Часть 19

Дыхания в легких не осталось. Кажется, кислород в баллоне подходил к концу, но Уравити знать не знала, как это проверять. Натужно хрипя и поминая всех, кто додумался жечь мусор и сухую траву, Уравити бог-знает-в-какой-чертов-раз подняла огромные баки с водой. Такие обычно таскали самолеты при тушении лесных пожаров. Что неудивительно, баки в черте города были, а самолеты все до одного стояли с разобранными моторами. — Урарака! Последний и заканчивай! — Джейк грохотал в попытке перекричать гул бушующего огня, пока Уравити с дрожащей нижней челюстью от подступающей тошноты поднимала несколько тонн воды в воздух. «Еще немного. Еще чуть-чуть», — умоляла собственный мозжечок не отмирать и не отваливаться под давлением. Металлическая конструкция замерла над весело лижущими чей-то дом метровыми языками пламени. Емкость остановилась в середине столба чернющего дыма и дергано, рвано, теряя высоту, опрокинулась. Чтобы вернуть бак на землю, а не отменить причуду прямо там, Очако понадобилось десять раз произнести молитву. Маску срывала уже наощупь, чувствуя, как рвота через ноздри лезет и скоро подберется к ушам, если Уравити не расцепит зубы. — Молодец, Очако, дальше разберемся сами. Отправляйся за Бакуго домой, — Джейк осторожно массировал основание ее шеи, игнорируя мерзкие звуки, которые издавала Очако. Она и сама не знала, что может так самозабвенно и без остановки блевать, изгибаясь, как подавившаяся комком шерсти кошка, и ненавидя весь белый свет. — Она пустая, отвози ее обратно, — Айрон Фист отдавал кому-то команды, но сил у Урараки не осталось. Только смотреть, как долбанное пламя настырно жрет первый этаж до основания, спускаясь по нему, как по спичечному прутку. И не останавливается ни перед чем, даже тремя струями воды из пожарных шлангов. Очередной приступ задушил, выбил слезы, выгибая снова дугой. Несчастный желудок оставалось только пожалеть, ведь кроме желчи в нем ничего не осталось, а если еще пара таких спазмов — выблюет сам себя. Белесая пелена красилась рыжим и красным, ночная деревушка стояла в таком зареве, будто часы отбили не третий час ночи, а полдень. — Урарака, идти можешь? — Атом подменил Джейка, опускаясь рядом с ней и с опаской придерживая ее за плечо. Потому что Очако штормило и качало так, будто под ней тектонические плиты расходились, не ровен час, как она плюхнется в собственную рвоту и там же захлебнется. — Нет, — просипела с виноватой улыбкой, уже наперед считывая сигналы мозга: организм приказал долго жить, и Очако отключилась. *** В голове кроме гула огня и треска лопающихся стекол не было ничего. Или это так звенело в ушах, глуша любой звук извне? Уравити с искренним и неподдельным стоном мучения открыла глаза. Афтершоки трижды перешагнутого лимита молотили ее по всем нейронам, выламывали кости и выкручивали конечности. Селезенка заныла, желудок просто махал белым флагом, когда она двинулась ради простого поворота головы. — Куда ты, блять, — зрение включаться не торопилось, а уши обломками доносили слова. Но чужую интонацию она узнает из тысячи. Хоть и все произошедшее до пожара казалось бешеным и сумасбродным сном. Реальность у Урараки была с крепатурой по телу, запахом гари и оглушающим гулом огня. Места для целующего ее Бакуго не осталось. — Хлебай давай и отключайся обратно, — пересохших губ коснулся стеклянный ободок стакана. По засохшему, иссушенному языку, все еще хранившему горечь желчи, потекла вода. Очако и рада выхлебать маленькое озерце, если бы вспомнила, как задерживать дыхание, чтобы пить. — Да ебаный рот. Зрение фокусировалось неохотно, пятнами выделяло белый потолок, смазанный темный след, кажется, силуэта и чужую колючку волос. Захлебываясь, Очако уронила голову на бок, позволяя воде вытечь, а себе — подышать. — Ты че, вообще в невменозе? Уравити с превеликим удовольствием бы доказала обратное. Если бы не боль во всем теле, потерянный навык видеть, говорить, глотать. Про мелкую моторику не заикалась даже мысленно, до крупной надо было пережить ломоту в костях. Возможно, надо было остановиться еще на первом сигнале вестибулярного аппарата. Может быть, стоило терпеть до второго. Но третий лимит был точно лишним, о чем не повременило напомнить истощение, хлестким ударом выключая Очако, не позволив окончательно прийти в себя. *** Повторно глаза она открывала бодрее, осознаннее, а самое главное — быстрее. Цель у этого была проста: очухалась Уравити не от того, что отдохнула и восстановилась, а от простого, настолько уже надоевшего чувства подкатывающей к глотке рвоты. Очако перекатилась на бок, разлепляя глаза и судорожно ища хоть что-то. Таз, кувшин, вазу, да хоть стакан — не на пол же. На пол. Ее согнуло в приступе, дрожь взобралась от шеи до самой поясницы, простреливая. Из горла вырвался хрип, мерзкий звук, с которым сокращается гортань и пищевод, и желчь потекла густыми каплями с губ на чистую больничную плитку. — Блядство, — ругнулись откуда сбоку, пинком выбивая из-под кровати утку. Урарака почти благодарно улыбнулась, если бы не повторный спазм, попытавшийся вывернуть и выплюнуть желудок наружу. Оказывается, без Исцеляющей девочки тяжело. И студентам UA очень повезло, ведь трубки капельниц не спасают от попытки организма умереть от нагрузок, которые природой ему вообще не положено пережить. Пискнула кнопка вызова медперсонала, желчь паутиной свисала с губ. Перед носом Очако замерла салфетка и стакан воды, пока она давилась слезами от боли, морального и физического истощения и тотального чувства беспомощности. Она дрожащей рукой утерла рот салфеткой. Стуча об зубы стеклом, опрокинула в себя весь стакан, умоляя желудок не выблевывать хотя бы это. — Спасибо, — обессиленно шептала сухими губами, не в силах выпрямиться и поднять головы, все также повиснув у края. — Да пиздец, Урарака, башкой не думала, когда до такого себя доводила? — перебинтованная рука с трубками капельниц схватила ее за плечо, закидывая обратно на подушки. Теперь Очако видела Бакуго в больничной рубашке, с мокрыми кровавыми пятнами бинтов и где-то белесыми мазками мази по голым участкам рук. Кажется, Джейк его за шиворот вытаскивал из огненного провала двери очередного горящего дома. Вроде бы, за пазухой у Бакуго был обгоревший и хрипящий от дыма кот. В принципе Кацуки от кота далеко не ушел. — А сам? — бездумно вопросом на вопрос ответила Очако, медленно вспоминая хоть что-то, кроме запаха гари, жара огня и бесконечного рыжего зарева. Бакуго отправился в карету скорой одним из первых. Видимо, ненавидя бессилие и ограниченность собственной причуды, с твердолобостью танка пер буквально в самое пекло. Выбивал стекла, вооружившись топором разносил горящие двери и лез в рвущееся к кислороду пламя за кричащими от страха людьми. Пожарных не хватало, баллоны с кислородом подвезли позже, а Кацуки, нахлебавшись угарного газа за четверых, утробно бу́хал на карачках под аккомпанемент ругани Джейка. Больше Уравити его не видела. — А ты дохуя умная, я смотрю? — парень метнул в нее тяжелый взгляд, наполняя стакан воды заново и толкая в ее сторону по тумбочке. Часы за его спиной дотикали до семи утра. Вызванная медсестра все не торопилась объявляться. Хмурая мысль о том, что эта практика уж точно получает сан самой плодотворной, закрепилась в сознании. Очако со стабильностью смертника оказывается в больнице чаще, чем в медпункте Исцеляющей Девочки в свои самые тяжёлые периоды обучения. От подобной статистики даже уже как-то перестало быть смешно. — Ты не знаешь, как там? — не желая меряться безрассудством — у каждого с геройского факультета его завалялось с вагон, а то и пару грузовых лайнеров — Уравити спросила самое важное. — Двадцать домов из тридцати сгорели нахуй до основания. Считай, что от деревни нихуя не осталось. — А жители что? — Живы. Половина обгорела, валяется тут, по соседству, — он кивнул на стену, — другая половина отправились в пункты временного размещения. Мужика, который этот пиздец устроил, уже скрутили и отправили под стражу. Вроде как не человеческий идиотизм, а целенаправленный поджог. Не ебу, Джейк сам нихуя не знает. — Они уже закончили? — Уравити попыталась пошевелиться. Чувствительность ног показалась слишком низкой, и она вяло откинула одеяло, ошалело вылупив глаза на перебинтованные ноги. Глупый вопрос «А как?» застыл в воздухе. Она же не приближалась к огню вплотную, как некоторые. Вроде бы? — У твоего костюма термическая стойкость ебаная сопливая хуйня, — прокомментировал ее взгляд Кацуки, тяжело и с хромотой поднимаясь со стула для посетителей. Задребезжала стойка с капельницами. — То есть... — То есть твой тупой кусок резины тупо расплавило от жара и вплавило тебе в кожу, — раздраженно огрызнулся парень, смотря на Урараку обвиняющим взглядом. — Ты о доработке с первого курса не думала вообще? Ничего не щелкнуло за хуеву тучу инцидентов? Очако растерянно хлопала глазами. Бакуго злился, и злился он на нее. Этот вопрос ладно, вечный, постоянный, неизменный. Но злился он, кажется, за то, что Уравити пострадала. Да, от собственной непредусмотрительности. И все же... «Беспокоится», — не менее ошалело сделал вывод голос разума и еще пару раз перепроверил. За знаком равно в любом исходе замирало одно: волнуется. Переживает. Оттого и сидел, пытался выхаживать, не спал. Так все-таки целующий Очако Бакуго Кацуки не был афтершоковым приходом. Он реально существовал. И прямо сейчас недовольно кривил рот, поминая провалившуюся в очко Сатаны медсестру последними словами. — Бакуго,— дрожащим голоском проблеяла Урарака. — Че? — он обернулся, замерев у двери. — Я тоже рада, что ты в порядке, — слабая, дрожащая улыбка и надломленный голос вызвали у Кацуки только сильнее скосившийся рот. Складка у бровей стала глубже, взгляд — острее. — Ага. Не пизди, щас медсестру приведу. Тебе точно пара лишних литров физраствора не помешает, а то хуйней всякой бредишь, — махнул на нее рукой, поковыляв дальше. *** До прихода медсестры она не дотерпела, проваливаясь в сон в полусидячем положении. Наверняка пускала слюни, потому что проснулась с мокрыми губами и влажным отпечатком подушки. Но на этот раз пробуждение было приятным и с запахом еды, а не удушающим комком рвоты у глотки. Очако, как трехмесячный щенок, услышавший дребезг миски, вскинулась, распахивая глаза, сразу же выискивая источник запаха. Поднос оказался у нее прямо перед носом, весь такой аппетитный, с паром от еще горячей еды, что... — Бабушка Юко, наверное, опять волнуется... — отстраненно подумала вслух, смыкая зубы на ложке с куриным бульоном. — Я ей уже позвонил, — недосоленный бульон почти вылетел через нос. Урарака, закашлявшись, обернулась на голос, пока над коленями дребезжала посуда. Бакуго Кацуки хрустел огурцом, развалившись на кресле по соседству и даже не обращая внимания на девушку. Видимо, стул для посетителей ему надоел. — Приятного аппетита, — прохрипела Очако, у которой вся ложка супа теперь пятнами лежала на белоснежном пододеяльнике. Виновато потерла влажные капли, искоса поглядывая на парня. Тот продолжал наворачивать намного более аппетитную еду, так и не обернувшись. — Не наседай, опять проблюешься, — когда периодичность постукивания ложки о тарелку увеличилась, его величество Динамит подало голос. Очако с набитым ртом только невнятно пробурчала что-то невразумительное. Она и не ощущала, что настолько голодна. Оно в принципе не удивительно — весь ее ужин остался там, на пепелище деревушки. Но рекорд в выхлебывании миски супа она ставить еще не планировала. — Ты сам бабушке Юко позвонил? Откуда у тебя ее номер? — наконец отодвинув вылизанные дочиста тарелки, Очако разрешила себе думать не пузом. — Взял, чтобы отъебалась. И чтобы больше не думала гонять деда своего к зданию агентства, — Кацуки мельком взглянул на настенные часы. — Джейк через полчаса придет. Очако кивнула. Стерильность больничной палаты как-то не способствовала разговору по душам. А набитый желудок навевал только сонливость и желание зарыться носом в подушку. Хотя спросить ей хотелось о многом. Да и сделать чуть больше, чем просто проводить взглядом поднятый перебинтованными руками поднос и спину в больничной рубашке. В маленькой комнатушке туалета Урарака умылась. Впервые взглянула на себя в зеркало и поблагодарила Бога, что не полезла к Кацуки с выяснением градуса их дел любовных (любовных же?). На заплывшую и покрытую синяками мордашку буквально без слез смотреть не получалось. Бакуго бы из жалости, наверное, на все отвечал положительно и ограниченно-цензурно. Туго забинтованные ноги ныли, зудели, прилипший бинт вынуждал в позе раненной цапли стоять у зеркала. Мысль и порыв были откровенно по-идиотски глупыми, но рыцаря Кацуки на горизонте не намечалось, чтобы носить ее на руках. Максимум, что Очако светило — унизительное инвалидное кресло. Последующее опасение шарахнуло по темени и толкнуло дрожащие руки к правой, самой плотно затянутой ноге. А вдруг она под обезболивающим? Что-то же в капельницах было, а если ей больно сейчас, то… Герой Уравити к шрамам привык. Отрешенно считая их если не украшением, то хотя бы доказательством достойной работы и непосильного труда. Девушка Очако ожоговых шрамов, уродующих молодые ноги, боялась в данную секунду больше смерти. Оправдания были тупыми, не выдерживающими никакую конструктивную критику, но повреждений она на себе не видела и, валяясь на карачках у лужи желчи, не чувствовала. Отмазка «я только одним глазком» потеряла свою ценность после одного неосторожного рывка материи. Зуд пропал, сменившись на адскую боль. Ободранные волдыри сочились сукровицей, покрывая влажную и воспаленную кожу. «Дура», — припечатал хриплый голос разума. Спорить было не с чем, поэтому сильнее хромая и держа в руках длинный отмер бинта, Очако шагнула к двери. Обрабатывать и заматывать в туалете было нечем, так что придется по достоинству получать от медсестры. И уж точно от Бакуго. — ...а Урарака где? — глухо прозвучало из-за двери. К Джейку она вышагивала из туалета, как побитая кошка, и с виноватым выражением лица, спрятав за спиной улики в ладошке. — Как себя чувствуешь? — по лицу Айрон Фиста было ясно, что выглядит она еще хуже, чем ожидала. Расправленные плечи опали, брови сбились к переносице, копируя выражение лица недовольного Кацуки. Синюшные мешки под глазами будто бы стали больше. — Нормально, — прокаркала Уравити, придавая своей осанке более уверенный вид, а лицо состряпала поистине героическое. Или нет. — Но вот только… — она качнула рукой с грязным, в желтоватых разводах бинтом, другим концом еще на три-четыре оборота прилепленным к ее щиколотке. Скрип зубов Бакуго звучал поминальным колоколом. Но он сдержал матерные эпитеты, обходясь простым: — Дура? «Да». — Я за медсестрой, — Айрон Фист не сказал ничего, но думал громко и мысли яркой бегущей строкой замерли на лбу: глупо, безрассудно и вообще не подлежит комментированию, потому что слов не находится. Зато у секретаря, оказывается, стоящей за дверью, они точно найдутся, Урарака уверена. — Ханна, лучше не... — едва створка открылась, рыжая макушка женщины уже протиснулась, соколиным взглядом оглядывая всех присутствующих. Как только дошел до Урараки, остроты в нем поубавилось. Очако опасливо вжала голову в шею и бочком поковыляла к кровати. — Тебе нельзя волноваться, Ханна, Бога ради, все с ней в порядке. Просто небольшая случайность. Сейчас медсестра придет и все обработает, — Айрон Фист придерживал вошедшую женщину за плечо, кивая в сторону неровной, кособокой улыбки Уравити. Бакуго в сторонке от всей вакханалии сдерживал за зажеванной губой ругательства, садясь на кресло и закрывая глаза рукой. — Урарака, зачем? Тебе, что, врач не сказал ничего не трогать? А если ты заразу какую занесла? — Ханне было совершенно индифферентно на какие-либо слова своего мужа. Она шустро процокала до девушки, поправляя наброшенный на плечи халат и придерживая Очако за локоток. — Джейк, чего ты стоишь? Где медсестра? Уравити осторожно, оттопыривая оголенную ногу, опустилась на кровать под давлением женских рук. Ловким и крепким движениям секретаря было трудно противостоять. Очако бы и рада что-то ответить, да вот только медсестру она в глаза не видела, как и врача вместе со своими предписаниями. Поэтому просто покачала головой. — Нет? К тебе врач не приходил? Джейк! — гаркнула вслед широкой спине мужчины, пока дверь еще не закрылась за вышедшим Кацуки. — И врача сюда! Я им устрою! Урарака поморщилась от оглушившего ее окрика прямо в ухо. — Я просто не знала, какой масштаб повреждений. Испугалась, что если я под обезболивающим, то почему так болит и тянет. Ну и… — кивнула на голую ногу, которую Ханна с внимательностью вивисектора разглядывала, поджав аккуратно подведенные губы. — Это было очень глупо с моей стороны, — покаялась Очако, надеясь избежать гнева человеческого (женского). — Не волнуйся, Урарака. Конечно, ты пришла в себя, вся в бинтах, вокруг никого, что происходит, не знаешь. Вопиющая халатность. Ничего-ничего, — Ханна с мягкой улыбкой похлопала ее по плечу, поднимаясь перед зашедшей медсестрой. И улыбка у нее, как только за хрупкой фигурой девушки появился мужчина во врачебном халате, потеряла всю нежность. Кажется, Джейк, приведший весь этот консилиум, за их спинами мотал головой, взглядом умоляя: не надо. Но его любимая жена уже набрала воздуха в грудь. *** Заслуженные ремарки и указания на огрехи получили все. Даже Джейк, который попытался успокоить горячо вталдычивающую что-то главной медсестре Ханну. Но ногу Очако споро перебинтовали, предварительно размочив в дезинфицирующем растворе, осмотрели, о самочувствии опросили и быстренько ретировались вон. Наверное, больше в ее палату не зайдут, пока секретарь не покинет здание больницы. Довольная наконец-то качественно выполненной работой Ханна опустилась в кресло у больничной койки. Педантично поправила на Урараке одеяло, кивая своим мыслям. — Тебя хоть здесь кормили? — Да, Бакуго принес куриный бульон, — легкая морщинка залегла у лба, и женщина сморщилась, как от приступа мигрени. — Отвратительная больница. Надо было перевезти вас в городскую, а не оставлять в этой. Зря я поверила Джейку, что в одноместных палатах за вами будет лучше уход, — Ханна вздохнула, складывая руки на животе. — Если хочешь, я подпишу документы, и мы отвезем тебя в больницу в Осаке. Очако бы и рада обнаглеть, но больше неудобств доставлять не хотелось. Особенно беременной женщине, которой бы в декрете сидеть и чаевничать на каких-нибудь медитациях, а не гонять врачей с медсестрами. — Не надо, все в порядке. — Ну, может быть, после моих настоятельных просьб вспомнить о клятве врача, они начнут работать. Но если что — звони. Мне или Джейку, — секретарь отвлеклась на завибрировавший телефон. Быстро напечатав ответ, она поднялась и смахнула с пододеяльника Очако несуществующую пыль. — Документы о выписке Бакуго подписаны. Пока Урарака с трудом осмысливала сказанное, ведь мозг буксовал и отказывался понимать услышанное, секретарь что-то быстро чиркнула на блокноте у прикроватной тумбочки. — Адрес больницы, если твои родители захотят тебя навестить. Больше ничего с себя не снимай, не сковыривай, не отдирай. Иначе ты тут не на два дня задержишься, а на всю неделю. Челюсть у Очако отпала еще на фразе о выписке Бакуго. Когда длительность ее пребывания неожиданно обещала увеличиться, ничего, кроме жалостливого взгляда на женщину, Урарака из себя выдавить не смогла. — Позвать Бакуго попрощаться? Дверь открылась, освобождая Ханну от ответственности. Кацуки стоял, подпоясанный привычными джинсами и сменивший больничную рубашку на футболку, пока придерживал женщине дверь. — Бакуго, — проблеяла Урарака, задохнувшись от странного чувства неожиданно нахлынувшего одиночества. — Че? — парень остановился около ее кровати, засунув руки в карманы. — Тебя уже выписывают? А я? — Тебе тут под капельницами лежать минимум до завтрашнего обеда. А раз ты додумалась содрать бинты с ожогов, то будешь замотанная до ушей тут лежать и в смирительной рубашке. Ниче умнее, блять, не придумала? — он смотрел на нее остро, недовольно, пожевывая нижнюю губу. Очако откинула одеяло, пытаясь на ощупь надеть тапочки, продолжая выдерживать взгляд парня. Она нормально себя чувствует! И под бинтами ничего экстраординарного, простой ожог, так врач сказал! Ложь, конечно. И Кацуки все ее так и не произнесенные аргументы со лба читал, медленно осматривая ее от слоев свежих бинтов до обновленной мази на локтях. — У меня, в отличие от тебя, костюм выдерживает любую ебейшую температуру. И изнутри, и снаружи. Так что отлеживайся и мойся в мазях, раз о себе подумать тогда не догадалась. — Но... Но... "А как же мы?" — первая обидная мысль уколола за темечко, ведь Урарака обещала себе немножко оклематься и, скромно присев на уголок кровати Кацуки, поговорить. Или потрогать. Или даже подержать. "Я не хочу отлеживаться в больнице, пока вы там работаете", — вторая впечаталась в подкорку, вынуждая прикусить губу и затолкать самоуничижительные фразы поглубже. Бакуго прав, тогда она о себе не думала ни секунды. Вспомнила о том, что у нее организм живой, и она составом из металла и проволоки не отличается, только на третьем лимите, когда уже игнорировать крики мозга о помощи не получалось. — Что "но"? У всего есть последствия, Урарака. А от Исцеляющей девочки тебе давно надо было отвыкнуть. Теперь привыкай к нормальной, заложенной, сука, природой регенерации. Может быть, хоть так башкой думать начнешь, — он зачесал отросшие волосы назад, каждый раз с недовольством ощущая обгоревшие пряди. И, поведя плечами, все еще покрытыми коростами и пластырями, сделал шаг назад. Да вот у Урараки, окончательно потерявшей веру в то, что она хоть что-то в своей жизни контролировать может, были другие планы. Вцепившись в край футболки, девушка медленно, осторожно поднималась на ноги, не давая Кацуки отступить. Запуталась в тапочке, судя по треску и боли в дернувшейся ноге, ободрала бинт об винтик в кровати. Но настырно и твердолобо стояла на своем, не отпуская Кацуки и не давая ему закончить на этой ноте разговор. — Ты, блять, издеваешься? Реально тут на неделю прописаться решила? Что за хуйню ты устраиваешь? — со злостью прокомментировал и оступившуюся Очако, и разорванный виток бинта, но все-таки обернулся. Склонился ближе, напирая и закрывая обзор на все вокруг. — Ты же будешь ко мне приходить? — в голове у Очако здравого не осталось ничего: уже получила недовольный взгляд от перебинтовывающей ее ноги медсестры; что-то подсказывало, что словит еще и от врача, когда Ханна уйдет из больницы; наказание в виде минимум суточного пребывания здесь в одиночестве. Наверное, хватит на сегодня чего-то, где она не властна. Пусть хоть понятный и относительный в своей простоте Бакуго еще немного погреет ее крамольную душонку. — Если ты будешь и дальше считать, что бессмертная, я тебя в дурку упеку, к мягким стенам, — Кацуки одной рукой обхватил ее щеки, сжимая пальцы и дыханием шевеля ресницы. — Тебя самого Джейк тащил до скорой помощи, — сварливо пробормотала Очако, сильнее вцепляясь в его футболку. — Не зли меня, блять. Я не доводил себя до такого состояния, чтобы восемь часов валяться в отрубе с перерывами на поблевать, — его голова становилась все ближе и ближе, мысли у Урараки — все глупее и безумнее. Как и улыбка, исковерканная сжимавшими ее щеки пальцами. Вторая рука смелее вцепилась в футболку где-то у парня на груди. Под костяшками ощущалась здоровое, крепко отбивавшее ритм сердце. Какое-то микродвижение мимики, его она упустила за разглядыванием радужки чужих полыхающих глаз, и Бакуго разжал руку, опуская ее на плечо. "Кажется, у него дрогнули брови", — невпопад думала Уравити, на носочки приподнимаясь, чтобы Кацуки вниз не тянулся. За смазанным касанием губ столкнулись зубы; явно имеющий более глубокие претензии, чем просто константную злость, парень впивался ей в рот, что-то пытаясь донести так. Но Очако не понимала, да и считывать не хотела, продолжая широко улыбаться в поцелуй и тянуться к колючим волосам. — Ты меня, блять, так бесишь, — пробурчал Кацуки, отрываясь от нее и выпрямляясь. Девичьи руки из своих волос он убирал под аккомпанемент протестующего мычания, потому что Очако хотела к нему прилипнуть и из больницы катиться на его спине. Сердце где-то под горлом заходилось, пока Бакуго утомленно вздыхал, позволяя Урараке обхватить его поперек спины. Когда его подбородок упал ей на макушку, зашкаливающий пульс затормозил, пропуская удар в надежде, что время остановится. Не остановилось. — Я не буду таскать тебе харчи Юко. Жри больничные, твоему желудку полезнее будет. Узнаю, что опять хуйню выкинула — предложу Ханне привязать тебя к кровати. Поняла? — Оно само как-то получилось, я не специально! — Урарака запротестовала, когда под носом, жадно впитывающим запах порошка, оказалась прослойка из воздуха. Бакуго отстранился, убирая ее руки со своей спины и оглядываясь на дверь. — Потому что это самое тупое, что ты только могла сделать. Еще вопросы? — поджатые губы хотелось разгладить. Складку у переносицы — расправить касанием пальца. Очако закатила глаза. Ну прав, да, контраргументировать нечем. — Я же не видела, что со мной было. Помнила только, что... Словами собеседника: хуево было так, будто трижды сдохла и еще под грузовиком неудачно полежала. — Поэтому ты, блять, тут и остаешься еще на день, а то и больше, — Бакуго окончательно ее от себя отлепил, замирая на приличной дистанции. — А принесешь мне шоколадку? — хотелось ей, конечно, чего другого и подольше. Как жаль, что персонал больницы и Ханна с Джейком навряд ли оценят. — Ты, блять, чем слушаешь? Нет. — Ну хотя бы моти... Или тайяки бабушки Юко. — Хлебай суп и не ной. Тебе полезно. Один поцелуй с поджатых губ она украла. Сухо коснулась уголка, морщась от натянувшихся бинтов, едва потянулась повыше. — Ты, блять, че, еще и по голове получить успела? — прокомментировал ее повышенную тактильность и снова потянувшиеся к его лицу губы, но останавливать не стал. Напоследок, откровенно прощаясь, прикусил ее губу, языком зализывая и внутрь проталкиваясь. Когда за дверью стало достаточно шумно, чтобы вспомнить о времени, Урарака первой оторвалась, бухаясь на кровать и с ошалелой улыбкой потирая лицо. Ладно, теперь она согласна остаться здесь еще на сутки. Бакуго, застывший изваянием над ней, ее, конечно, не уговаривал, но Очако с этим справилась сама. — Передай бабушке Юко, что со мной все в порядке, и что завтра я уже буду ужинать у нее! — попросила у сгорбленной спины, на что получила только глухое «ага».