Часть 18

Инициатива наказуема, и Урарака об этом знает не понаслышке. Поэтому когда она открыла рот в желании получить немного навыков в обезоруживании, надеясь на пару приемов или советов от Джейка, то… Бакуго просто на нее посмотрел и сказал: — После патруля. Айрон Фист как-то странновато прищурился, задавленно хмыкнул и показал парню класс. Хоть и всего три дня прошло, зудели швы, неимоверно чесались царапины, Очако отказывалась прилипать задницей к стулу и ворочать огромные стопки бумаг. Да, ругалась с Кацуки. Да, злилась на него. Но все равно по утру влезла в костюм и пошла. Видимо, теперь будет получать за все сожженные нервные клетки парня в тройном размере и с учетом пени. Да вот только тренировка обезоруживания спустя пятнадцать минут превратилась в «кто кого сожмет в захвате». Естественно, Бакуго лидировал. Естественно, Очако это не нравилось. Урарака попыталась воспользоваться правилом «стоп» после пятого особенно сильного зажима рукой и подаренной возможности пересчитать все звезды перед глазами. — Бакуго, больно, — сипела куда-то ему в подмышку. Локоть под подбородок давить перестал только после второго постукивания ладошкой. — Не делай так больше. Честь ему делало одно: места ранений он старательно обходил, даже вскользь не касался, сконцентрировав свое внимание на многострадальной шее. — Слабовато, Урарака, — в отличие от Очако парень светился энергией, тут же подскакивая на ноги и выжидательно смотря на распластавшуюся звездой Уравити. Повторный инцидент случился минут пять спустя, и девушка, уже не кривя глазом, задумывалась о мести. Вопросы «А что сегодня я сделала не так?» уже не задавала. С Кацуки это давно было совершенно бесполезно. Она дышала тяжело, задавлено выпуская воздух из свистящих легких. Кацуки под ней брыкался, впивался ногтями в голую кожу бедра, но Очако мстительно вдавливала его локти в пол. — Сучка, — прозвучало одновременно заглушено и восхищенно. Девушка запретила себе оценивать интонации Бакуго, пока тот находится под ее задницей. Все-таки мешает ясно мыслить. И ей, и ему. — Я же попросила тебя прекратить. Ты не понял. Надеюсь, сейчас-то понял? — между ее коленок торчала вихрастая макушка. Уравити сидела на заднице, бедрами обхватив шею поваленного Кацуки, зажав ногами и нагревающиеся пальцы, и чужую буйную голову. Парень что-то задавленно пробурчал, дернулся, сразу же получив удар по локтю. Очако понимала, что ему не должно составить труда выбраться. Он мог встать, перевернуться, да на худой конец просто укусить, чтобы изменить положение вещей. Но Кацуки этого не делал, оставаясь зажатым в странной и явно неудобной позе. А это значит, что что-то происходило. И что-то, что Очако может аукнуться — в хорошем или плохом смысле. Сердце глухо билось в черепушке, толкая на глупые и совершенно необдуманные действия. — А ты даже ничего, когда молчишь, — с язвительной мстительностью (когда еще подвернётся возможность уложить Кацуки на пол, а не наоборот?) она намотала прядь его волос на свой палец. Парень дернулся, как не любящая чужие прикосновения собака. — Съебись с меня, — чужое дыхание грело влажную кожу. Очако сморщилась, когда зубы скользнули по ноге, едва парень открыл рот шире. «Надо отпускать. Сейчас уку-...» — Ай! Одному богу известно, как он умудрился извернуться. Но зубы Бакуго сомкнул на нежном бедре, не жалея силы. Уравити дернулась, ослабляя хватку и убирая руки с его локтей. «Доигралась», — красной надписью повисло перед глазами, готовой в скором времени переименовываться в «game over». Ему хватило одного вдоха, чтобы скинуть ее с себя, протащить по полу и прижать к разъяренно вздымающейся груди. Очако уже даже не сопротивлялась, только вяло пыхтела, ногами сучила. — Насладилась крошками власти, щекастая? — обжигающий шепот, рвущий на части инстинкт самосохранения, грел левое ухо. Очако вскинули на колени, заворачивая руки за спину и прижимаясь вплотную грудью к ее спине. Мозолистые пальцы обвили запястья. Чужой гнев грел позвоночник, гнал нервно бьющуюся под глоткой кровь и шевелил горячим дыханием волосы на затылке. — Есть немного, — она облизала пересохшие губы и скосила взгляд в бок. Не сопротивлялась, ведь незачем — из захватов Кацуки, в отличие от ее, не выбраться. — Но кусаться было не обязательно. — Да ты че, — парень хмыкнул с сарказмом и отодвинулся, мазнув носом по ее шее. Вот здесь Уравити уже по-серьезному напряглась. Чужое дыхание шевелило волосы, толкало и без того судорожно качаемую кровь к щекам. Сердце заходилось в бешеном стуке, пока Бакуго за спиной двигался от ее уха вниз. К изгибу плеча. Она ожидала, что он укусит. Разум уже дорисовывал за коснувшимся дыханием зубы, вцепившиеся в плоть, как длинные — даже для такой злобной псины — клыки вонзаются в кожу. И сухожилия уже ныли заранее, готовые сминаться под напором чужих зубов и принимать форму отпечатка. Урарака поджала губы, задавлено выпуская воздух, когда Бакуго впился в плечо. Заслужила? Может быть. Ожидала ли что-то другое? Да с непредсказуемостью Бакуго Кацуки все планы можно с таким же успехом вилами по воде писать. — Довыебывалась? — смысл сказанного она поняла не по громкости, а по вибрациям шепота, ударившегося в изгиб шеи. Вздрогнула, когда губы мазнули по коже, двинулись вверх, языком надавливая на судорожно бьющуюся сонную артерию. В голове у Очако мигом опустело. Приличия, прелюдии, разговоры о важном и в принципе последовательное развитие отношений вылетело в трубу. Она как завороженная смотрела в зеркало напротив и не узнавала в замершей на коленях фигуре себя. Да и Бакуго на себя не походил, видеть его склоненную голову казалось больным воображением, граничащим со сном. Урарака хлопнула глазами раз, два, закусила губу, однако отражение не менялось. Рецепторы на шее продолжали подавать сигналы: их целуют. Прикусывают кожу, оттягивают, потом снова касаются языком. Горящий отпечаток зубов, будто извиняясь, еще раз зализали. — Бакуго, — Очако позвала, окончательно обалдевшая от происходящего в зеркале. Тихо, глухо, рвано. Кацуки поднял голову, заглядывая ей в глаза через отражение. Усмехнулся широко, как-то пьяно, словно потеряв контроль. У Бакуго-в-зеркале глаза были странные, темные, брови расслабленные. А где-то на дне радужки плясали бесы. — Бакуго, — снова попытка узнать, уточнить, а точно ли происходит то, что происходит? Или Урарака две минуты назад словила контрольный в голову и валяется сейчас в нокауте? А всех этих буйных голов между ее бедер и не было вовсе? Но Бакуго-в-зеркале не отвечал, только пальцы разжал, отпуская одну ее руку; поднял, издевательски медленно поднял ее вверх, вместе с Очако отслеживая движение пальцев в зеркале. Уравити хотела позвать снова, обернуться и уже в лицо спросить, что конкретно парень вкладывал в это действие и есть ли здесь смысл. Но чужая ладонь легла ей на глаза, закрывая и оттягивая голову назад, шею открывая еще больше. Девушка стукнулась макушкой в чужой подбородок; глупое сердце подскочило и забилось в другой тональности, беспокойно-трепетной, совершенно неровной. А Кацуки все молчал, только дыханием шевелил волосы на макушке, да пальцы немного нагрелись. От руки на лице пахло сладко. Безумие настигло Очако, одарив снова запахом жженого сахара и окончательно вылетевшими пробками — Бакуго выпустил вторую руку, замер, едва касаясь кончиками пальцев ее запястья. Будто проверяя, что предпримет, дернется ли, попытается вырваться. Да вот только была ли хоть раз Очако тверда в своей вере в собственное здравомыслие? Правильно, не была. Поэтому потянулась обеими дрожащими руками себе за спину, ногтями на ощупь вцепилась Кацуки в ладонь. Проверяя, реально ли живой, или все еще Бакуго-в-зеркале. Она знала, что руки у настоящего шершавые — столько раз ими получала. Под указательным и средним грубые мозоли, а на большом, оказывается, растерзанная заусеница. Не веря, что парень позволяет его ощупывать, что раскрытая ладонь не пропадает, а только продолжает расслабленно лежать в пальцах, Очако скрипнула коленями по мату, разворачиваясь. Все также молча, вслепую, оставшись со слухом, обонянием и осязанием, боком около него замерла, бедром прикасаясь к бедру. Мозолистая ладонь соскользнула с лица, замерев у ключиц, дрожащими узорами касалась краснеющих следов от зубов. Но Уравити малодушно глаз не открывала, продолжая жмуриться и бояться, что если веки распахнет - Бакуго исчезнет. И руки больше в ее ладошках не будет. Дыхание у Кацуки перестало быть равномерно глубоким, словно замерло, едва она пошевелилась. Наверное, он думал, что она порывается встать. Наверное, Очако так и надо было сделать. Наверное, им двоим надо к специалисту. — Бакуго, мы... — "мы можем поговорить?" Она замерла около него мышью под взглядом удава, все также не расцепив рук и потеряв веру в трезвость ума. Спину держала в напряжении, не зная, что произойдет дальше, едва раскроет рот. — Урарака, — хрипло, словно боясь сломать тишину и обрушить осколки на голову, на выдохе шепнул ей в щеку. — Вставай и уходи прямо сейчас. Она дернулась, не ожидая почувствовать его так близко. Сильнее зажмурилась, как маленький ребенок испугавшийся, что сон и явь слились в единое целое. Но дети боялись продолжения кошмара. А Очако Урарака до дрожи в селезенке боялась, что реальность ворвется в ее облачный замок и прервет слишком сладкий сон. Глупышка-Очако благим матом орала, захлебывалась криками и зубами вцепляться в пол под ногами была готова, утробно рыча в ответ: нет. Никуда она не пойдет. И серьезный герой Уравити впервые на своей памяти не хотела ее затыкать, смиренно склоняя голову и подчиняясь истинному желанию глупо бьющегося сердца. Расслабленная ладонь Кацуки дернулась, сжалась, до этого выводивший узоры на мозолях ноготь косо царапнул по линии жизни. Урарака клещом вцепилась в мужскую руку. — Последнее предупреждение, — уже менее твердо, где-то провалились согласные, уйдя в едва различимый звук. Рука, до этого едва ощутимо оглаживающая шею, поднялась к затылку, путаясь в волосах. — Вставай и уходи. — А если не уйду? — в унисон ему вторила ломающимся и скачущим, как на ухабах, шепотом. Попыталась сдвинуться в сторону. Кацуки повернуться не дал. Ладонь исчезла из ее пальцев, взметнулась к ребрам, вжимая и заваливая на себя. Вторая рука с усилием давила на затылок, носами сталкивая. Очако удивленно распахнула глаза, зашипела, пребольно саданувшись зубами об чужие зубы. Первый поцелуй у Очако не нежный, не невинный и совсем не понятный. Бакуго кусался, языком тянулся вглубь, забыв, что целоваться — это губами касаться. Она цеплялась ногтями за грудь, пыталась отстраниться, рот закрыть и сделать так, как надо; хоть и не знает, как правильно. Когда ее прикусили за кончик языка, дернулась, замычала в протесте и желании. Сама себя не понимала, потеряв окончательно связь с реальностью, оставшись лишь с ощущением чужого языка, грубых пальцев, намертво прилепивших Урараку к мужской груди. Кацуки двинулся, плавно качнулся, окончательно распластывая девушку на себе и намекая: не-а, не отпустит. Последнее предупреждение на то и было последним, что пути назад нет. Хорошо, Урарака поняла: не выебывается. Прижавшись грудью, приняла правила игры — оттолкнула чужой язык своим, пыталась выгнать из собственного рта, да вот только Кацуки даже тут стремился быть первым. Под собственными дрожащими пальцами, оказывается, чужое сердце захлебывлось; коленки у Очако трусились, в черепной коробке мысли зайцами скакали и ничего там правильного и воспитанного не было. Как и в Бакуго, который, кажется, только наслаждался ее капитуляцией, свободно обвел языком оба ряда зубов и хмыкнул, отстраняясь. Уравити так и замерла с открытым ртом, полном слюны, с влажными губами и отнятым навыком мыслить. Чужое сердце все продолжало свой неровный марш, а ее собственное в унисон с ним заходилось. Кацуки молчал. Не двигался. Очако, малодушно дав себе три секунды на подышать и отпечатать на подкорке все, что происходило, неохотно открыла подрагивающие веки. Вопросы «что» и «зачем» уже не задавала. Как и почему даже не хотела. Просто смотрела пристально, в упор на удивительно спокойного Бакуго, глаза которого в жалком сантиметре от ее. И там тонуть можно и с головой ко дну идти. Она медленно потянулась к своему затылку; спустила чужую безвольную руку, складывая ее Кацуки на грудь и с екнувшим сердцем чувствуя, как шершавые пальцы обхватывают ее ладонь. И Урарака поняла: тонуть в этой бездне, так тонуть. Она не подсчитывала потери, не разбирала последствия, просто потянулась вперед, с вопросом заглядывая ему в глаза. Бакуго не двинулся, наблюдая, как она поравнялась с ним, привстав на коленях, и что в уголке губы, на подбородке его слюна. Усмешка сама растянула рот. Первый поцелуй уже безвозвратно потерян, заменив свое значение на полу-укусы и исследования рта. Второй же Уравити героически взяла на себя, сначала целомудренно касаясь перекошенного рта, от страха все-таки обратно закрыв глаза. Она старалась спрятать зубы, быстрее учиться на практике и смелее касаться. Легкие чмоки Бакуго не нравились, он сильнее сдавливал пальцы, но позволял ей двигаться самой. Подумать о том, что за джентльменский порыв, у Очако нет времени. Она, едва оторвавшись, снова склонилась, уже храбрее двигаясь, широкими мазками покрывая рот. Кацуки ответил, отчего на секунду в голове выбило пробки — чужие губы двигались, не пытались укусить, а будто бы даже принимали капитуляцию. Она чувствовала, как замерло сердце. Что места в груди не хватало и деться этому щемящему, рвущему ребра на куски чувству некуда. Под девичьей ладонью чужое билось также, морзянкой отбивало беспокойство, неназванные чувства и просто... Симпатию? Урарака дышала прерывисто в поцелуй, удивлялась мысленно, что Кацуки может быть нежным. Не острым и колючим, не отстраненным и взрывным, а просто Кацуки Бакуго. С влажными руками, обхватывающими ее ладошки, с пропавшей морщинкой между бровей и потерявшейся злобой. — Бакуго... Бакуго, подожди, — она оторвалась от него с усилием, с криками глупышки-Очако и своими собственными. Бакуго потянулся за ней, руки сжал и только потом открыл глаза. — Че? — складка между бровей вернулась. Под пеленой, кажется, возбуждения мелькнул страх. Непонимание. Бакуго в принципе не понимал уже ни себя, ни круглолицую, которая с такими же бешеными глазами и зрачками шириной в орбиту прикрыла себе рот ладошкой и упала на задницу. Очако неверяще коснулась горячих, влажных губ. Чувствовала под подушечками пальцев следы поцелуев, как саднила прикушенная парнем губа. Бакуго-в-зеркале следов бы не оставил. Значит, настоящий. Нервная усмешка сама слетела с языка, а в голове— каша, разномастное сплетение глупых и неуместных мыслей, окончательно потерянная связь с реальностью. — Ты издеваешься? — Кацуки злился, еще сильнее хмурился, потому что идиотский пульс не выравнивался, а солнечное сплетение словно в клубок завязывалось. — Че не так? Где проебался? — Нигде, — Урарака судорожно мотнула головой, все также прижимая ладонь к лицу, где теперь прятала шальную и окончательно обезумевшую улыбку. — Я просто... «Боялась, что сейчас проснусь. Что пропустила критический в голову, что просто... Что просто брежу, и дорога мне в одно место с мягкими стенами». — Что «просто», Урарака? — Бакуго поднялся, замерев над ней с траурной миной. Нервно кусал губы, слизывал остатки слюны и едва сдерживал дрожь в пальцах. Да потому что какого хуя?! — Я думала, что ты меня на дух не переносишь. И что я тебя только и делаю, что раздражаю. — А ты, блять, с первого раза не поняла? И второй не помог? Удачнее момент для рефлексии, сука, не подвернулся? Урарака сдавленно хрюкнула от его искренней, широкими мазками на лице прописанной досады. Да, Очако испортила момент. О непревзойденном таланте ее уже уведомил язвительный внутренний голос, поставив на девушке крест. Безнадега, а не надежда на романтику — вот что их ждало, если Уравити продолжит проверять нервы Бакуго на прочность. Было бы что там проверять еще, она все ложкой чайной выела. — Прости. Возможно, нам стоит... — «признаться друг другу по-человечески. И просто поговорить». Вид Кацуки буквально орал о его нерасположенности к диалогу. А случай, получив олицетворение в трезвонящем телефоне и заоравшем из динамиков оповещении, обрезал все на корню. — Внимание всем героям: масштабное воспламенение в квадрате три. Повторяю, масштабное воспламенение в квадрате три. Городские службы вызвали поддержку, — голос Ханны хрипел и искажался, надиктовывая, пока Джейк в телефоне Бакуго повторял то же самое: общий сбор.