел. Снова щелчок дула, сдавленные маты, тут же прекратившиеся, едва Кацуки упер приклад в плечо. Секунда, Уравити Богом поклясться была готова, что заметила, как застыла его грудь, выстрел. Красный шарик лопнул, однако лицо у Бакуго было еще недовольнее. — Вы с оружием че делаете? Дула гнете и по прицелам молотком стучите? — очередные манипуляции с прицелом, пока Урарака пыталась, понять, что не так. Выглянула из-за плеча парня, разглядывая черные отметины вгрызшихся в когда-то молочное дерево пуль. Не помогло. — Что не так? — шепнула она, почти получив в нос с локтя. — Твоя тяга к плюшевым страхоебинам и скрученные прицелы в сопли, что, блять, не так, — рыкнул на нее парень, снова вскидывая винтовку. Выстрел, красный шарик лопнул, оставив под собой смятую пулю. Где-то в двух пальцах на два часа от скрепки степлера, которым его крепили. — Да я хуею. Теперь понятно. Кацуки метил в десятку (разве это удивительно?), выбрав за неимением других ориентиров скрепку. Что ж, пока он ее надвое не расколет, явно не успокоится. И ведь правда не успокоился. Уже на пятом выстреле он собрал шестьдесят очков, которых с лихвой хватало на игрушку. И когда потянулся к кошельку, Очако уже висела на его руке, уговаривая пойти на американские горки и забыть про этот тир. Вину за такие цены она ощущала кожей. Но, забыв сделать скидку на азартность парня, уже жалела и об этом утконосе, и об идее с тиром в целом. — Бакуго, ты же сам сказал, что здесь с прицелами проблемы. Не надо. Ты выбил мне утконоса, мне больше игрушек не нужно! — Да в рот я ебал твоего утконоса и этих плюшевых пидрил. Давай еще пятерку, — на вес Урараки ему было плевать, и кошелек он все же вынул. — Не надо! — Надо, блять! — Спасибо большое, мы пойдем! — она вырвала утконоса из рук работника свободной рукой, всунув игрушку Кацуки куда-то в лицо. И затолкав его кошелек обратно ему в задний карман. Своими пальцами. Схватившись за пальцы Бакуго. И засунув их в задний. Карман. Мысль о том, что она: а) подержала парня за руку; б) потрогала его за зад — поднимала температуру лица на добрых десять градусов. Однако желание сохранить чужие деньги было сильнее навыка думать. — Нахуя ты мне этот пиздец всучила? Забирай, — она успела протащить его за руку шагов десять, прежде чем резко замолкший Кацуки прогрузился. В обратку также ей вбил в лицо несчастную плюшевую игрушку, вернув приемлемую дистанцию. За сплетением собственных волос и ворса утконоса Очако успела заметить красные уши, прежде чем он отвернулся. И сама покраснела из солидарности, зарыв лицо поглубже в игрушку, вдыхая запах синтепона. — Давай на американские горки, а потом на колесо обозрения? И вернемся обратно, — Урарака долго уговаривала румянец скрыться, продолжая прятать его за необъятной игрушкой. — Ты со своей хуйней сейчас в бассейне притопишься и не всплывешь. Держи нормально, — он дернул ее за руку, отводя уже поднятую ногу от участи быть промокшей. Потому что в толпе и с ограниченным обзором Уравити и правда держала курс в бассейн с игрушечными рыбками. И почти в него наступила. — Ой, блять... Дай сюда, — Бакуго с тяжелым вздохом и вселенским страданием на лице выхватил утконоса. Скривился при взгляде на него, но под мышкой зажал, а Очако дал хорошего ускорения. — Давай, вприпрыжку до своих горок, занимай очередь. Или тебя с места в полет отправить, трехочковым? — получив толчок в плечо, девушка обернулась и, показав язык, что было мочи затрусила к аттракциону с визжащими людьми. Во избежание пинка под зад. — Я хуею, Урарака. Давай на гусеницу. Ты покатаешься, а я с неебическим удовольствием посмотрю, — прицокнув языком, парень охарактеризовал все отношение очереди к происходящему. А очередь была не маленькая. — Нет уж, ты со мной обещал кататься. Так что если и пойдем на гусеницу, то вдвоем, — комментарий "я бы посмотрела, как ты будешь запихивать свои огроменные плечи в маленькую кабинку для детей" она опустила. Не очень хотелось потом стать объектом эксперимента по заталкиванию чего-либо в сжатые пространства. В старании Бакуго по части утрамбовки сомневаться не хотелось. — Да я того рот ебал. Пидора ушастого куда денешь? Под жопу затолкаешь или сразу выбросишь? — под ушастым он подразумевал так-то безухого утконоса. Подростки в толпе начали хихикать, люди постарше с осуждением оглядываться. И те, и те получили мгновенный коронный геройский взгляд. Убийственный и приструнивающий одновременно. — На лавочку положу. Вон там, для вещей, — за пятнадцать дней практики Урарака уже привыкла. И к тому, что Кацуки речь не фильтрует, и к реакции остальных на него. Да и к самому парню целиком и полностью тоже привыкла. Настолько, что хотелось кричать: "Остановись, мгновение!" — Мы тут полчаса проторчим. Я в рот ебал эту затею, — плюшевая игрушка, которую Очако любовно трепала за нос и ковыряла пластиковые глаза, начала отдаляться. Вместе с Кацуки. — Бакуго! Стой! Так нечестно, ты обещал! — прямо посреди толпы она вцепилась в его локоть, боясь потерять занятое место и самого парня. Попытка усидеть на двух стульях обещала не увенчаться успехом а, наоборот, провалиться с треском. — Тебе хватать меня не надоело, а? Какой кайф в проперживании воздуха в ебучей очереди? Чтобы две минуты вверх-вниз покататься и все? — Ну Бакуго! Ты же обещал! Даже на гусенице! Я же не потащила тебя на гусеницу, ты рад должен быть! — судя по лицу, радости это ему не добавило. А только раздражения. — Ну пожалуйста, всего два аттракциона... На колесе обозрения точно очередь меньше будет, — Урарака скуксила жалостливую моську, прилипнув намертво к руке парня. Границей приличий выступал многострадальный утконос, измятый и растянутый уже во всех направлениях, которые только можно представить. — Блять, когда же это закончится... Хорошо, не ной, — он сдался, правда продолжая чертыхаться себе под нос. Шагнул следом за Очако, которая с готовностью развернулась, уже придумав, какими темами разговора развлекать Бакуго. Но он прошел дальше, локтем толкнул первого подростка, потом задвинул милующуюся парочку. Оскалом всех двадцати восьми зубов угомонил любую попытку к протесту и замечаниям; обернулся, проверяя, идет ли за ним девушка, которая благодушно проморгала коридорчик из расступившейся перед Кацуки толпой. — Еблом не щелкай, — Очако не знала, как на это реагировать. Верещать, возмущаться или просто тихо закипать от смущения? Потому что Бакуго протянул руку, схватившись больше за футболку нежели за предплечье, и подтащил ее к себе. Грудью толкая вперед и продолжая раздвигать толпу. — Здрасьте, — неровной и смущенной улыбкой девушка улыбнулась работнику около разделительной ленты. Карабин от нее почти выпал из его рук, когда огромный ледокол имени Бакуго Кацуки разрезал толпу, вперед вытолкав низкую и розовощекую Очако с плюшевым утконосом в обнимку. Но ничего не сказал, подняв взгляд повыше. А там Бакуго клыки скалил в опасной и не сулящей ничего хорошего ухмылке, если тощий пацаненок посмеет раскрыть рот. — И правда, наглость второе счастье, — хмыкнула Урарака, сгружая игрушку вместе с сумкой на лавку. — Я уже понял, что ты предпочитаешь послушно сглатывать, Урарака, — от двусмысленности комментария уши заалели не только у девушки, но и у работника, ждущего, пока они сядут на места. — Давай, пиздуй, больше всех хотела же. Старательно не смотря ни на персонал, ни на Бакуго, Уравити уселась на твердое скрипучее сиденье, защелкивая на себе ремень. Поерзала, чтобы поудобнее. А потом рядом сел Кацуки и удобство вмиг закончилось. — Эта хуевина, блять, для детей, что ли? — работник молчал, закрывая сверху раму безопасности. Комплимент для парня: талия у него действительно узкая, потому что ремень застегнулся. Минус балл инженеру аттракциона — у Кацуки плечи развернуло и расправило под давлением хоть и обитых поролоном, но все же зафиксированных металлических конструкций. А Очако просто грудь расплющило так, что, Бог свидетель, она была способна выпрыгнуть не то что из лифчика, а из воротника футболки. — Бакуго, подвинься, ты меня раздавишь, — девушка сдавленно зашипела, сдвинутая его ногами к самой стеночке. — А все, нахуй, тебя тут со мной закрыли и жопой к этой хуевине приварили. Я если двинусь, этот хлипкий замок лопнет нахуй. Так что терпи. Плотно прижатая рама не давала даже вздохнуть страдальчески, скрадывая воздух в лёгких уже на выдохе. — Ай. Ай! — она попыталась шевельнуться. Сползти вниз, подняться вверх, чтобы давление на грудь снизилась. Но вместо этого судорожно сучила ногами, пока Кацуки самозабвенно материл всех причастных и непричастных к созданию этой конструкции. — Сука, да хватить ерзать! — Я не могу, мне грудь прижало! И ты меня зажал! — Да ебаный ты ж в рот! — явно раздраженный и уже на последней нервной клетке Кацуки дернул ее за бедро, прижимая к собственному вплотную. Рукой приподнял, на сколько мог, раму безопасности, снижая давление. — Поправляй свои сиськи и прекращай хуйней страдать. Сама сюда залезла, — что удивительно, парень тактично отвернул голову в сторону, пока Уравити буквально поднимала свою грудь и складывала на перекладину. Все-таки стоило надеть не тканевый лифчик, но кто же знал? — Отпускай. Фух, все. Можно жить, — Очако благодарно улыбнулась Бакуго, пока тот показательно не смотрел на нее. Где-то под беспорядком на голове краснели кончики ушей. — Ага, заебись. Уравити нахмурилась. Реакция внезапно притихшего Бакуго ей не нравилась. Перевела взгляд вниз и мучительно покраснела. Перекладина, которую она с благоговением применила как подпорку для груди, внезапно превратилась в металлический пуш-ап. Еще и вырез футболки вниз стянула, оголив декольте. Очако мысленно застонала, зажмурившись и проклиная Богов, архитекторов, инженеров, генетику и природу за эту ситуацию. Почему у нее всегда все не слава богу??? — У вас все в порядке? — работник бросил избитую фразу, заранее готовый получить кивок и шагнуть дальше. Но Кацуки и базовые вещи... — Нихуя! Этот металлолом надо на свалку сдать, а не людей в них усаживать! Эта рама для кого, для лилипутов, блять? Что ж, еще один плюс Кацуки в копилку: он заставил ослабить цепь крепления, сделав ее длиннее. И освободить свои плечи и грудь Урараки из тисков металла. Вот теперь точно можно было жить и наслаждаться аттракционом. *** Если бы Очако простояла всю очередь по-честному, она бы расстроилась. Но учитывая определенные условия, включающие недовольно бухтящего Кацуки, ноль без палки по вопросу удовольствия от аттракциона и беспорядок на голове и внутри, Урарака с уверенностью заявляет: зря. Не обидно, конечно, но неприятно. Как минимум, такого кайфа, который получали остальные в вагончиках, визжа и крича на разный лад, она не получила. Хмурый Бакуго, откровенно скучающий и жмурящийся от потоков ветра, так точно считал это тратой ценных пяти минут. Кажется, профдеформация настигла и Уравити. "Что ты вообще ожидала?" — негодовал внутренний голос, потому что разочарование горчило на языке. "Незабываемое чувство свободного полета ты получаешь ежедневно. Целуя мат с высоты собственного, а иногда и роста Бакуго, летая с тридцатого этажа по чужой инициативе." Аргументов против не нашлось. Только один "за" добавился: Кацуки однажды устроил ей аттракцион поинтереснее американских горок, запустив ее облегченную почти что в космос. Вот там она верещала, да, до хрипоты и икоты. Поморщившись, Урарака протяжно вздохнула. Поправила сидящего рядом утконоса, который так и норовил свалиться с лавочки, осторожно взглянула на парня напротив. Их колени соприкасались, потому что Бакуго любил свой комфорт, игнорируя чужой, и ноги расставил широко, сполз по сидушке вниз. — Наверное, ночью красивее, — она скопировала его взгляд за окно, рассматривая кукольных людей внизу, игрушечные машинки на дороге и будто бы пластиковые деревья. Противное чувство разочарования подпортило впечатление о сегодняшнем дне. Было сладко все равно, утконос навевал воспоминания, но радостной ноты не предвиделось. Они замерли в медленно поднимающейся кабинке, как мухи в желе, и лениво барахтались, что даже Бакуго не торопился вставить свои матерные пять копеек. Хотя поводов у него было много и даже обоснованных. Но он тогда ничего не сказал. Только посмотрел на поникшую Очако, пока ждал, чтобы она вылезла из вагончика американских горок, и коротко хмыкнул. — Я голодная. Кацуки молчал. Урарака неверяще смотрела на его расслабленное лицо, думая: а вдруг это ей чувство свободного падения нипочем, а парня, например, укачало? Или он впал в прострацию? Даже в голове звучало бредово, но должны же быть у него хоть какие-то слабости? Либо распростертые у ног пейзажи действовали на него умиротворяюще. — Как думаешь, бабушка Юко добавит в меню тот рамен, который тебе понравился? — она сделала еще попытку привлечь внимание, для уверенности с опаской толкнула его коленкой — нечаянно, конечно же. — Урарака, — Бакуго оторвался от смотрового окна, возвращая ей взгляд, которым лицезрел просторы Осаки. У Очако подскочило сердце — хотела бы она быть пейзажами, чтобы на нее смотрели хотя бы так, а не с недовольством. Про влюбленные глаза ей только в книжках фантазировать. — Ты хотя бы пять минут можешь посидеть в тишине? — А ты точно в порядке? Не укачало, ничего? — Схуяли меня должно на том жалком детском аттракционе еще и укачать? — спокойное выражение лица сразу же заострилось, по вскинутой брови можно было прямой угол отмерять. — Не знаю. Ты просто странный. — А, так если тебе нужен контрольный пинок, чтобы нахуй испортить настроение, то говно вопрос. У меня комментариев дохуя, накопилось еще с самого захода сюда. Очако прикрыла глаза, примирительно качая головой. Поняла, молчит. Что еще дополнительно себе пометила (и поставила еще один восклицательный знак около заметки о походе к психологу): Бакуго понял, что она расстроилась. И не хотел расстраивать еще больше. Кому из них надо первее провериться у специалиста? Урарака пока не решила, но приняла за хороший знак. Они оба сумасшедшие, у них появилось хоть что-то общее! Кабина качнулась, останавливаясь у стоппера минуты три молчания спустя. Работник, придерживая дверцу со слегка дрожащей улыбкой, старательно не смотрел на вышедшего Бакуго. Тот, раз не одарил Очако язвительным комментарием, ввернул бедолаге двойную дозу, начав с чужой криворукости и закончив общей оценкой ржавой и стенающей конструкции. — Ну ты еще пизданись с этим пидором ушастым, — Урарака выходила утконосом вперед и пропустила одну ступеньку. Безухую игрушку отобрали, за локоток придержали, для полноты картины не хватало воспитательного подзатыльника, но благо Кацуки избавил ее от такого позора. Продолжая греть руку своими пальцами и галантно нести плюшевую игрушку подмышкой. Ладно, Урарака забирает свои слова назад. Сегодняшний выходной прошел отлично.